Автор: Миттас, mittas@ruslash.net
Название: Сцены семнадцатого века
Глава III. Нарва
Глава IV. Возвращение
Рейтинг: NC-17
Внимание! Авторские права зарегистрированы.

Глава III. Нарва

Нарва. 1700 г.

Осенний дождь поливал нескончаемые обозы, понурых лошадей с развившимися гривами и замерзшими ушами, людей от мала до велика, и солдат, и офицеров, высветляя воздух равнодушным звоном. Глазам и душе было больно от чавканья грязи и глиняного неба.
Алексей вел отряд в деревню на постой. До деревни было еще верст, а они прошли сегодня уже.
Он мерно покачивался в седле. Чавкали солдатские опорки. Вчера Алексей с усталой злостью поклялся себе дознаться, кто поставляет сапоги, которые разваливаются через неделю.
Он замерз и уже не делал попыток согреться. Весь он был покрыт ледяной коркой, неизбежной как этот день, на лице корка грязи, налипшая паутина. Солдаты отводили глаза, когда встречались с его волчьим взглядом.
К нему подскакал денщик, одиннадцатилетний Лукашка. Вытянувшись зайчиком, показал негнущейся, в сизых разводах от холода, ладошкой в степную даль:
- Еще версты полторы, Лексей Петрович. Я по карте сверял. Вон, видите? Дымок курится.
- Не вижу, - отрезал Орлов.
Он и правда не видел ничего в размытом горизонте. Кругом была только поблекшая трава и грязь. Лукашка захлопал ресницами и сжал губы.
Алексей тяжело поглядел на него:
- Рукавицы где?
Лукашка опустил глаза и заинтересовался поводьями. Орлов со скукой дал ему по уху. Лукашка покачнулся в седле и сжал губы еще сильнее. Алексей, не глядя, снял перчатки и протянул. Перчатки обиженно выдернули.
- Волю взял, - сквозь зубы процедил Орлов и подытожил. - Сукин сын. Мот. Увижу карты - без ушей останешься.
Упомянутые уши запунцовели, Лукашка упорно молчал. Алексей подхлестнул коня, и тот вяло припустил по дороге, выбрызгивая на солдат задними копытами.
Лукашка запоздало вышептал вслед хозяину:
- Я их потерял… а в карты и вовсе…
Когда они наконец дотащились до деревни, Орлов оживился по долгу службы. Заметался черным вихрем меж телег, заорал, заругался. Люди, перепуганные своим озверевшим офицером, тоже заметались. Собаки, словно взбесившись, взлаивали на разные лады, вертясь волчками под ногами солдат.
Подслеповатые избенки выражали только немой ужас, затаив в своих недрах сирых обитателей. Загорелись тонкие лучины, потихоньку повылезали мужички.
Орлову отвели самую богатую избу, постелили в горнице тулуп. Хмурый Лукашка с покрасневшим ухом приволок курицу. Курица орала, предчувствуя конец.
Алексей сел на постель, ссутулился, отстегнул шпагу, обвел взглядом горницу, хозяев - недобрую приземистую бабу, замурзанных ребятишек, лысоватого мужичка с повадками неопохмелившегося лешего. Они застыли безмолвными изваяниями, ничего не говорили, лишь смотрели на курицу в руках Лукашки. Орлов помолчал, чувствуя наваливающуюся многодневную усталость, брезгливо скривился и тихо приказал:
- Отпусти.
- Лексей Пет…
- Пусти!
Лукашка со злостью швырнул курицу на земляной пол и вышел из избы, нарочито громко топоча. Курица мгновенно замолчала, шлепнувшись на землю, и деловито засеменила под лавку.
Орлов, не раздеваясь, повалился на лавку, ткнулся лицом в кисловато пахнущую ржаным хлебом овчину и застыл.
В стенку стучал дождь. Жесткий обшлаг язвил щеку. Свело челюсти. Опять...

В тот день он вернулся из долгой бесполезной разведки. По желтому свету под неиссякаемым дождичком прошатался он с десятком солдат весь день. Доложил начальнику о встреченных зайцах и бродягах.
В палатке на столе, покрытом красным персидским ковром, пробитом и опаленном во многих местах, его ждали чуть теплые щи в закопченном горшке. Лукашка расстарался.
Соломенноволосый, перемазанный Лукашка спал в углу на кошме, свернувшись калачиком под кафтаном.
Алексей ел, не замечая вкуса, навалившись на стол грудью и локтями, проталкивая сквозь зубы деревянную обкусанную ложку. Мокрый вьющийся чуб падал в ложку. Он только поводил недовольно головой.
Из зябкой темноты послышались шаги. Со входа откинули полог.
Пламя свеч в шандале, стоявшем на углу стола, заколебалось от ветра.
Алексей исподлобья взглянул.
Меншиков мягко ступая, возник на пороге, в необъятном алом плаще, с плеч до пят обливавшем его сотнями долгих огненных струй.
Кутаясь в плащ, с насмешливой улыбкой на устах спросил:
- Не спишь, Алеша?
Орлов, не отвечая, смотрел на него мрачным взглядом.
Меншиков, брезгливо откидывая носком сапога всякую дрянь, пробрался к столу, сел, отломил кусочек хлеба.
- Ты был у Петра? - спросил Орлов.
Меншиков кивнул, смахивая в ладонь крошки со стола.
- По делу али так?
- Так, - прервал его Алексашка, поднимая глаза и вызывающе дрогнув верхней губой.
Алексей дернул головой и замолчал, продолжая есть.
- Зануда ты, Алеша, - ласково и спокойно сказал Меншиков, погодя, - ей-богу, хуже не сыщешь.
Орлов вскинулся. Скулы его устало, зло острились.
- Доколе терпения моего хватит - ждешь? Ради чинов и б..ю стать не побрезгуешь?!
У Меншикова посветлели глаза.
- Ну? - то ли вопросительно, то ли угрожающе сказал он, выпрямляясь на стуле.
Орлов вдруг сник.
- Ладно… попомни мои слова - судьбы своей не минуешь.
У Алексашки от мгновенно накатившей ярости запрыгали губы:
- Ты!.. Ты, что ли, судьбу мою знаешь?… Мне волчком вертеться вечно… зверь он… аль тебя он дубиной не обхаживал?!
- Не кричи, разбудишь, - Алексей глазами указал на заворочавшегося Лукашку.
Меншиков рванулся со стула, за шиворот вздернул мальчишку на ноги:
- Пшел к черту! - крикнул, ощеривая ровные острые зубы.
Лукашка ошарашенно заплакал, не попадая со сна в рукав кафтанчика.
Орлов вскочил, схватил Меншикова за грудки:
- Не трожь мальца, он и так ломаный!
Глаза Алексашки цвели голубоватым холодом. Орлов отступился.
- Выдь, Лукаша, - сказал он денщику и бросил ему сапоги.
Сдавленно всхлипывающий Лукашка выбрался из палатки, попутно запутавшись в пологе. Вновь метнулось неверное пламя свеч. Что-то темное и скорбное заколыхалось вслед за пламенем в ночном осеннем воздухе.
Меншиков молча ждал, кусая ноготь, - и словно не понимал беды, что дышала и плакала голосами Лукашки и дождя.
Алексей скрипнул зубами. Меншиков продолжал молчать.
- Саня, - тихо позвал Орлов, - ну… брось.. иди ко мне…
И сделал шаг в его сторону.
- Не подходи ко мне, - прошипел Меншиков с давней выношенной злобой, - Рубашки кружевные с краденых денег носишь, мною краденых… Воистину потом кровавым мне те рубашки достаются!!
Орлов тяжело смотрел на него некоторое время, потом побелел, часто задышал, содрал с плеч кафтан, рубашку, будто ядом напоенную, и швырнул ее в лицо Алексашке.
В ярости швырнул в сторону табурет, толкнул стол. Стол рухнул в тяжелых складках ковра. Тяжко загремел шандал, зашипели погасшие свечи, рассыпая искры среди глиняных черепков.
Алексашкины волосы золотисто блеснули в последнем всплеске света.
- Я тебе как девка площадная. Захочешь - приласкаешь, а захочешь - кнутом прогонишь. Не будет этого, - сказал Меншиков в наступившей темноте.
Молчали долго и дышали жарко оба. Дождь выбивал дробь по туго натянутому полотну. Лукашка всхлипывал за тонкими стенками.
Потом застучали каблуки, кованые, точеные. Меншиков вышел. Трепыхнулся полог, мелькнула тень в лунном свете, и ветер подогнал темное облако, все погасил. Орлов долго стоял в кромешной тьме, ошарашенный. Потом засмеялся хрипловато, позвал Лукашку и стал искать на ощупь свечи на полу.

Ветер гудел, взвиваясь к замерзающим звездам в прорывах дымящихся облаков. В пустоте ночной шагал Меншиков, без дороги. И кипела в нем бессильная ярость, оттого что Петр ударил его сегодня по лицу при генералах, и заухмылялись лизоблюды князья. Оттого что не поймет Орлов никогда вкуса власти и золота, не поймет страхов неминучих. Только и достанет, что мучаться нелепой ревностью.
Он налетел на кого-то со всего размаху и схватился, ругаясь, за пистолеты.
- Кто?! Почему пароль не кричишь, как положено?!!
- Виноват, господин поручик, - ответил неторопливый окающий голос с развальцем. - Темень, дери ее.
- Кто таков?
- Тихон Осипов, гренадер пятой роты, господин поручик.
- Драть тебя, сукина сына, нещадно… Куда забрел-то я?
- Да вот палатка ваша, напрямки два шага…
- Не вижу ни х…я, доведи.
Гренадер осторожно взял его за рукав, чтоб проводить. От него дохнуло чесноком. Меншиков поежился, только сейчас почувствовав, что промок.
Они зашли в меншиковскую палатку. Алексашка скинул плащ, зажег свечу, снял перевязь. Обернулся.
Тихон Осипов стоял в неловкости, не знал, куда себя деть среди дорогих ковров. Меншиков посмотрел на него пристально. Парню лет двадцать, коломенская верста, глаза ореховые, круглые, с мужицкой хитрецой.
- Ну, чего стоишь? - резко, раздраженно спросил Меншиков.
Гренадер хлопнул пушистыми ресницами, румянец яблочный во всю щеку взошел на лицо.
- Дурак, - сквозь зубы сказал Меншиков. - Раздевайся.
И сухими пальцами загасил свечу.

Под Нарвой Меншиков видел Орлова только раз - когда объезжали с Петром войско.
Свободные ночи он проводил с Тишкой, пил водку и творил немыслимое в темноте.
Но и когда лежал подле утомленного спящего аманта - одиночество жгло его неотступно. Он бы рад был забыться в кромешной сече, опьянеть от выстрелов и крови. Да Петр ускакал неожиданно в Новгород - строить укрепления, готовить новые войска.
И когда хриплый от усталости и скачки голос гонца разбудил их вестью о поражении - Меншиков, забыв обиду, стал терзаться тревогой об Алексее.
Скоро по всем путям и весям начали стекаться к Новгороду остатки непутевых рекрутских войск. Шли строем и поодиночке, брели, сбиваясь кучею. Мало-мальским порядком отличались лишь редкие обозы с ранеными.
Едва выдавалась свободная минута - день ли, ночь - он ездил на заставы, с незнакомым ему ранее ужасом вглядывался в лица раненых на бесчисленных обозах.
Даже, когда подошел Преображенский полк, Алексашка не нашел его. И никто ничего не знал, не видел - будто живой человек канул в бездну.
А Меншиков все ездил меж обозов, не замечая нелепия своего алого плаща и бархатной шляпы среди опаленных порохом лохмотьев солдат, грязного снега и грающего воронья под сизым зимним небом.
Не мог он встретить Орлова без роскоши и великолепия. Пусть не думает Алексей, что Меншикова заботит его судьба.
А сердце все сжималось, и не было ему облегчения.

Жеребец устало ступал избитыми копытами по обочине расползающейся дороги и изредка встряхивал безнадежно головою.
Меншиков возвращался к городской заставе после бессмысленных звериных метаний - меж небом и землей, по дорогам, проселкам, колеям, обочинам.
Тупо смотрел под ноги своего коня, покачиваясь в седле. Он устал и измучился уже на много дней вперед.
Давно уж снял он маскарадный плащ и широкополую шляпу - ездил теперь в преображенском кафтане и полушубке настежь. Как ни крепился, томление черное, вязкое, затягивающее легло меж насмешливых бровей складкой, на губах печатью, в глазах удивленной тоской и немым предчувствием.
Обоз тянулся мимо. Меншиков ничего не слышал, не видел. В глазах его все плыл, покачиваясь, грязный мешаный снег, мелькали копыта лошадей. В ушах плавился жгучим стыдом Алешин голос, глухой, звенящий беспредельной гневной силою…
Колючие ветки царапнули его по сапогу. Алексашка вздрогнул, потянул поводья, поднял голову.
Обоз почти весь проехал, тащились последние телеги. Меншиков рассеянно скользнул глазами по одной из них. В ней лежал один только человек. Скользнул глазами по грязной соломе, драной рогоже, прикрывающей раненого, по перевязанной его голове, и уже собирался отвернуться, как вдруг понял, что это - князь Василий, Васька Лыков.
- Васька, - крикнул Алексашка, рывком подскакивая к телеге.
Впился взглядом в побуревшие волосы, осунувшееся лицо, запрокинутое в солому, в руку, намертво примерзшую к краю телеги.
- Васька, ты жив?! Васька, глянь на меня…
Лыков открыл глаза и Меншиков осекся от их предсмертной пустоты. Долго он смотрел сквозь Меншикова, потом, пошевелив губами, просипел:
- Продали, сучьи дети, нас…
- Кто?
- Как котят слепых перебили… Митьку Летягина, Зотова Николая… ах, какой барабанщик был…
- Васька, - сказал Меншиков, втягивая в ноздри колючий, как ядреный табак, воздух, - Васька, где Орлов?
Руки у него не держали поводьев, конь отходил от телеги боком, похрапывая.
Лыков перекатил голову по соломе. Долго молчал. У Меншикова жаркая дурнота подступила к горлу.
- Мальчонка его со мной ехал… потерялся по дороге, - просипел Лыков. - Сказывал - Лексей солдат держал до последнего. Они же его и зарезали, как шведы подступили.
Меншиков натянул поводья. Конь остановился. Телега, покачиваясь, удалялась от него.

Меншиков пошатнулся в седле, припал к шее жеребца и застонал страшно сквозь зубы.
Открыл глаза, откинулся. Ничего не увидел.
Кромешный мрак стоял в его глазах, закрывая горизонт, дорогу, небо и землю. Крикнуть бы, да содрогнувшаяся немым ужасом душа ничего не исторгала из себя.
Он не помнил, как добрался до монастыря, как сполз с лошади, как хлопотал перепуганный денщик. Очнулся он только в келье, что отвели ему под житье.
Было тихо. За решетчатым окном прыгал толстенький воробей. Небо было ровное, серое, деревья белые.
Меншиков стоял у стола, выскобленного дочиста, опирался на столешницу рукою.
Со двора слышалась обычная суета.
Алексашка наморщил лоб, медленно оторвал руки от стола и крепко потер лицо. Сквозь пальцы взглянул бессмысленно в никуда. На спинке дубового монастырского стула висела рубашка тонкого полотна с дорогими кружевами на воротнике и манжетах. Та самая - дареная им Алексею.
Меншикова толкнула непонятная сила, боль расширяюще, медленно вплыла в сердце.
Он ахнул, и ноги, как глиняные, подогнулись. Упал на колени, сорвал рубашку со стула, зарылся в безжизненную ткань лицом и замотал головой, отчаянно сопротивляясь.
- Нет, - шептал он, изумленный все растущей огненною болью. - Нет.
Как железом сдавило голову.
Меншиков вскочил, метнулся к окну, от окна назад к столу. Боль все входила в сердце, не было ей предела. А сердце - умное сухое расчетливое сердце Алексашки - разбухало в груди, готовое лопнуть.
Алексашка стукнул ногой в дверь - вскочил денщик.
- Водки, - просипел Меншиков, не глядя - чтобы не выдать себя.
Денщик забормотал что-то. Алексашка вытолкнул его в темень коридора.
С первого глотка сердце разорвалось, и горячая мука разлилась по всему телу. Чем больше он пил, тем яснее становилось в голове и тише в келье. Всю долгую зимнюю ночь он пил, пел, разговаривал громко. Швырнул рубашку в огонь, и, обжегшись, выхватил почти нетронутую. Лишь кружева на одной манжете лизнули радостные злые язычки.
Под рассвет Меншиков рассек висок о край стола и наконец сомлел.
А на заутрене монахи, округляя глаза, шептались о том, как всю ночь страшный, не то человечий, не то волчий вой раздавался в монастыре. И поговаривали, что сгинувший лет двести назад в подвалах смертоубийца воскрес, почуяв Антихриста…

©2003-2004 • Миттас

назад