Автор: Миттас, mittas@ruslash.net
Название: Сцены семнадцатого века
Глава II. Стрелецкий бунт
Глава III. Нарва
Рейтинг: NC-17
Внимание! Авторские права зарегистрированы.

Глава II. Стрелецкий бунт

Москва - Преображенское. 1698 г., декабрь.

- А посторонись-ка государь, - дерзко крикнул стрелец, тряхнув русыми кудрями. - Здесь я лягу!
Орлову глаза заволокло огнем, уши натяжным звоном. Не помня себя, он шагнул к плахе, люди расступались перед ним. До царского кресла было всего ничего, наискосок напротив - и Петр ждал, когда Алешка ударом топора окровавит себе руки и тем докажет свое верноподданичество.
Меншиков стоял на студеном ноябрьском ветру под остро секущей ледяной крупой в одной рубашке кумачового цвета, смотрел на него из-под полуопущенных век бледным взором, странно сонный, и не замечая того, поигрывал топориком.
Он видел только русую голову, волосы, почти алексашкины, тусклым золотом отливали, на темной шее вздувалась жила.
И что-то порвалось в нем раз и навсегда, точно от души отступил некий заслон, и открылись ожигающие чистым огнем врата, душа хлынула и затопила его самого до краев.
Орлов взглянул в ясные алексашкины очи, до звона светлые, бессмысленные, недвижные. Ответа в них не было. Топор в руках Меншикова тоже замер.
Он отступил от плахи и медленно качнул головой, с тихим, почти смиренным вызовом покоряясь своей участи.
- Возьми топор, - с гневным, испуганным - за него - напором брызнул Лыков ему в ухо горячим шепотом. - Руби!
Орлов качнул головой еще упрямее и кинул взгляд на Петра. У того дернулись, поехали скулы, отрывисто, хрипло он спросил - голосом, слегка придушенным:
- Что стоишь, Орлов? Второго пришествия ждешь?
Кругом вздрогнули, а на Орлова как столбняк напал, не дыша, он смотрел на царя, не мигая, не отводя взгляд. И тишина стояла ветреная, жестокая. А - не отводил он взгляда, и ступить не мог.
Петр вдруг усмехнулся синими от холода губами и сказал что-то вполголоса. Никто не понял сказанного не по-русски.
Потом резким, мучительным голосом рявкнул, махнув рукой солдатам:
- На съезжую!
И Орлову, не глядя на него:
- Мне урок - не грей змею под полой. Не будет тебе пощады, упрямец!
И, приподнявшись, вцепившись руками в подлокотники, плюнул в его сторону.
Солдаты скрутили Алешку - он как неживой стоял - и уволокли сквозь тесный, расступившийся и вновь сомкнувшийся гвардейский строй, ограждавший площадь, в сторону Преображенского.
Петр, закидывая головой все чаще, крикнул вдогонку:
- Пытать!
Задергал щекой, выкатил глаза, как кукла заведенная, все повторял:
- Пытать! Пытать, доколе не сознается!
Меншиков выронил топор - чуть не себе в ноги, подошел к нему, сжал больно за плечо, предчувствуя его приступ.
Когда оторвал глаза от дикого лица Петра, исказившегося судорогой - все смотрели на них как чужие.
Воронье граяло - полнеба заслоняло - от храма до храма, темной, отливающей сталью тучей, откуда столько взялось - словно незримый пастырь сгонял их со всего поднебесного мира на золоченые кресты, крутые купола, покатые крыши.
"А ведь помрет вдруг - как то воронье, слетятся терзать" - проскользнула стремительной змеей горячечная мысль.
Петр как перетянутый канат был, но пересилил себя, сдержался и сбросил руку Алексашки, постепенно обмякая.
Меншиков отступил. Внутри него колотилась неостановимая дрожь, частыми молоточками отзываясь в висках.

Ночью, накануне казни, еще темно было совсем - Васька Лыков с двумя своими холопами по бумаге, подписанной неторопливой рукой князя-кесаря, вынесли бесчувственного Алешку на бараньем тулупе из третьего застенка.
Пахло студеной сыростью, ветер до костей доставал, каркали по-жабьи невидимые вороны в гуще голых веток.
Шепотом переговариваясь, долго прилаживали обмякшее тело, как положить - на живот иль на спину - кнутом был изорван спереди и сзади до живого мяса.
- Клади уже, - грубо, сквозь зубы сказал Лыков, - что толку ворочать, все едино - живого места не сыщешь. Ехать надо - неровен час, возвернут, все пропадем.
Орлова положили на живот, укрыли с головой и повезли в Москву, в дом Лыкова - по славной столбовой дороге, мимо телег со стрельцами.
Васька Лыков головой рисковал. Дядья его, даром, что он с ними не знался, по делу Цыклера проходили, один был четвертован, другой бит кнутом и сослан.
Да люб был его буйной, темной душе непоклонный цыган.
И Меншиков знал, к кому послать фальшивый - сомненный - лист, кого попросить вызволить Орлова из застенка.
Да и Ваську вроде под топор не подвел - прискакал посланный солдат-мальчишка в Москву заполночь, привез приказ, на словах ничего не передавал. Подпись Ромодановского в наличии, все чин по чину - сколько караулов миновали, как ключик сказочный, пропуск давала.

Орлов долго лежал в беспамятстве и после того времени не помнил. Ходила за ним бабка травница. Лыков говорил, что в беспамятстве исходил криком, просился в табор, словно боялся умереть в тесной комнате с низкими потолками, не под вольным степным небом.
А как он вынулся - никто толком не знал и ему не рассказывал. И Меншиков молчал, возводя на него ясные глаза.
Однако все говорили ясно, что Петр, когда волнения и ужасы злосчастной осени улеглись, и сам он отошел понемногу, сильно сожалел о том, что погубил в порыве кровавой злобы невинного, и когда открыли ему, что Орлов чудом избежал бесчестной кончины, обрадовался и вознес хвалу Господу, что всем отмеряет справедливо по заслугам их.
И не медля, поехал в дом Лыкова, и долго стоял в низком покое, слегка пригнув голову, и смотрел на метавшегося в бреду Орлова.
Потом тихо вышел и в сенцах молча ткнул сухими губами в лоб томящегося в безвестности, ожидая его, Лыкова.
В тот же день вечером приехал Меншиков и всю ночь просидел у постели, подавая питье и влажной тряпицей обтирая смуглое тело, полыхающее жаром, покрытое испариной и едва затянувшимися шрамами.
И пил непрестанно крепчайшую злую водку, настоянную на жгучем перце и травах по рецепту Никиты Лыкова, горчайшего питуха, известного на всю Москву.
Накануне лил ледяной дождь, бились голые ветки в маленькое, низко посаженное окно. Как жарко ни топили, комнатка к утру выстывала, шрамы нестерпимо ныли, Алешка мерз и жаловался на холод.
А тут объяло его блаженное тепло, и боль послушно улеглась. Он открыл глаза, увидел тесную комнату. Серенький свет струился тихо и благодатно: ровное небо изрезано темными ветками, гнущимися под тяжестью выпавшего вечером снега.
Алексашка спал неслышно рядом, осторожно приникнув к нему худым телом, источающим тепло и успокоение. Под густыми ресницами залегли тени, рот изредка подергивался во сне, и веки вздрагивали.
Ладонь его - на пальцах светлые следы от колец - лежала на груди Орлова, на сердце, просунутая в раскрытый ворот.
Орлов смотрел на его лицо, и память медлила возвратиться к нему и придавить горькими воспоминаниями.
Однако до самой смерти, как ни старался он изгнать из сердца горечь обиды, не мог. Все смыло милосердное в своем равнодушном, неизбежном течении время - и унижение и нечеловеческую боль пытки, звериные вопли истязаемых и казнимых стрельцов, вой стрелецких женок и детей, гнетную тоску страха.
Но не мог он забыть сквозной взгляд Меншикова, то, как Алексашка отвернулся, не сказав ни слова, и шагнул, выпрямляя надменную спину, на свое место позади царского кресла.
И простить не мог.

©2003-2004 • Миттас

назад