ГАБРИЭЛЬ
(Повесть о демоне и горсти хрусталя.)

АВТОР: Сара
БЕТА: Daria

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: немножко Драко, немножко Снейпа, и еще много кого понемножку, но в основном новые персонажи ;)
РЕЙТИНГ: PG-13
КАТЕГОРИЯ: general
ЖАНР: Фэнтези, наверное. И еще немного юмора и серьезности.
КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: исходя из вышеописанного - всего по чуть-чуть. А вообще, фик отчасти об истории магии в том мире, и об одном из примеров того, к чему эта история привела.

АРХИВИРОВАНИЕ: для размещения фика на других сайтах или в архивах спрашивайте разрешение автора.

ДИСКЛЕЙМЕР: Большая часть героев не моя, а другой части героев без этих, наверное, не было бы.

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ АВТОРА: фик был задуман еще осенью 2002-о года, и все факты и события описаны на основе первых четырех книг Роулинг. Информация пятой книги не учтена.
Конструктивной критике буду всегда рада :)





Пролог.

In me thou seest the glowing of such fire,
That on the ashes of his youth doth lie…
William Shakespeare.



Зеленый зал нашел свое пристанище в подземелье замка Малфоев. Выстроенный еще при Маргусе Малфое, он не претерпел с тех пор никаких изменений. Пол и стены были выложены каменными панно из змеевика. Подобранные по разным оттенкам камни складывались в изображения давно умерших волшебников и разной нечисти. Со сводчатого потолка, вцепившись когтями в изразцы, свисали статуи осклабившихся горгулий. Их разинутые пасти, глаза на выкате, в которых нет-нет, да и мелькнет отраженный язычок пламени, производили довольно угнетающее впечатление, если человек, входя в зал, обращал свой взор наверх: глазом моргнуть не успеешь, а вся эта свора кинется на тебя.
Посредине зала стояли рядом под углом в тридцать градусов друг к другу два зеркала: оба почти черные, в простых рамах красного дерева. Другой мебели не было.
В зал вела всего одна дверь. И две потайные.
В тот памятный вечер, один из многих в то время, про кои можно было сказать, «в который все началось», зал ожидал гостей. Они условились прийти туда еще два дня назад, с убийственной четкостью оговорив время и ход встречи, и он, конечно, запомнил дату визита. И вот, послышались громкие, широкие шаги и еще одни, более тихие. Дверь (та, которая одна) отворилась, и в зал вошел Люций Малфой, за ним следовал его сын Драко. Стены зала тут же засветились золотистым светом.
Люций оглядел коридор, из которого они вышли, и тихо закрыл дверь. Потом отец с сыном подошли ближе к зеркалам и стали ждать.
Внезапно по гладкой черной поверхности пробежала серебристая волна. Послышался тоскливый звук, чем-то напоминавший гудение медных труб, горгульи вдруг ожили и принялись носиться по всему залу неистовым черным вихрем, истошно крича; через некоторое время они вновь вернулись на свои места, замерев и умолкнув.
Драко дернул плечом.
Меж зеркал теперь стояла фигура, с головы до ног укутанная в серый плащ с надвинутым на глаза капюшоном.
- Приветствую вас, мой Повелитель, - Люций и сын склонились в почтительном поклоне.
Человек, стоявший напротив них, если его вообще можно было назвать человеком, откинул капюшон, обнажив уродливую голову. По потолку пронеслась волна возбужденного шепота.
- Полно, выпрямись, - человек в плаще обладал очень неприятным властным леденящим голосом. – Рад видеть тебя, мой друг. Вижу, ты привел его. Хорошо. Это значит, что ты не обманул меня и не передумал сам.
- Мой Лорд, вы напрасно все еще не верите мне. Единственная моя цель есть служение вам.
Люций подтолкнул сына, и тот на два шага приблизился к Лорду.
- Подойди ближе.
Драко повиновался. Крючковатые пальцы взяли его за подбородок. Юноша стоял с опущенными глазами, смотря на страшную руку.
- Посмотри мне в глаза, - велел ему Лорд, и, видя, что Драко колеблется, с усмешкой добавил, - в руках ведь правды нет…
Сделав над собой невероятное усилие, Драко встретился взглядом с глазами Мятежного Лорда, изо всех сил стараясь не моргать. Это было почти невозможно. Безобразные красные глаза почти выворачивали его наизнанку, бесстыдно потрошили его душу. Страх и врожденная брезгливость требовали, чтобы он отвернулся, но юноша не желал отступать. Он боялся и пользовался этим ужасом, чтобы выстоять.
- По крайней мере, ты искренен, - Волдеморт убрал руку от лица Драко. – Знаешь, твой отец тебя очень хвалил. Я хочу посмотреть, насколько ты стоишь этой похвалы.
С этими словами Лорд вынул из пол плаща руку с зажатой в ней волшебной палочкой и направил ее на юношу.
- Империо!
Драко, который до того момента стоял в полном напряжении, ожидая, что будет дальше, вдруг ощутил необычайную легкость. Волдеморт стер с его души весь страх, дав тем самым необычайную свободу. За эту свободу юноша был готов сделать для Повелителя все, лишь бы не потерять этой нежной пелены сна.
Глаза Люция слегка сощурились. Было видно, что он нервничал.
- Встань на руки и пройди на руках вокруг меня. Сделай два круга, – молвил голос в голове Драко. Руки юноши как-то вдруг сами собой потянулись к полу, почти касаясь его, чувствуя его уверенный холод. Он уже даже был готов на них встать, но вдруг ему сделалось от этого всего как-то откровенно противно. Что-то ему подсказывало, что следующим требованием будет поцеловать ботинок Лорда… хотя, что в этом такого особенного?
Ну пройтись на руках, ну коснуться губами каких-то грязных сапог, побывавших до этого в неопределенного типа зловонной жиже и еще хранивших на себе следы пребывания в ней. Какая, в конце концов, разница? Скажете, унижение? Но разве он и без того не выполняет приказы своего отца, от которых по определению ничем приятным не пахнет?.. странно… раньше он так об отце думать не особо решался…
Тем временем тело Драко настойчиво продолжало сгибаться.
- А что вообще значит подчинение..? - Этот вопрос прозвучал, но его сознания будто бы даже и не коснулся. Мыслями Драко все дальше и дальше уходил от окружающей реальности; здесь уже не было понятия служения, он отдал себя в полное распоряжение в действительности совсем незнакомому человеку и теперь только ждал, когда он его ему же возвратит.
- Нет!- Драко сказал это про себя вдруг четко и ясно, сам, наверное, удивившись, поддавшись чему-то непонятному, что жило в нем.
- Не упрямься, - отозвался в голове голос, несущий свободу.
А что значит упрямство? Упрямство и унижение – это слова где-то об одном и том же.
Драко выпрямился, с большим трудом, но выпрямился (с усмешкой вспомнив, что две минуты назад поклонился более чем добровольно). Невидимая чужая воля начала опять гнуть его вниз. Юноша отчаянно боролся, но совершенно не понимал, что его обманули: его борьба лишь ширма для него самого, он давно уже не принадлежит себе, ему кажется, что он сражается, а на самом деле он все дальше и дальше уходит от себя.
Как я сейчас глупо выгляжу… и некрасиво… Скрючившийся какой-то, с непонятной гримасой на лице, смешно, наверное, губы дрожат, правая бровь дергается… рубашка намокла, прилипла, неприятно, скоро кровь потечет из носа, а потом шею себе от натуги сверну…скверно.
И вдруг наплывшее было безразличие куда-то исчезло. Драко начал бояться, что за его попытку неповиновения последует наказание, а он знал: Волдеморт наказывать непослушных умел. Драко даже случалось видеть, и не только последствия, но и сам процесс.
Разумев, что все это в конце концов глупо и жалко, а скорее, боясь того самого наказания, он послал к химерам все свое достоинство, и поставил руки на пол.
Нет, нельзя! Остановись! Ты всегда ругал себя за сиюминутность решений (Драко даже удивился:– Всегда?), потворство собственным прихотям. Подумай! (Что сделать?!) О чем ты впоследствии будешь больше жалеть? Ты ведь ничего не можешь, ничего! Ты все время пытаешься заставить себя плюнуть в морду этому ублюдку Поттеру. Но сам только фискалишь да ябедничаешь! Мечтаешь прикоснуться к дракону, но бежишь, едва завидев крокодилий хвост. В тот день, когда ты поймаешь снитч, твое сердце лопнет от испуга! Вечно прячешься за этих идиотов Крабба и Гойла, хотя сам ненавидишь их тупость! Хоть раз в жизни подумай о том, что действительно для тебя важно. - Знаешь, это не тот раз в жизни, когда следует выпендриваться! Да, я трус! Не был бы трусом, учился бы в Гриффиндоре. - Так значит, по-твоему Салазар был трусом, или, быть может, Волдеморт трус?
Весь этот разговор с самим собой продолжался долю секунды. В продолжение другой доли этой же секунды Драко послал к химерам все, что у него осталось, помимо уже отозванного достоинства, и отдернул руки от пола. Силой нахлынувшей обреченности, если она вообще может придать силы, он разбил заклятье Лорда, осыпав их обоих гематитовыми искрами. Все тело била крупная дрожь. Драко не видел, но его глаза стали темно-синими. Пот заливал плечи, стекая со лба. «Вот теперь все пропало. И отец не заступится…»
- Замечательно, - промолвил Волдеморт непринужденным голосом. По потолку опять прошла волна шепота. – Не могу сказать, что в этом есть твоя намеренная заслуга, Люций, но мальчик мне подходит.
Люций молча поклонился, решив не ухудшать своего положения оправданиями. Драко отчаянно вслушивался в происходящее.
Волдеморт продолжал тем же, слегка отрешённым, тоном:
- Драко слишком глуп и труслив, чтобы кто-то посмел его заподозрить (Драко не стал делать попыток разубедить Лорда), но достаточно силен, чтобы служить моим целям. И воля у него есть. Да, он будет бороться, если понадобится. Ты не обманул меня, Люций, когда предложил его кандидатуру, я удивлен им, более чем удивлен.
К чести Люция Малфоя надо сказать, что он был удивлен не меньше. При всем своем честолюбии, он прекрасно отдавал себе отчет в том, кто такой Драко (настолько часто юноша уязвлял это честолюбие), но за лето его сын сильно изменился. Люций боялся, что он заболел, уже на полном серьезе начал опасаться подмены, но все-таки в Драко нынешнем было достаточно много от Драко прежнего, чтобы успокоить взволновавшегося родителя.
- Я бы с большей радостью остановил свое внимание на ком-нибудь менее заметном, ведь эти перемены увидят и остальные, но слишком легко прогадать, а здесь есть возможность действовать почти наверняка. Подобного они точно не ждут.
- Это величайшая честь для нашей семьи, – голосом, полным преданности, отозвался Люций.
- Не сомневаюсь. Ты, главное, никогда не забывай об этом.
- Не будьте столь низкого мнения о верном вам слуге.
Лорд не удостоил эти слова вниманием и повернулся к Драко, который до сих пор не мог понять, что его ждет. Тем временем Волдеморт положил ладонь правой руки ему на лоб, на плечах и под ногами обоих заплясали языки зеленого пламени.
Этому мальчик противиться уже не мог. Драко почувствовал, как в него врывается холод. Какая-то удушливая черная масса всей тяжестью влилась в его сознание и смела бы его самого, не будь она ему подвластна, и не обладай он такой долей искреннего хамства.
До сознания донеслось чье-то бормотание. Голос не принадлежал никому из тех, кто был рядом (при этом Драко готов был поклясться, что говорил Волдеморт), хотя был ему знаком.
- …не коснусь ни кровью, ни истинным словом своим, - все, что он смог разобрать, потом его настигло беспамятство. Ему чудилось, что он кружится в танце с какой-то черной, будто сотканной из дыма женщиной, он думал, что это тьма, но знал, что ошибался, а еще у нее для него не было ни крови, ни слов.

Очнулся Драко уже в своей постели. Он ничего не помнил, вообще ничего с той ночи. Это была одна из задумок Волдеморта: юноша сам ни о чем не должен знать. Почему-то болели все кости, Драко решил, что переусердствовал на тренировке.


* * *


И, может, на этом следовало бы и закончить повествование, да и вообще - все, если бы не одно «но». Когда Волдеморт в тот вечер покинул Зеленый зал, а Люций Малфой вышел из него, неся на руках тело бесчувственного сына, ни тому, ни другому, ни уж тем более третьему и в голову не могло прийти, что за той дверью, которая не «одна», стоял человек, - он все слышал и все запомнил.



Глава первая.
Никто из нас не может устоять перед идеями.
Ричард Бах.


- Знаешь, мне это уже осточертело! – Эстальд зашвырнул газету в открытое окно. Страницы, окрыленные сообщенным ускорением и еще чем-то, разлетелись от замка в различных направлениях, перепугав ошарашенных уток, две из которых врезались в печную трубу. – Не, ну сколько можно вот так прозябать? От меня скоро будет пользы, что от твоей чернильницы… ну, разве что от меня больше грязи.
Обидевшаяся чернильница перешла на другой от Эстальда конец стола, оставляя по пути синие отпечатки птичьих лапок.
- Во-во!
- Не канючь, ради Бога! Пятый час твоего беспрестанного хныканья может любого довести до того, что от тебя и грязи не останется. - Маруэ обладал ангельским терпением: недовольство по поводу прозябания было высказано Эстальдом уже раз двадцать за последние три часа. Хотя достаточно было услышать, насколько вкрадчиво и внимательно Маруэ на двадцатый раз отчеканил свой ответ, и стало бы ясно: терпение явно на исходе. – Подожди, вот скоро придет Ридас, говорил, что-то важное.
- Он должен прийти сегодня? А почему я об этом ничего не знаю? И почему ты сказал мне только сейчас?
- А какая мне разница, чем ты меня будешь доставать: тем, что тебе осточертело бездельничать, или тем, что тебе осточертело ждать, - не повышая тона, но все четче и четче разделяя слова.
- Ты законченный эгоист. Тебе, может, и не какой, а вот для меня есть: все-таки разнообразие. Ты вот, уткнулся в свои чертежи, а мне что прикажете делать, а? То-то же.
«Р» у Эстальда было раскатистым, слегка мурлыкающим. Говорил он с небольшой хрипотцой и всегда тихо и спокойно, чуть растягивая слова, даже когда поносил все трехэтажным матом. У него было благородных очертаний лицо, слегка смугловатое для медовых, коротко остриженных волос. Очень яркое и очень запоминающееся и еще очень холодное, несмотря на южный тип. Теплыми были только глаза – и то, время от времени. Он был строен, невысок (пожалуй, даже приземист), хорошо сложен и великолепно двигался.
Маруэ был почти полной ему противоположностью. Он был высоким, отличался крупным сложением и совершенно не отличался ловкостью. Ему, как и Эстальду, на вид было лет тридцать, но волосы его были уже цвета темного пепла, как и глаза, и еще голос…пепельный. Лицо у него было грубее.
Холод объединял их обоих.
- Так когда, ты говоришь, он обещал прийти? – подчеркнуто-невинно спросил Эстальд.
Двадцать первый.
На счастье, трудно даже сказать, кого именно, Маруэ не пришлось отвечать. Коридор за дверью огласили уверенные шаги Ридаса. Через несколько секунд в дверном проеме показалась его худая фигура.
- Судя по всему, меня не ждали. Ни чая, ни вина, а я вам, между прочим, новости принес.
- Ага, а еще фонарь под глазом. Кто это тебя так?
- Валентина.
- Не смешно, - сказал Эстальд, и по кабинету разнесся хохот.

Валентина есть явление типичное и уникальное одновременно. Валентиной звали кикимору, обитавшую в болоте близ замка. Телепортироваться прямиком в замок было нельзя, приходилось идти через лес. А в лесу было болото… с Валентиной.
По меркам кикимор, Валентина была совсем юна – всего 114 лет, ее руки еще не покрылись бородавками, а жажда деятельности и не думала угасать.
После своего появления в Лесу Стражей она, чтобы не помереть с тоски, перво-наперво решила открыть кафе, где посетители могли угоститься разными зельями и прочими заварками, а заодно посмотреть трансляции по тэйлболу (то же, что и футбол, только играют хвостами). Но количество посетителей, первое время поддерживаемое новизной такого явления, как кафе, стало быстро убывать. Валя (как и всякая порядочная кикимора) была накрепко привязана к месту своего обитания, и кафе, соответственно, находилось неподалеку. В общем, сами понимаете, мало кому было охота сидеть… в болоте. А сами болотные жители были к заведению Валентины крайне равнодушны.
Причиной падения рейтинга посещения был так же храп водяного, который (как и все порядочные водяные) спал по 18 часов в сутки, время от времени издавая различные по громкости и тональности бульканья. Поэтому после провала предприятия Валентина отправила жалобу в Управление по Гражданским Делам Лесного Сообщества, по поводу невыносимого храпа. Два года мучила всех и себя, в результате бросила это дело, пригрозив страшной местью и борьбой с бюрократией и чиновничеством (чиновников, правда, тоже можно понять: вы ведь не пойдете в суд по поводу того, что ваш сосед храпит).
Но обещанной мести не последовало, потому что потом был Кларк.
Красив, как черт, и обворожителен, как леший, этот речной демон так очаровал Валентину, что вскоре был изведен из болота повышенным вниманием, сытными обедами и (как последняя капля) предложением пожениться. Сбежал в неизвестном направлении, прихватив с собой все свои пожитки.
Покинутая дама три дня изливалась потоками слез, чем чуть не потравила всех слизняков в округе, затем где-то раздобыла спицы и полторы сотни клубков пряжи и уселась вязать носки, периодически оглашая лес надрывными всхлипами. Поскольку девать носки было некуда, она не нашла ничего лучше, как протянуть между деревьями бельевые веревки и развесить их там. В одной паре позже поселилось семейство синеносиков.
Потом был Ральф, которого Валентина вскоре после знакомства выгнала со словами: «Вам не нужна я, вам нужна моя жилплощадь!». Потом опять три дня слез и пять бельевых веревок с носками и еще твердое заключение, что до конца своей жизни она останется в старых девах. Валя жалела только об одном – что не может утопиться.
Она пробовала организовать клуб Брошенных и Обманутых, но тут опять помешало треклятое болото, а общаться со старой водяной гидрой, которая была уже почти совсем глуха, было неинтересно.
Единственными, кто ее слушал, были синеносики. Валя часами сидела у них под домом, вязала и раз за разом изливала свои вселенские беды болотного масштаба («Вы себе не представляете! Он был так любезен и галантен! Подумать только, что за этой благовоспитанной личиной скрывался такой подонок!»), пока однажды не осознала, что и они дезертировали («Неблагодарные!») вслед за водяным, который понял совершенно ясно, что поспать ему тут не дадут.
И теперь, несчастная, всеми покинутая, вместо того, чтобы быстренько, пока не вернулся водяной, заново открыть кафе, она развлекалась тем, что подкарауливала прохожих, хватала их за что под руку попадется, сажала к себе на колени и начинала жаловаться на жизнь (ну, не совсем так, но примерно). Даже тех, для кого сочувствие являлось призванием, хватало ненадолго, и им приходилось вести борьбу не на жизнь, а на смерть, чтобы вырваться от Валентины. Ридас получил локтем в глаз, когда Валентина пыталась связать ему руки. Он еще легко отделался: его не успели привязать к дереву.

- Ладно, перестаньте смеяться, я по очень серьезному делу, - обиженно сказал Ридас, садясь в кресло напротив Маруэ. Маруэ повел рукой над журнальным столиком, и на нем появились чашки с дымящимся чаем и блюдо с пирогом.
-… что с новостями?
- Дерьмо.
- Очень выразительно и обнадеживающе, - съехидничал Маруэ.
Ридас продолжал:
- По-другому назвать сложно. Все действительно очень грустно, мрачно и серьезно. Во-первых, Фрэнсис Эрвуд перешел на сторону Волдеморта, его жена вчера об этом узнала, сегодня Ребэкку нашли мертвой, дети, двое близняшек, пропали; Министерство запретило разглашение причины смерти.
- С этим потом разберемся. Что во-вторых?
- Во-вторых, все еще печальнее. Зря мы обольщались, что в ближайшее время удастся отдохнуть. Последние ночные похождения Волдеморта подкинули нам работки. Более того, рискну заявить, что это представляет для нас известную опасность.
Эстальд заметно оживился.
- Дело в том, что этот ящер каким-то образом умудрился заполучить (и чем бес не шутит, может, даже сам вывел) заклинание Млечного Пути и вчера успешно осуществил запечатление.
Вот так. Все и сразу, без предисловий. А ведь, наверное, долго думал, как им сообщить.
Сидевших в кабинете придавило молчанием, никто не решался вздохнуть.
- Плохо, - как-то вдруг слегка отстраненно от реальности сказал Маруэ. – И еще хуже то, что мы о возможности подобного не подумали раньше… Кто стал носителем Знака?
- Сын Малфоя.
- Он что, так пошутил? – не выдержал Эстальд.
- Угу, да он что ни делает – все шутит… - Маруэ опять задумался. - Не скажи, маленький Драко очень подрос за последнее лето.
- Перестал ходить пешком под стол? Да брось, «подрос»! А до этого он все время из себя добровольно труса и слабака строил? Тут подрастай-не подрастай, но если человек - тряпка, ничего не поможет. И вообще, откуда вдруг у уважаемого Лорда такое доверие к его возможностям?
- По большому счету ему плевать на возможности Драко. Мальчик – не более чем форма, в которой лежит Знак, по которому, в случае смерти, Волдеморт сможет вернуться. Главное, чтобы Драко был жив - а с чувством самосохранения у него все хорошо - и чтобы сам Знак не смог подчинить его.
- Причем тут чувство самосохранения? Если все правильно, то Драко теперь вообще убить практически невозможно. Сам понимаешь, я говорю «практически» только из принципиального оптимизма. Не перебивай. Переманить мальчика - тоже… практически невозможно, и , кто знает, если у него вдруг открылись такие способности, то не сможет ли он дать потом отворот-поворот Лорду и занять его место – сила-то перейдет к нему… И вообще, что за подвиги он совершил за последнее лето?
- Ну, не знаю, подвиг ли это, сам решишь, но два дня назад он успешно противостоял заклинанию Империо, направленному на него Волдемортом. Причем, ему даже удалось разбить это заклинание, – тихо ответил Ридас, глядя на Эстальда исподлобья карим глазом, подсвеченным фонарем; другой глаз был скрыт густой челкой.
Эстальд скорчил кислую мину.
- Да, и еще: самому Драко о заклинании ничего не известно.
- Пусть так, однако возможного предательства с его стороны это не исключает.
- Но Волдеморт, похоже, достаточно уверен. Более того, Люцию он мозги не прочищал, значит, уверен и в нем.
- Я перестаю что-либо понимать, - в знак признания поражения Эстальд поднял руки.
- А, может, ему просто мальчик понравился… все-таки, перспективы нового тела?
- Это уже мелочно. Знак-то поставить можно всего один. А как Люций на это согласился?
- Можно подумать, его бы кто спрашивать стал, – Ридас фыркнул.- Если честно – он сам и предложил.
Эстальд было хотел посмотреть на Ридаса, как на психа, но передумал. Это начинало походить на дурной фарс. «Да, Драко очень удобная кандидатура, в том плане, что за ним удобно следить, опять же, рядом с Поттером, но в то же время и рядом с Дамблдором. Можно сколь угодно приписывать старику сумасшествие или маразм, или что там еще… не важно, главное, что это является серьезным залогом Волдемортовых неудач. Да ведь и не дурак же Дамблдор, чтобы не догадаться. Обоняние у него тонкое, а когда под самым носом такое… В любом случае, как бы там ни было, но Драко окажется гораздо ближе к директору Хогвартса, чем к Лорду. Волдеморт с самого начала этого предприятия отдает себя в руки Альбуса, зачем? Так что не так хорошо для него, как казалось бы… А Дамблдор не сможет не догадаться, не сможет…- Эстальд задержался на этой мысли, снова и снова проверяя ее на вкус. - Либо Волдеморт почему-то уверен в обратном, либо не боится. Почему тогда Драко? Почему не Крис Анновер, не Марта Сандроу, не тихоня Дэвид. Почему Драко Малфой? Других талантливых юных волшебников что ли мало, которых можно совратить на черную дорожку? Ответ: либо настоящих черных действительно мало, либо Драко лучший… – нет, не верю, скорее съем Маруэвскую шляпу. Да еще и Люций сам его предложил. Для того чтобы предложить кандидатуру Драко, он должен был знать о подобных планах Волдеморта. Не думаю, что о столь грандиозных задумках Лорд сообщает каждому Пожирателю Смерти… либо Люций сам как-то узнал о заклятье, рассказал Лорду, а тому идея понравилась, а там гляди, еще и кандидатура для Знака появилась – чудесно изменившийся за последние несколько месяцев мальчик по имени Драко. Ладно, допустим, все равно бред, подождем, пока не узнаем чего нового…»
- Все запутанней и страньше…- медленно проговорил Эстальд.
- Что нам-то теперь делать, - спросил Ридас, обращаясь к Маруэ, - на это мы уже глаза закрыть не можем…
- А что ты предлагаешь? – задумчиво отозвался волшебник,- Убить мы ни того, ни другого не в состоянии. Принудить к самоубийству, сам понимаешь - тоже. Нет, ну правда, не рассчитывать же, что Волдеморт покончит с собой…вместе с Драко. Что до того, чтобы «уговорить» Драко выдать Знак… зелья на него не подействуют, убеждения – тоже. Даже, если нам посчастливится, и он в кого-нибудь влюбится, нужно еще, чтобы у этого человека достало сил убрать метку. Сам понимаешь, среди них таких нету. А тут еще приближение учебного года, так мы его вообще не достанем. Вообще, единственная наша проблема – это мальчик. Неважно, какими жертвами, но просто с одним Волдемортом они справятся, а вот при наличие хорошего знака – нет.
- Кстати, здесь у меня есть и хорошая новость. Завтра Драко с матерью отправляются в Косой переулок делать покупки к началу года. Эстальд, ты мог бы его где-нибудь перехватить и посмотреть на заклятье.
- Во сколько они там будут?
- Часам к 10.
- Ладно (кинув косой взгляд на Маруэ), хоть с нормальными людьми пообщаюсь. Ты, пожалуй, прав. Смысл нам тут сидеть, рыдать и распускать сопли, лучше сначала взглянуть на дело лап Волдемортовых, может и беситься-то незачем, ему свойственно ошибаться.
- Я попробую донести мысль о Знаке до Дамблдора, - говоря это, Маруэ подбросил кусок печенья в воздух, и ворон (которого кто-то очень давно в шутку нарек Игорем), сидевший на жерди за Эстальдом, кинулся на перехват сладости, по пути задев Эстальда крылом. – Пока ты будешь прохлаждаться в компании нормальных людей.
Ридас встал.
- Ладно, собственно, это все, спасибо за чай, мне пора, надо еще в Министерство заглянуть. Это злыдень мне работы на две бессонные ночи подкинул. Ей Богу, я когда-нибудь не выдержу и превращу его в лягушку, будет у меня по стенкам прыгать.
- Фонарь убрать не забудь. Мало ли что подумают, – хмыкнул Эстальд.
- Знаешь, если мы что-нибудь не придумаем, то скоро уже будет без разницы.
- Не знаю, и даже не хочу. Дочери привет передавай.

«Хотя даже в худшем варианте вопрос решается, - думал Эстальд, стоя тем же вечером в библиотеке у окна и смотря на резвящиеся в небе газетные листы. - Узнать бы еще, почему Волдеморт поставил именно на этого мальчишку, а то все бред какой-то получается…правда, дюже явственный…»


Глава вторая.

Грядущие события отбрасывают свои тени назад
(Кажется, Гете.)


Двадцать восьмое августа был днем очень пасмурным и отнюдь не августовским. То ли солнце встало не с той ноги, то ли, когда вставало, отдавило ногу кому-то другому. Так или иначе, небо заволокли тоскливые серо-фиолетовые тучи, переваливая свои туши через города и деревеньки Британии, то там, то здесь проливаясь крупными каплями, дыша на землю тяжелыми туманами.
День для покупок, может, и не самый приятный, но другой найти было сложно, к тому же Драко такую погоду очень любил, чего нельзя было сказать о Нарциссе. Водоотталкивающие заклинания были очень действенными, но воздух от них суше и теплее не становился, видимость не улучшалась, а камни на мостовой не переставали быть скользкими. Да еще какой-то доброжелатель развеял по Косому переулку противотуманную пыльцу. И было бы хорошо, если бы в то же самое время кто-то из зельяных лавок не дал опробовать покупателю корбарит: туман не только не развеялся, но и приобрел ржавый цвет. Теперь стало совсем невыносимо, и, желая сэкономить время, мать с сыном разделились: Нарциссе нужно было отдать на ювелирную чистку талисманы, а Драко осталось купить учебники. Договорившись встретиться в аптеке, они расстались, и юноша, пытаясь поудобнее удержать свертки с покупками, направился к магазину со звучным названием «Завитки и Кляксы», который, на фоне располагавшихся рядом с ним, сейчас как раз и напоминал одну большую кляксу.
В магазине было тепло, и можно было наконец-то перевести дух от ржавой вони. Заместо нее отовсюду доносились запахи разной бумаги: новой, глянцевой и шероховатой, крашеной и чистой, пыльной, кое-где даже обгоревшей, тростниковой; запахи тканых, кожаных и каменных переплетов, всяких тиснений и вышивок. Некоторые книги по зельеварению к рецептам прилагали зачарованные запахи зелий, которые должны были получиться при правильном приготовлении – их тоже здесь можно было уловить. Хотя не все здесь было приятным. Аромат, который источали пасти книг, озаглавленных «Чудища Евразии», благовонным назвать было сложно. «И зачем выпускают такие книги?» - в который рез подумал Драко, проходя мимо длинных стеллажей. Он давно по своему опыту знал, что прежде чем не только открыть, но даже подойти к книге, надо несколько раз хорошенько поразмыслить (причем, очень хорошенько). Книги могут сделать с человеком все, что угодно, в прямом и переносном смысле.
Драко остановился у стеллажа с учебной литературой, просматривая свой список необходимого на год. Казалось, проклятый туман никак не хотел его отпустить даже в магазине: перед глазами будто застыла серо-ржавая дымка.
В книжной лавке почти никого не было. Люди или уже давно запаслись к учебному году всем необходимым, или решили сделать это уж точно не сегодня. В немногих покупателях узнавались либо завзятые книгочеи, либо редкостные чудаки, либо те, кто просто зашел погреться, впрочем, к последним относились все. Одна дама в малиновой шляпе и с сумкой, увешанной колокольчиками, зарылась в отделе кулинарных и приворотных зелий. Чего Драко никогда не мог понять, так это зачем эти два отдела понадобилось объединять. Рядом с Драко что-то бурно обсуждали двое будущих первоклашек, зачарованно листая книгу озаглавленную «Что может случиться, если открыть незнакомую дверь. Случаи из жизни великих волшебников». Оба ребенка только недавно вернулись с отдыха и поэтому так задержались. Неподалеку разговаривали их родители.
«Вообще, в такую погоду только очень странные люди ходят по книжным магазинам»,- подумал Драко, глядя на только что вошедшего покупателя. Тот уже смахивал с плеч рыжую пыль, посылая не очень цензурные пожелания здоровья куда-то в сторону зельяных лавок. Одет он был самым что ни на есть чудным образом. На нем был зеленый плащ с высоким стоячим воротником, весь изрисованный каббалистическими символами, из-под которого выглядывал бордовый камзол с кожаными пуговицами. Ноги были обуты в смешные коричневые ботинки; высокая голень была обвязана красно-зелеными полосатыми шнурками. На груди красовался серебряный медальон с львом и единорогом, стоящими друг против друга на знаке мира (временами - закономерности так никто за сотню лет и не уловил - на передних ногах единорога и передних лапах льва появлялись красные боксерские перчатки). В одной из загорелых рук незнакомец держал браслет, позвякивавший множеством всяких подвесок в виде животных, растений и совсем неопределяемых фигурок. У него была вредная привычка (единственное, пожалуй, что в нем раздражало друзей) вечно теребить этот браслет в руках.
На голове нового посетителя была шляпа, выцарапанная явно откуда-то из эпохи Возрождения. Перо фазана, свисавшее сзади до плеча и тянувшееся к вороту рубашки, было приколото к ней круглой лазуритовой брошью. Похожая была на пряжке ремня сумки (ни много ни мало шкуры огненного василиска). Худое острое лицо зашедшего всеми возможностями, предоставленные ему природой, выражало недовольство.
- Альвиус, нет, ну честное слово, - забрюзжал он, обращаясь к продавцу, - надо там вашим алхимикам руки поотрывать. Сказано же: демонстрационные заклинания радиуса действия не более трех футов, и под защитой!
- Ха-ха! Да не уж-то это Керн Зальцберг! Уже два года прошло с тех пор, как ты в последний раз навещал меня! А сколько редкостей ты тогда принес! Ну-ка, дай мне на тебя посмотреть!
С этими словами просиявший Альвиус вышел из-за стола и обнял гостя тощими руками.
- Да ты и не изменился вовсе.
- Рано мне пока еще. В моем возрасте особо уже не меняются, хотя должен признаться, что старею, старею… да не волнуйся, не полакомиться земле пока моими косточками. Слишком многих книг не держали еще мои руки!
- Ну, раз не выкинул еще эту дурную шляпу, значит, точно не стареешь. Какими судьбами в Лондоне? Откуда на этот раз?
- Из Азии. Нет, не спрашивай пока ни о чем, сам потом все расскажу. У вас-то как?
- Да у нас.. по-старому все, – сказал Альвиус и добавил совсем приглушенным голосом. - Слухи разные ходят про неназываемого, один страшнее другого. Чертовщина всякая творится, люди гибнут…уж никто и не знает, чему верить.
- Всему, кроме слухов. Они обычно распространяются далеко впереди событий и уж точно намного быстрее их. Только тут, знаешь, осторожным надо быть: причиной некоторых событий частенько бывают слухи, предшествовавшие им. – Керн помедлил, продолжил уже менее серьезным тоном: - Вообще слухи очень похожи на тараканов… или на крыс – это в зависимости от того, какое из животных принесло больше вреда человеку. Сам подумай: живучи, вездесущи, устойчивы к методам уничтожения, более того, через определенный промежуток времени средство, казалось бы проверенное, перестает на них действовать… одним словом, твари они мерзостные. Я это все к тому говорю, что два года назад я Одину в шахматы неприятную для расплаты сумму проиграл, так вот, если бы какой-то нехороший товарищ не пустил слух о том, что я сегодня здесь появлюсь, не пришлось бы мне ее сегодня выплачивать. Так что вот, а вы говорите «слухи», – Керн улыбнулся своей солнечной улыбкой.
- Это все шуточки, а я о вещах серьезных говорю, – с упреком ответил Альвиус.
- Прости, говори о них, как тебе вздумается… Главное, не переоценивай событий. Либо поступай соответственно их цене.
- Ты, кстати, заметил,- поспешно сменил тему Альвиус,- что с твоим появлением в нашем переулке обязательно случается что-нибудь оранжевое? Сегодня туман, в прошлый раз все в честь празднования 500-летия открытия Родригом Рыжим средства борьбы с гномами развесили оранжевые флажки, а в позапрошлый - оранжевый Перуанский Ядозуб сбежал – тоже… событие... хорошо, что он хоть маленький был… еще не ядовитый.
- Да, забавно, я никогда не думал об этом, наверное, в этом что-то есть… - загадочно проговорил Керн.
- Насколько ты здесь?
- Как получится. Я не знаю, сколько времени уйдет на то, чтобы рассказать тебе, сколько нового я увидел и узнал. Сколько рассветов и закатов я лицезрел! Со сколькими людьми говорил (Там сохранились некоторые рукописи Агриппы!) Сколько времени уйдет на то, чтобы навестить всех друзей, чтобы выслушать все, что им есть рассказать.
- Слишком много, боюсь больше, чем тебе отмечено на свете! Значит, здесь ты будешь не долго.
На лице Керна мелькнула печальная улыбка.
- Тут ты прав, на все времени не хватит, но постараюсь пробыть подольше. Да вижу, к тебе сейчас покупатели подойдут. У тебя что-нибудь новенькое появилось? Чтобы мне пока ни тебя, ни других не отвлекать, – Керн заговорчески подмигнул.
- Там, посмотри на дальних полках подсобки.
Драко, все это время честно делая вид, что усердно занят подбором учебников, еще с большим усердием вслушивался в разговор. Теперь ему стало неинтересно, к тому же он со стыдом обнаружил, что с глубочайшим интересом изучает пособие по теории магии для первоклашек, да вдобавок держит его кверху ногами («Что-то со мной сегодня явно не то…»).
Взяв в руки стопку со всем выбранным, он направился к кассе. Драко как раз проходил мимо Керна. Керн подкинул в руках браслет; на улице что-то грохотнуло, будто опрокинули телегу с аквариумами; Керн инстинктивно двинулся на звук, а когда повернулся обратно, браслет уже пролетел мимо ладони, насмешливо звякая; для того, чтобы его не упустить, пришлось очень резко кинуть за ним руку. Керн старался при этом не задеть проходившего мимо Драко, а тот попытался было отстраниться, но благодаря совместным усилиям обоих оступился и упал, выпустив из рук книги и свертки с покупками. Свертки, поддерживаемые заклинанием Драко, остались висеть в воздухе. Книги успел поймать Зальцберг. А вот Драко поддержать было уже некому, и он врезался плечом в угол стеллажа, в глазах его заметно потемнело. Секундой позже юноша почувствовал, что кто-то взял его за руку, помогая подняться.
- Ради Мерлина Великого, юноша простите меня! С вами все в порядке?
Когда мир вернул Драко свои привычные краски, он увидел нагнувшегося над ним Керна, пристально смотрящего ему в глаза своим хитрым (или ему показалось?), внимательным взглядом, все еще держа его за руку. Драко про себя отметил, что волшебник намного крепче, чем выглядит.
От прикосновения этой странной ладони - сухой, ни холодной и ни теплой - и от прикосновения этого взгляда, слишком непостижимого для него, Драко стало не по себе. Он быстро, даже грубо, высвободил руку из пальцев Зальцберга.
- Да смотрите же куда идете!
Драко совсем не хотелось так отвечать незнакомцу, но слова вырвались из него против воли.
- Очень невежливо с вашей стороны. Я же извинился! - совершенно беззлобным голосом сказал Керн, - Да и вы тоже хороши! Смотрите же под ноги. А то так никогда не знаешь, на что нарвешься. Нельзя же до такой степени не быть внимательным к тому, что происходит вокруг.
Драко хотел ответить что-то очень резкое, но подумал, что может потом об этом пожалеть, забрал книги, свертки, оплатил их, поспешно вышел из магазина и направился в сторону аптеки, отчаянно пытаясь не поскользнуться на булыжниках.
В аптеке за столиком у окна его уже ждала Нарцисса. Ее тонкие белые пальцы обнимали чашку с травяным чаем. Рядом на столе дымилась вторая в ожидании Драко.
Юноша плюхнулся на стул, сбросив на низкий подоконник покупки.
- Выпей, а то на тебе лица нет. Совершенно отвратительная погода. Ты очень долго пробыл в магазине. Встретил кого-то из знакомых? В таком случае, мог бы пообщаться и позже, ты же знаешь, я тебя жду.
Драко неохотно глотнул янтарной жидкости (определенно, в этот день все было оранжевым). В голове его окончательно прояснилось.
- Я немного задержался, выбирая книги. Вышло несколько новых томов Эжени Вэйст. Ты, кстати, знаешь волшебника по имени Керн Зальцберг?
- Лично не знакома, но слышала о нем, а почему ты спрашиваешь?
- Видел его в магазине.
Нарцисса слегка пожала идеальными плечами.
- Зальцберг не очень талантливый волшебник, старше Дамблдора. О нем мало известно. Ничем особо примечательным он никогда не занимался, только книгами, много путешествовал. Обучался, кажется, в Дурмштранге, потом в Ирзтоне. Вечно занят какими-то смутными изысканиями. Лет тридцать назад он надолго исчез. Где он все это время был – неизвестно, снова он появился только через шестнадцать лет. Собственно это все. Он никогда никого открыто не поддерживал, что уже говорит о многом. К тому же он слишком много общается с магглами. Вообщем, один тех людей, которые никому не мешают, но которых надо опасаться.

Слышал бы сейчас это Керн Зальцберг, он не мог бы не признать, что лучше и больше про него нельзя, да и не нужно было говорить.

Новых покупателей «В завитках и кляксах» в этот день почти что не было, и Керн часа три проговорил с Альвиусом, настоятельно рекомендовав другу обезопасить заклинаниями книги, позаботиться о том, чтобы они не падали, не рвались и не пачкались, а там, гляди, и не крошились, припомнив помимо всего прочего драку Артура Визли с Люцием Мафоем. («Я же тебе еще тогда советовал!»). Потом он посетил еще несколько лавочек в Косом переулке и, конечно, Дырявый Котел. Везде его встречали радостные возгласы, и везде с ним делились печальными подозрениями и еще более безрадостными фактами… Позже вечером, когда он обдумывал все эти разговоры, он не без удовольствия отметил, что обитателям Аллеи Мрака тоже не по себе.

Глава третья.

- Дорогая Ненэт, я предлагаю вам маленький заговор.
- А большой нельзя?
- Маленький, но с большими последствиями.
К-ф.«31-е Июня».


Ночь уже давно раскинула свои крылья над Лесом Стражей, когда Эстальд возвратился в замок.
Наскоро поев и переодевшись, он направился к Маруэ.
Дойдя до кабинета, он увидел приоткрытую дверь, сквозь расщелину которой сочился блеклый слабый свет, вырывая из темноты сидевшую на полу фигуру. Молодой человек сидел, прислонившись к стене, обхватив колени руками, и, чуть склонив голову, смотрел в дверной проем. На звук шагов он обернулся, сонно, и (А может, и показалось?) будто от сна тревожного.
- Габриэль?
Юноша, не вставая, ответил:
- Я хотел вернуть Маруэ книгу, но он сейчас явно занят, и я решил подождать здесь.
- Ты не помешал бы ему, если бы положил книгу и тихо вышел, - с легким оттенком ехидства заметил Эстальд.
- Не люблю так неопределенно оставлять вещи. Предпочитаю отдавать их обратно в руки владельцу.
- Особенно, если тебе это доставляет удовольствие… – ответить Эстальд не дал.- Давно?
Тон, которым был задан этот вопрос, и кивок в сторону кабинета сняли с него весь оттенок двусмысленности.
- Не знаю, но явно до того, как я пришел.
- Значит, может затянуться еще надолго… книгу можешь отдать мне, я передам.
Эстальд, видимо, хотел быть уверен, что Габриэль не задержится где-нибудь в коридоре по пути к себе.
- Да, конечно.
Юноша оттолкнулся от стены, встал и протянул Эстальду тонкую книгу в простом переплете.
Среди темных нависающих стен, нечаянных бликов факелов, его неслышно удаляющаяся фигура казалась чем-то нереальным, призрачным.
Кинув последний взгляд вслед юноше, Эстальд вошел в кабинет Маруэ и тихо затворил дверь.

Волшебник сидел за рабочим столом, оперев о него руки. Между ладоней чистым, прозрачным светом мерцала хрупкая звезда. Распущенные темно-пепельные волосы волшебника слегка колыхались, как от ветра. Закрытые веки чуть подрагивали.
Эстальд тихонько подошел к креслу напротив, оперся о его спинку и неподвижно застыл, боясь отвлечь малейшим вздохом. Где-то рядом прошелестело время. Минута, две, три …двадцать… а может, их и не было вовсе? Но не это существенно. Не важно, как Эстальд чувствовал время. Главное – не дать Маруэ сейчас обнаружить, что время все-таки есть. Волшебство ведь разным бывает. Здесь сейчас было именно такое.
А минуты все-таки проходили, правда, стороной от них, и Эстальд настолько вжился в это состояние недвижимости, в этот чистый свет, в игру тонких лучей, в биение нежного сердца звезды, отзывавшегося на малейшую мысль Маруэ, что резко вздрогнул, когда Маруэ вдруг отнял от звезды одну руку и оттер пот со лба.
- Можешь пошевелиться, у нас тут не морг, - после долгой тишины слова прозвучали неожиданно громко.
Эстальд, до сих пор не оправившись от наваждения, ничего не отвечая, смотрел на друга.
Тот, изо всех сил пытаясь унять дрожь в руках, подошел к высокому столику с витой ножкой.
На столике сидел черный гепард, размером, правда, с обычную кошку. Эстальд часто ловил себя на мысли, что в определенном смысле ничего более жуткого он в жизни не встречал: глаза гепарда были белыми.
- Возвращаю тебе, – прошептал Маруэ.
Гепард удовлетворенно кивнул, видя, как звезда спускается с ладони человека, лег, подгреб ее под себя лапой и заснул.
Через минуту он почти совсем окаменеет.
Волшебник чуть наклонился и тяжело вздохнул.
- Не знаю, что из этого выйдет. Он поймет не раньше, чем через месяц. Чертовщина какая-то творится, мутно. Либо он уверен в чем-то, что в основе своей противоположно этой мысли.
- Не стой, сядь. – Эстальд помог Маруэ дойти обратно до стола и усадил его в кресло. Затем поднес к бледным губам волшебника кубок с водой.
- Спасибо. Пить я еще в состоянии сам.
- Сам, - фыркнул Эстальд, - посмотрел бы на себя!
Вместо ответа последовало:
- Лучше расскажи, что принесло явление Керна Зальцберга народу.
- Во-первых, книгу от Габриэля, которую он тебе просил вернуть…
Маруэ кивком головы попросил поставить книгу на полку.
- …во-вторых, короткая поездка прошла достаточно удачно. По крайней мере, я выяснил, что паниковали мы совершенно справедливо, а, если ты вдруг узнаешь, что делал что-то не за зря, это редко не может не порадовать… Боятся почти все. У двух предсказателей был разрыв сердца. Что до Знака, единственное, чего Волдеморт не сделал, это правильного жертвоприношения. Если я не ошибся в догадках, то жертвами должны были стать близнецы Эрвуд, это было бы логично, но жертвы были определенно магглорожденные. Из каких соображений он так поступил – не знаю, а может, кто-то вырвал близнецов из его лап, и у нас теперь двумя выжившими больше. В остальном более чисто он сработать не мог. Драко неуязвим, он будет инстинктивно чувствовать ложь. Знак настроен на медленное подчинение сознания, отчасти заочное, то есть, сам Драко будет жить, как жил, даже не подозревать, что прогнил до основания.
Маруэ тяжело опустил голову, сделал еще несколько глотков, коснулся взглядом очага, в котором по прошествии секунды ярко и весело заплясали языки пламени.
- Он будет наивно полагать, - продолжал Эстальд,- что существует, а на самом деле его не будет вовсе. Снять Знак можно будет только, если Драко всем сознанием будет к тебе тянуться… но чем дольше он будет носить Знак, тем меньше он будет вообще способен на какие-либо чувства по отношению к людям. Он черен, может, больше чем сам Волдеморт. Волдеморт просто извращенный псих, а у мальчишки голова всегда останется ясной… только ему она уже принадлежать не будет. Но из них никто этого не увидит. Действительно мастерски, увижу, сниму шляпу. Можно было бы, конечно, заточить мальчика куда-нибудь, усыпить на время тоже можно, но рано или поздно он вырвется, и будет уже значительно сильнее, потому что влияние Знака заглушить не получится, – Эстальд покачал головой, - теперь это лишь вопрос времени. Единственное, что я могу предложить – оттянуть это время. Там мы сможем что-нибудь придумать.
- Не выйдет. Волдеморт может вычислить его по Знаку. Он не чувствует его души, но где Драко находится, знает. То немногое время, что мы выиграем, того не стоит.
- Ну, тогда остается только ждать удобного случая, который даст возможность сделать хоть что-нибудь…только вот учебный год под самым носом, зацветает и пахнет…
- Я знаю, я уже отослал Дамблдору письмо с просьбой принять Габриэля на пятый курс. Он дал согласие.
- Ты сам его доставишь? – в глазах Эстальда за бликом от лампы мелькнул силуэт тревоги, и скромно выглянула тень удивления.
- Да.
- Я согласен, что ему можно доверять, - в словах Эстальда это значило много, - я понимаю, что ты уже продумал все это, но не буду спокоен, пока не спрошу у тебя… Ты уверен, что он, во-первых, не раскроет себя ненароком?
- Месяца четыре у нас точно есть, должно хватить… - Маруэ сделал паузу, вопрошая взглядом, что должно было быть «во-вторых».
- Погоди… что-то не сходится… у нас четыре месяца. Волдеморту спешить некуда… На что, прости конечно, нам должно этих четырех месяцев хватить?
- Не знаю.
- Отлично! – Эстальд выразительно вперился в потолок. - Он не знает!...Послушай, я понимаю, что твоя интуиция – это все, на чем мы еще существуем, но тебе не случалось задумываться о здравом смысле?
- Все очень просто. И не мне тебя этому учить. Для каждой цепи событий существует свой определенный набор действующих лиц. Так вот в этой цепи Габриэль предусмотрен не был. И изменить он ее может как угодно. Далее, если объяснять очень грубо, поскольку хуже быть уже не может, вывод о необходимости или ненужности подобного шага напрашивается сам.
- Ты же только что сказал, что все очень мутно, как ты вообще чему-нибудь можешь доверять?!- несмотря на некоторое повышение голоса, Эстальд все же говорил в своей обычной манере.
- …еще я надеюсь, что Габриэль на некоторое время отвлечет Драко, и это лишит Знак подпитки.
- «Лишит» от слова «Леший его знает!» А если Драко им вообще никак не заинтересуется?
- Это мы уже обсуждали. Все, вопрос закрыт.
Сказать, что Эстальду не хотел отпускать Габриэля в Хогвартс, было бы не верно. Он грезил о том, чтобы мальчишка ну хоть куда-нибудь делся. Лишь бы подальше от Маруэ. Правда, так далеко, до Хогвартса, то есть, он в своих мечтах не заходил. Последним мерзавцем он себя, однако, тоже чувствовать не хотел, да и сколько можно, в конце-концов, потому честно спросил:
- Ты отдаешь себе отчет, что с ним может случиться все, что угодно, он может даже умереть? – в отношении Маруэ подобные слова (про отчет, отдаваемый кому бы то ни было, да и вообще подобного рода упреки) были верхом хамства, но должны же быть в жизни маленькие радости…
- Будет, как будет. Это лучшее, что можно предпринять, - то ли Эстальду показалось, то ли в голосе Маруэ скользнула нотка вызова.
- Слушай, в прошлом году Дамблдор бы поверил душещипательной истории о преследовании Пожирателей, принял бы с распростертыми объятьями, но в этом они будут особо осторожны, а уж как там за ним следить будут!
- Ты же заранее знаешь ответ на каждый из вопросов, которые задаешь, тебе не надоело?
- Все! Прости! Еще только один. На него я ответа, правда, не знаю. Как ты собираешься провести шляпу?- Тут надо пояснить, что с момента образования Хогвартса единственным препятствием того, чтобы Габриэль, Эстальд и им подобные учились в этой школе, была Распределительная шляпа. Она ведь очень даже неглупа и хорошо понимает, на чьей голове сидит, и кто обладатель этой самой головы. И это была проблема. - …Что-то я никак не расслышу твоего ответа...
- А никак не собираюсь, - честно сказали в ответ.
Эстальд, который как раз боролся с рядом отчаянно не желавших раздвигаться книг, ошарашенно обернулся.
- То есть?
Воспользовавшись тем, что бдительность ослаблена, обитатели стеллажа усилили свой натиск, прищемив Эстальду руку, которую он тут же отдернул, не спуская при этом напряженных глаз с Маруэ.
- Долго объяснять. Сейчас мало времени.
На самом деле Маруэ объяснять вообще ничего не собирался, так как даже при беглом взгляде не его объяснения Эстальд запретил бы подобный риск. Но у волшебника достало наигранной и настоящей уверенности, чтобы отложить вопрос до лучших времен.
«Когда все будет позади, он даже не спросит. А если и спросит, то согласится со мной. Странно все-таки: облегчение от осознания того, что все удалось, хотя висело на волоске, оправдает даже такую дерзость».
Хотя Маруэ прекрасно понимал, что Эстальд, вроде бы как оставив в покое свой последний вопрос, ему жить просто так не даст и выудит все, еще до отъезда Габриэля…
- Ну как знаешь, - прокряхтели у стеллажа, запихнув-таки книгу на полку.

* * *

- Я благодарен вам за то, что вы откликнулись на мою просьбу.
- Все мы в очень тяжелом положении, и я знаю, насколько трудно сейчас найти поддержку. И все же я совершенно не могу понять, почему вы решили, что для Габриэля здесь будет безопаснее, чем рядом с вами.
- Альбус, - устало отозвался Маруэ… точнее Абрахам Ричмонд. – О какой безопасности рядом со мной вы говорите? До тех пор, пока о нем ничего не знали – да. А теперь, когда обнаружился потомок, последний потомок одной из ветвей рода Салазара, да еще из того рода, что не оказал поддержки Волдеморту…На него открыли охоту. Да и сколько можно скрываться? Оставляя его здесь, я, конечно, навлекаю на вашу школу еще большую опасность, я до сих пор не уверен, правильно ли это с моей стороны?
«Все ты уверен, старый лис», - с усмешкой подумал Дамблдор, но он уже и так давно решился.
- Вы уже получили мой ответ. Хотя прошлый год...
- Мы все оказались в западне. Вы – из-за сквернословия и неверия, я – из-за собственной заносчивости и самоуверенности. Я боюсь за мальчика… я вверяю в ваши руки почти что сына…
- Ну что ж… – Дамблдор сдвинул очки ближе к переносице, - познакомьте меня с этим молодым человеком. Я ведь его помню еще совсем маленьким.
И Маруэ помнил. Они тогда с Эстальдом и Мэйнхардом целый спектакль устроили. Дело в том, что Габриэль действительно был рожден в семье Норфилдов, но по какой-то непонятной ошибке… так иногда бывает, но очень редко. Маруэ узнал о том, что на замок Норфилд готовится нападение Пожирателей Смерти, примерно тогда же, когда узнал о том, что Габриэль один из *них*. Они не успели, и когда компания этих трех интриганов наконец достигла замка, там были уже и Пожиратели Смерти, и ауроры, и даже пара отчаянных журналюг, один из которых замаскировался под розовый куст, а другой – под вазу. Вазу, кстати, устроив горе-журналисту на некоторое время весьма интересную жизнь, Эстальд ненароком разбил о голову Люция Малфоя.
И вот пока Керн Зальцберг бился за молодого наследника, Мэйнхард в роли старшего Норфилда погибал на руках Абрахама Ричмонда в присутствии Альбуса и еще некоторых достойных личностей и изъявлял свою последнюю волю, по которой просил Абрахама присмотреть за сыном. Мейнхард потом еще месяцами клялся, что больше никогда в тела мертвых вселятся не будет. А о самом же Габриэле каким-то чудом с тех пор в мире магов все как-то и позабыли. Альбус видел его только раз, и то случайно: когда однажды Абрахам был с Габриэлем (тогда еще четырехлетним мальчиком) в Косом Переулке.
Зато теперь вспомнят.
- Габриэль, ты можешь войти, – пригласил Абрахам, отворяя дверь и давая юноше пройти.
- Здравствуйте, молодой человек, вас и не узнать теперь совершенно, - поприветствовал Габриэля директор, - вы, думаю, меня совсем не помните.
- Мне бы очень хотелось обратного, но, к сожалению, вы правы, я вас действительно почти что не помню,- подтвердил молодой Норфилд.
- Может, оно и к лучшему, что тех времен в твоей памяти не осталось, – вздохнул Дамблддор. - Однако теперь у нас будет возможность узнать друг друга. Я очень надеюсь, что ты станешь достойным учеником нашей школы.
- Он будет стараться, – Ричмонд слегка похлопал воспитанника по плечу. – Однако мне пора, безмерно рад был встрече с вами, Альбус. Еще раз сердечно благодарю.
Директор и Габриэль проводили его до дверей школы, затем Дамблдор вызвал одного из домовых эльфов. Невесть откуда появившийся малыш, одетый в сшитые по краям лоскутные прихватки, с гербом школы на груди, пугливо покосился на громадного филина, сидевшего у Норфилда на плече.
- Габриэль, это Тайни. Если ты желаешь отдохнуть или посмотреть школу, Тайни, покажет тебе, что где, если же у тебя возникнут какие-либо сложности, всегда можешь ко мне обратиться. К ужину надеюсь увидеть тебя в общем зале. Будь добр, не опаздывай, нам ведь надо еще будет определить твой факультет. Надеюсь, тебя не очень смутит, что этот вопрос будет решаться перед всей школой? Прибудь ты днем раньше, ты бы был далеко не одним новичком…
- Нет, все в порядке.
- Ну и славно!
С этим директор улыбнулся глазами из-под очков-полумесяцев и покинул их.
- А во сколько у вас тут ужин?– глядя вслед удаляющемуся Дамблдору медленно проговорил юноша.
- В семь часов, мистер Норфилд, еще два часа,- смущенно ответил эльф.


За эти два часа, Габриэль успел осмотреть значительную часть школы, стараясь усвоить хитросплетения Хогвартских коридоров, в чем, надо сказать, весьма преуспел. Людных мест он, правда, избегал: на него и так все косились, раздумывая, то ли это новый ученик, то ли кто-то так изменился за год, но ведь нет же, точно никого такого у них не училось… Габриэлю же не очень хотелось привлекать особого внимания, общий зал он лишь слегка оглядел, как и библиотеку.

Да, Габриэля не кривя душой можно было назвать красивым. И дело даже не в правильности черт, ни в темной, едва различимой, завораживающей синеве глаз, ни в сияющей бледности светлого лица и оттенявших ее черных локонах, спадавших до плеч, ни в гибкости движений - хотя отчасти и в этом всем тоже - а в том, что почему-то где-то глубоко внутри слишком не хотелось, что бы это движение или взгляд отпустили. Навряд ли это ощущение было хоть для кого-то осознанным, да и для полной достоверности надо признать, что все-таки не все ему были подвластны, но вот насколько оно оказывалось действенным…

Когда разноголосье школьных часов оповестило и том, что время близится к семи вечера, Габриэль уже был отведен добросовестным эльфом в комнату, соседнюю с трапезной, из которой доносился гомон собравшихся учеников. Интонации, надо сказать, были недоуменные.

Сегодняшний вечер был для школьников явно особенный, первоклассникам так было даже крайне неловко, некоторые в замешательстве подумали, что у них новое «вчера» и всерьез забеспокоились: перед учительским столом вновь стояла табуретка с распределительной шляпой. Кому как, а некоторым было страшно, что их вот распределили неправильно, и вдруг вообще выгонят. Что до ребят постарше, то они, глядя на шляпу, тоже мало что понимали, но некоторые разносили сплетни о виденном им недавно незнакомом молодом человеке (особенно засуетились девочки: новый, да еще и такой красавец!). Были, правда, и те, кто слишком увлекся сплетнями и новостями, накопившимися за лето и в первый школьный день, и ни до шляпы, ни до таинственного незнакомца дела им пока что не было, их гораздо больше интересовало, кто же все-таки в этом году будет вести Защиту от темных сил.
И тут дверь в зал рядом с учительским столом отворилась, и из нее вышел директор, ведя рядом с собой того самого никому не знакомого юношу. Взгляды присутствующих обратились к ним. Точнее по большей степени все-таки к юноше.
- Доброго всем вечера, – начал Дамблдор, и зал сразу стих. - Прежде чем приступить к ужину, я хотел бы представить вам нашего нового ученика. Его зовут Габриэль Норфилд, теперь он будет учиться вместе с вами. К сожалению, он не смог приехать раньше сегодняшнего дня и никак не успевал на общее распределение, тем не менее традиции школы требуют, чтобы оно все-таки состоялось, - и, кинув упрекающий взгляд на некоторых учеников, добавил, - честное слово, ужин от этого никуда не пропадет.
Потом, повернувшись к Габриэлю, директор уже гораздо тише разъяснил: «От тебя требуется лишь взять в руки ту шляпу и одеть на голову»,- подмигнул и указал на табуретку. В зале зашептались. Юноша подошел к вышеозначенному предмету, поднял шляпу, недоуменно на нее посмотрел и осторожно надел.
- Кто это еще, - сонно проворчала та в его голове. – Как, я тут уже целый год продрыхла? А как же песня?? – И уже на весь зал возмутилась: – Нет, невозможно! ЦЕРЕМОНИИ НЕ БУДЕТ, для тех кто не понял. Песня не готова и вообще, это заговор!
Ученики захохотали, лишь некоторым хватило такта просто скромно похихикать. Тут, правда, быстро подсуетилась стоявшая рядом Макгонаггол, парочкой веских на значение слов объяснив шляпе что к чему.
- Ладно, - шляпа опять перешла на «внутреннюю» речь, – посмотрим, кто у нас тут. Так-так…ой, как интерсно..так… а это что за.. Великий Мерлин! Ну-ка быстро сними меня со своей поганой башки и катись, куда тебе самое место!
- Слизерин! – взлетел к каменному своду вердикт старой шляпы Годрика Гриффиндора, Габриэль про себя с долей скептицизма ухмыльнулся и бережно положил шляпу на место, а означенный факультет дружественно зааплодировал.
- Ну вот, - с облегчением вздохнул директор, когда шум улегся, а Норфилд занял место за Слизеринским столом, - всем приятного аппетита!
А про себя подумал: «Печально, конечно, но с другой-то стороны иначе ведь быть и не могло».


Глава четвертая.
Страшнее всего поступки людей,
никогда не существовавших.

Ежи Лец.


- Ну, а я что говорил? Вон видно же сразу, что рожа Слизеринская, - «тихо» шепнул Джордж Уизли близнецу, а заодно и половине Гриффиндорского стола. Что-то подобное еще сказала или подумала половина обиженных девочек из Рейвенкло, четверть из Хаффлпаффа, и некоторые из Гриффиндора, зато Слизерин ликовал. Приятно ведь заполучить на факультет такого представительного молодого человека. Проценты, кстати, говорящие, а еще более откровенно говорящим было то, что добрая часть Гриффиндора сразу неосознанно невзлюбила Габриэля. Однако сквозь века факультеты сохраняли последовательность в отношении друг с другом (в особенности Слизерин); конечно и исключения встречались, но они были так редки, что стоит ли на них отвлекаться?
Вообще слова о том, что Слизерин более всего недолюбливал Гриффиндор, в корне неверны. Не поймите неправильно, приязни там быть тоже не могло. Гриффиндор вызывал положенную ему долю отвращения и, будьте уверены, малой она не была. Дело было не в настырности, переходящей в наглость, не в отсутствии малейшего такта и уважения, а в том, что им все давалось слишком легко. То, на что Слизерин тратил годы времени, неописуемое количество силы, чего добивался усидчивостью, изощренностью ума и немалой кровью, все это Гриффиндор получал как бы играючи, шутя… И с той же задорной шуткой шел дальше, щеголяя своей легкостью, со своим отвратительно-несерьезным настроем. Даже те, что по праву ценили получаемые ими знания и возможности, приобретали их все равно несправедливо легко. И эта несправедливость бесила.
Но еще более их раздражал Рейвенкло. Эти высокомерные святоши, которые строили из себя невесть кого. Слизерин гордился тем, что невежды ошибочно называли хитростью, а люди понимающие – благоразумием. Студенты из Рейвенкло, как последние трусы, с высокопарными, мудрыми минами на лице, делали вид, будто это им чуждо, и остальные им верили. Вот, что вызывало большую ненависть: вероломство, скрытое под подобной личиной. Эта ненависть была тихой, тупой, но тем более страшной, что Рейвенкло нечего было приставить в вину, но хотелось очень…
Единственными, к кому слизеринцы были более или менее лояльны, были как ни странно хаффлпафцы. Хотя это было… ну, как смеяться над убогими что-ли… ну, что с них, с простачков, возьмешь? Они честны, прямолинейны, трудолюбивы. Уважать их можно, но разговаривать с ними не о чем. И вот уж с кем точно не пойдешь в разведку! Нет, они не предадут, просто понаделают такого количества глупостей, что это будет совершенно не нужно. Предательство предугадать еще можно, но вот тупость воистину непредсказуема, убойная честность – и того больше.
Надо ли говорить, что чувства взаимны.
Почти. Рейвенкло, например, проявил в этом плане свой ум, решив к Слизерину относиться снисходительно, чем последнего оскорбляет невообразимо. Хаффлпаф ни на что не претендует: лишь бы ему не мешали работать и учиться. Ну, а об отношении к Слизерину Гриффиндора складывают уже легенды. Собственно, пора вернуться к происходящему в зале.

Когда Габриэль выслушал и ответил на все приветствия, он оглядел учительский стол, ненадолго останавливая взгляд на каждом из учителей.
- Вон там, седьмой слева – наш декан, - тихо подсказал Доминик Максерти (старший префект того учебного года), - профессор Северус Снейп. Очень хороший преподаватель и блестящий специалист в своей области, и, надо сказать, не только в ней, – дальнейшее было произнесено тоном…хм, бывалого человека, - к тому же всегда поможет ученикам своего факультета, если что.
Габриэлю эти сведения были совершенно не нужны, но он кивал, как будто все для него было новым, а сам смотрел на профессора и не мог понять, что же его тревожит, хотя с другой стороны, учитывая то, что ему предстояло, тревога была ощущением ничему не противоречащим, и все же…
- Ты играешь в квидич? – как из тумана донеся до него вопрос Боула, ставшего капитаном команды после Флинта.
Габриэль отвлекся, чтобы ответить, и тут же на другом конце зала на него перевел свой взгляд Снейп, немного задержался, чуть сощурился и отвернулся, возобновляя разговор с соседом. Норфилд-то этого не видел, а вот Драко заметил, и что-то во взгляде Снейпа показалось ему странным.
- Так, где ты учился до Хогвартса? - спросил он Габриэля.
«Что-то они рановато вспомнили про этот вопрос», - подумал Норфилд, и, напустив на лицо выражение человека уставшего, но не желающего из вежливости, чтобы это заметили, ответил:
- В основном дома.
- Как, неужели дома можно получить достаточное образование, или найдется настолько свободный от других занятий человек, чтобы тебя учить?
- Вполне, к тому же я стажировался в Дурмштранге, там же сдавал экзамены.
После слова Дурмштранг, даже Доминик не был в состоянии утихомирить страждущих узнать подробности жизни скандально известной школы, вопросы сыпались один за другим: Каркаров же запретил своим студентам во время их визита общаться с Хогвартскими учениками.

И все вроде было прекрасно. Но вот одного человека тем временем снедала паника и досада на свою судьбу, чей юмор был явно не здоров: «Господи, ну нет же! Ну почему именно сейчас, ну почему мне так не везет-то? И ведь все же хорошо было, один ведь год остался, потом вороти, что хочешь…Хотя, что я, право… лишь бы не светиться особо…Ага, не светиться, как же, уж это я умею! Волдеморта ему в бабушки; вот не жизнь – жестянка…Но, может, пронесет? Проносило же до сих пор(И как проносило!)! Пересечься нам негде, а то, что на седьмом году обучения человек вечно опаздывает на обеды-завтраки, никого не удивит ведь. Только б в глаза не смотреть».

* * *


- Вот, это твоя спальня. Придется тебе терпеть Драко, Крабба, Гойла и Эстри. Но вообще, это как посмотреть, они могут быть вполне милыми ребятами, - а про себя Максерти подумал: «Это как же посмотреть надо..?»
Габриэль оглядел громадную комнату. Тяжелые зеленые балдахины, тяжелое же резное черное дерево, комоды с вырезанными драконами, камин в человеческий рост – чуть ниже того, что был в гостиной, и не обсидиановый, черные столы - все как и ожидалось, со слабой долей специфичного уюта. Рядом с кроватью Габриэля уже стоял дорожный чемодан, на постели была разложена форма.
- Оставлю тебя, тебе ведь еще вещи распаковать надо.
С вещами Габриэль управился быстро, удивившись лишь, что его никто не потревожил, обычно-то как раз все толпятся вокруг новичков, проходу не дают, а тут нет. Было в этом даже что-то обидное. Выйдя в гостиную, Норфилд понял, в чем дело. Судя по всему, между двумя учениками завязался спор, и остальные, конечно, тоже не могли не влезть. Только первоклассники не встревали. Габриэль тихо поинтересовался у мальчика, стоявшего позади и наблюдавшего за картиной с некоторой долей скуки, что произошло. Тот любезно объяснил, что Доминик пытается отчитать Драко за то, что тот подговорил учеников в конце прошлого года на бойкот на последнем ужине, когда никто даже из вежливости не изобразил на своем лице почтения к умершему Сэдрику.
- А что, так все и было? - уточнил Габриэль.
- Ну почти, - пожал плечами мальчик.
Страсти тем временем разгорались.
- Драко, это ты со связями твоего отца, - заметь: я сказал твоего отца, а не твоими, - можешь позволять себе такую наглость, а другим подобная слава факультета может навредить.
- А что? – закипел Боул, Драко судя по всему по этому поводу уже высказался. - Мы должны пресмыкаться перед ними?
Вмешалась Марта Сандроу, сверкнув карими глазами:
- Интересно, а что, нам следовало изобразить на лицах вселенскую скорбь? Вот уж, что было бы ханжеством! Мне ни этого дурака не жалко, ни уж тем более нету сожаления по поводу возвращения Лорда.
- Ну, в тебе, Марта я не сомневаюсь, - Доменик уже тоже повысил голос, - но здесь так же достаточное количество вполне лояльных людей, у которых побольше мозгов при этом, которые, правда, в жизни теперь не признаются, что имели другую точку зрения.
- Это все пустые отговорки, а она права, - Панси села на край стола, - мы поступили гораздо честнее, чем то, что предлагаешь ты.
- Доминик, ответь мне, а почему ты, ратующий за славу факультета, так против возрождения его славных традиций? – Драко провел пальцем по кромке серебряного кубка. - Тебе ведь, я так понял, не нравится, что Лорд вернулся?
- Не понимаю, - дерзко ответил Доминик, - какое отношение возвращение Лорда имеет к традициям Слизерина. Это фарс и грязное кровопролитие.
В гостиной поднялся гвалт. Не говоря уж о том, что все перестали что-либо понимать: взбесившийся Доминик, выказывавший обычно редкостный дипломатический дар, Драко, в голосе которого вдруг прорезалось столько стали …
- Не желаю тратить время на пустые споры с недалекими выскочками, - ответствовал Драко, - разговор закончен.
- Как хочешь, никто от тебя внятного ответа и не ожидал, но советую тебе принять сказанное к сведению.
Ответить Драко не успел.
- Ребят, да о чем вы вообще говорите, сдурели все что-ли?! Только ссор не хватало, и без того тошно, - Кейтс поправил поленья в камине, - придумали тут дурью маяться, каждый поступает, как волен, а ты, Доменик, мог бы прекратить читать нотации, забыл, с кем связался что ли, да и мне, признаться, выслушивать подобное неприятно.
Простые слова Кейтса, возымели свое действие. Тем временем следует кое-что разъяснить. Оба дома – Малфой и Максерти – враждовали, сколько себя помнили, а то и до тех времен, и влияния у них было немеряно: Люций почти что держал в своих руках британское министерство магии, но Гертруда стояла при Высоком Совете – древней, международной ныне, организации, вроде и отжившей по мнению большинства, но зато в своих предсмертных конвульсиях трепыхавшейся так, что содрогались все остальные, и дряхлость этого Совета была такой же, как у Дамблдора. Таким образом, влияние аристократических династий на самом факультете тоже носило двойственный характер, и то, неявный. В Слизерине учились дети многих очень сильных домов, и было нелепо говорить о каком-либо давлении на них со стороны Малфоев или Максерти, лишь отчасти. А позиция Драко укрепилась благодаря тому, что в прошлом году Доменик уезжал на стажировку. Что должно было произойти теперь, никто себе не представлял, но интересно было очень.
Драко что-то прошипел в ответ на последнее высказывание Доменика и вернулся к учебникам, остальные тоже начали заниматься своими делами, или же вести непринужденный треп. Панси Паркинсон на всю немалую комнату высоким голосом щебетала о том, как они с Драко летом отдыхали вместе. Драко это, судя по всему, злило неимоверно, он чуть было даже не взорвался, когда Панси, проведя рукой по его волосам, по поводу чего-то спросила: «Правда, милый?» Драко ответил настолько холодно, что Панси еще два дня не решалась к нему приблизиться.
Тут Габриэль заметил что-то странное: у мальчика, ненавязчиво шуровавшего вокруг во время спора и теперь сидевшего в кресле, в руках была явно его книга. Оторвавшись от лицезрения «не слишком вдохновляющих на мысли о высоком отношений Драко и Панси, Габриэль пересек гостиную и остановился перед мальчиком.
- Прости, как тебя зовут?
- Валерд,– мальчик поднял на Габриэля чистые невинные глаза. – А ты, вроде, Габриэль.
- Ага, а вот эта книга, кажется, моя.
- Ой, что, правда? – мальчик смутился. – Ну, забирай тогда.
Валерд отдал книгу, затем пошел слоняться по гостиной, через некоторое время, правда, опять нашел что-то одичавшее, чем и занялся.
- Ты поосторожнее с ним, - шепнула оказавшаяся рядом Панси, - их род еще до пятого колена клептоманией проклят. Пытались лечить, да не получается никак. Мы тут уже, впрочем, все за год привычные.
- Спасибо, буду знать.
- Габриэль, - окликнул Норфильда Кейтс, староста Слизерина, - вот твое расписание. И не забудь получить домашнее задание за сегодня. Задали, правда, по первому дню не очень много, но стоит сделать заранее, нас в этом году баловать явно не собираются.
«Это точно», - подумал Габриэль, взяв в руки расписание и глянув на следующий день: Двойные зелья, прорицание, травология, двойная трансфигурация и заклинания.
- Кстати, понимаю, что тебя не предупредили, - продолжил Кейт, - но на прорицание я бы на твоем месте забил. На него у нас никто, себя уважающий, не ходит, разве что те, кто себе нагрузку снизить хочет.
- А что с ним не так?
- Ничего. Только преподша - чокнутая шарлатанка, а так все нормально.
- Кейтс! – укоризненно попыталась попридержать одноклассника Панси, - не говори о том, чего не понимаешь.
- Да ладно, чего там не понять-то? Ну да как хотите, мое дело предупредить.
- Ну, раз уж записался, – недоуменно проговорил Габриэль, - надо хоть один раз побывать.
- Обязательно, – подхватила Панси, - не пожалеешь!
Драко, сидевший за книгами, скосил взгляд на Габриэля. «Норфилд, Норфилд… Какой-то из древних родов. У них еще то ли белый дракон на зеленом фоне, то ли три черных ворона… нет, не помню, странно, что это у меня с геральдикой так плохо стало? Да точно, белый дракон на зеленом поле и, кажется, еще подпись «Бойся веры!», или это не у них, хотя вроде это половину их семьи в тринадцатом веке сожгли инквизиторы… черт, да что за каша в голове?» Просидев еще полчаса, Драко плюнул на все и пошел спать. А когда засыпал, поймал себя на мысли, что до сих пор пытается вспомнить, чем таким особенным был примечателен род Норфилдов. Впрочем, вскоре его мысли обрели совершенно другое русло, и он уснул.


Наступило второе пасмурное утро сентября того года. Большинство учеников нехотя вставало с постелей, некоторые, правда, только делали вид, но их подгоняли тумаки приятелей или просто освежало организованное теми же индивидуумами отсутствие одеяла. Даже Слизерин сидел за завтраком сонный, хотя их, казалось бы, ждало много чего интересного: сегодня они выяснят, что собой представляет новый ученик, а там уже либо будут гордиться и пылинки сдувать, либо защищать от возможных гнусных нападок других факультетов; и так, и эдак – полная интересного жизнь.
Стоит отметить, что двойные зелья с самого утра – это даже по слизеринским меркам подло (да, и у Слизерина было это понятие, когда оно было им выгодно): внимательности от затуманенного дремой разума добиться сложно, руки плохо слушаются. К половине первого урока просыпаешься, конечно, но пробуждение чаще всего в таких случаях бывает грубым.
В этот раз, однако, сонливый туман безапелляционно сдуло прямо с краткой вступительной речи Снейпа о планах на ближайший год; обрадовался мало кто. А тут еще профессор и говорил тише обычного, тоже знак дурной.
- Поскольку вы уже на пятом году обучения, есть слабые основания предполагать, что вы в состоянии заняться чем-то хоть сколько-нибудь серьезным, так что помимо основной программы курса, каждому из вас в индивидуальном порядке раз в две недели будет выдаваться яд. Вы должны будете до определенного срока подготовить антидот. В случае, если он будет составлен неверно, или вы выберете для себя не ту дозу, вы получите взыскание, - при этих словах профессор тяжелым взглядом обвел весь класс, - …также индивидуальное… Для кого-то это будет снятие баллов, кому-то я позволю выпить собственное «противоядие» и прочувствовать все последствия его невежества, – при этих словах профессор отдельно остановил взгляд на Невилле и Роне, - а кто-то, - взгляд был переведен на Драко, - просто пойдет вручную драить казематы.
Среди Гриффиндорце раздались сдержанные (с трудом) смешки, которые, впрочем, быстро умолкли…
- И кроме того, за каждый неправильно подготовленный антидот, вы позже будете обязаны приготовить еще один штрафной к другому зелью - итого, можете посчитать, что получится к концу года. Дополнительное задание будет начисляться за малейшую ошибку. Для некоторых ядов срок сдачи антидотов будет укорочен.
Мысли всех гриффиндорцев за исключением Гермионы звучали коротко и ясно: «Мне не жить!» Да и слизеринцы нервно ерзали. Все, конечно, ожидали, что в связи с последними событиями школа активнее начнет обучение, связанное с защитой, но предложенное Снейпом было нереально. Что же тогда их всех ожидало на ЗОТС?
- Ну, а теперь преступим. У нас, я вижу, новый ученик, – Снейп в упор посмотрел на Габриэля. – Габриэль Норфилд, так ваше имя?
- Да, сэр.
- Прежде чем начать урок, я хотел бы проверить ваши знания, а то будет как-то неловко в случае чего ради вас одного задерживаться, – ехидства в голосе профессора не было, но, даже сказанные спокойным голосом, слова изрядно остужали.
Глаза слизеринцев, как по команде, округлились, гриффиндорцев, правда, тоже. Габриэль лишь ответил, как и в прошлый раз.
- Итак, назовите мне общий материал для зелий, влияющих на зрение.
- Андалузит.
- Назовите хотя бы несколько растений, которые в зельеварении используются почти всегда лишь в свежем виде.
- Грифоний глаз, ферд, корни аралии, синий болиголов.
- Концентрации в долях восстанавливающего зелья Гифиуса.
- Всегда на глаз.
- Антидот против Лживого зелья.
(прим. автора: заставляющего лгать)
Габриэль про себя усмехнулся, эта алхимическая шутка была стара как мир.
- Заставить человека прочесть состав зелья вслух.
- Левитирующее зелье.
Тут ученики уже почти ничего не понимали: кто вообще когда знал этот допотопный мало кому нужный состав? Двоечников Снейп, вполне возможно, даже отчитал бы за изучение дурацкого зелья, состав которого лишь бесполезно забьет и без того невеликие мозги.
- Проще заклинанием…
- Минус три балла Слизерину - не всегда. Элементарный вопрос о разнице я опущу.
Габриэль кивнул, затем, как с листа, назвал ингридиенты:
- Одна часть серы, две части коры ясеня, гномий волос, свежий чертополох, слезный порошок, всегда полунции. Заклинается с добавления первого листа чертополоха.
Снейп задавал вопросы один за другим, быстро, едва дожидаясь ответа, Габриэль отвечал, почти не задумываясь, а сам так же, как прошлым вечером в зале, не мог понять нарастающее ощущение тревоги, которое в него вселял зельевар. Он настолько отвлекся на эту мысль, что на очередном вопросе спутался. При этом во взгляде Снейпа мелькнула искра презрительного недовольства, но угасла тотчас, как Габриэль ответил на этот вопрос и на уже заданный, следующий. У Габриэля вообще возникло ощущение, что все это было устроено явно не для выяснения его познаний. Выглядело все уж слишком нелепо, да и вопросы были по большей степени просты. А уж получить внезапно столько внимания к своей персоне Габриэлю не хотелось совершенно. Что до остальных, сидевших в классе, так те отчетливо припоминали, что где-то уже такое было…
Но вот экзекуция была окончена.
- Вполне неплохо. Десять баллов Слизерину. А теперь начнем.
После окончания второго часа Габриэля и еще нескольких слизеринцев ждал класс прорицания, остальные с трудом потащились на руны. Для Норфилда прошедшие зелья были небольшой победой: даже несмотря на то, что он сейчас шел на урок к Трелони, его теперь уважали. А уважение на собственном факультете хотя бы дает больше непринужденности. Только вот говорливость Панси досаждала, а та все расспрашивала Габриэля, как он умудрился столько выучить, и не был ли кто-нибудь из его родителей связан с Алхимией (она не знала, что родители юноши погибли, ей рассказали позже, зато заметила, что у Габриэля и Снейпа во внешности есть что-то схожее), и все никак не могла взять в толк, отчего профессор вдруг так налетел на ученика собственного факультета.

Когда они вошли в щедро меблированный кабинет прорицания, на стенах загорелись тусклые светящиеся шары, а Сибилла закончила разжигать лучины с ароматным маслом. Колдунья опустила руку с палочкой, браслеты на ее запястье в унисон тихонько звякнули.
- Входите. Я знаю, у вас было тяжелое начало дня, - «Трудно было не догадаться», - подумали ученики, ходившие на прорицание для халявы. - Присаживайтесь, отдохните для начала. Прорицание – искусство, требующее спокойствия и умиротворенности. Ваша утомленность мне ни к чему.
Все принялись рассаживаться в широкие мягкие кресла.
- С вами должен был придти новый ученик, – сильно резонирующим голосом прошептала Трелони.
И тут она глянула на Габриэля. В глазах ее стало вдруг столько скорби, что казалось, если она заплачет, то слезами можно будет все снейповское подземелье залить.
- Зачем ты пришел сюда? – обратилась Сибилла к юноше. – Тебе сюда никак нельзя, ты умрешь здесь.
Габриэль опешил.
- Это у нее нормально, - по-дружески тихонько шепнул кто-то из одноклассников.
Трелони тем временем продолжала не своим голосом, доносившимся как будто из сна:
- Тебе действительно нельзя здесь. Это место не для тебя. Никто не заслуживает такой жуткой смерти, что уготована тебе, посмевшему явиться. Ты разобьешься, как хрустальный шар, на множество мелких осколков, почти что одинаковых, так что из них можно будет сделать бусины, а потом нанизать их на нить.
Кто-то из девочек испуганно ахнул, а Габриэль, надо, правда, сказать, слегка изменившийся в лице, корректно, вежливо и серьезно спросил, как будто не понял, о чем говорила Трелони:
- Простите, мне уйти?
Но Сибилла, словно переменив пророчество, моргнула и ответила уже гораздо бодрее, проще, но все равно в известной своей манере:
- Нет, отчего же, останься, - и уже обращаясь ко всем, - итак, в этом году нашей основной темой будут случайные знаки: наука более чем тонкая, предполагаю, что многие из вас будут ошибаться, но помните, истинное зрение, у кого оно есть, никогда не подведет. (Рон Уизли в таких случаях говорил: «Ага, это если косоглазия нету».) А для начала мы повторим кое-что из обращения с хрустальными шарами, поскольку темы эти в некотором схожи…

Урок прошел, как в тумане: в прямом и переносном смысле. Позднее, совершенно осоловевшие, ученики спустились к ланчу. Подробности того, как прошли занятия у Снейпа, тут же начали облетать школу (вечером долетались аж до того, что Габриэль оказался настолько гениальным, что за два часа Противооборотное зелье приготовил, хорошо, правда, что эти слухи не выдерживали даже малой критики). Предсказание Трелони, быть может, и ждала бы та же участь, но событие было слишком ординарным.
Одноклассники Габриэля украдкой гадали, что же еще произойдет за день, но остальные занятия прошли на удивление настолько безобразно спокойно, что даже упоминания не стоили. На уроке МакГонаггол вряд ли могло произойти что-то из ряда вон выходящее, поскольку ей самой это было не угодно, а на травологии такого и не бывает. Пожалуй, единственное, о чем еще следует рассказать из событий того дня, было то, что вечером Габриэль подошел к Кейтсу и спросил:
- А надо ли писать какое-либо заявление декану, если я хочу отказаться от посещения прорицания?

Глава пятая.

Ничто не может так сблизить двух людей, как музицирование.
Г.Гессе.


В гостиной Слизерина как всегда кипела бурная деятельность.
Кейтс, к примеру, пытался проделать какие-то хитрые манипуляции с витражом в окне. Когда заинтригованный, переминающийся с ноги на ногу от переполнявшего любопытства Валерд спросил, что это он такое интересное делает, Кэйтс сначала долго увиливал, а затем тихонько признался, что пытается сделать изображения движущимися. Получалось, честно скажем, пока что не очень. К тому же, как всегда в таких случаях, нашлись и свои скептики, тут же заявившие, что ничего не выйдет, и свои советчики (причем ценность советов значительно угнетала), ну и просто личности типа Марты Сандроу. Та уже второй раз предостерегала Кейтса, чтобы он ненароком не повредил верхний орнамент, поскольку на нем висели некоторые охранные заклятья.
Рядом небольшая группа учеников в дружном порядке ломала голову над ядом, заданным Снейпом Панси. Успехи были ровно такие же, как у слизеринского старосты.
Общую картину особо деятельных дополнял Боул. Он ходил и возмущенно жаловался: «Да что за жизнь пошла, ни у кого нет некрапленых карт!». Ну, что поделать, если действительно не было?

С первого учебного дня минуло уже три недели. До середины первой преподаватель ЗОТС известен все еще не был. По крайне мере в школе его не видели, только вот поздно вечером в среду, по словам двух случайных свидетелей, в школу приехало четверо каких-то новых людей, чье описание, естественно, тут же разлетелось по всему замку, и все начали гадать, кто же из приезжих займет незавидную должность. Некоторые даже устроили дружеский тотализатор. В четверг утром, на первом занятии ЗОТС, ученики, поставившие на эффектную брюнетку с властным аристократическим лицом, поспешили было про себя порадоваться, когда вышеупомянутая ведьма вошла в класс, но, увы, все версии ушли Пивзу на обхихикивание: выяснилось, что преподавателей будет трое, и каждый проведет небольшой узкоспециализированный курс. Бестинда Стоунбридж (так представилась брюнетка) будет вести курс защиты, связанный с животными и духами. Адемар Эйрив (бодрый шатен, который часто сыпал остроумными шутками, что не мешало ему задавать драконовские домашние задания) - курс основ боевой магии и дуэльный клуб, а милая пухлая тетушка - Изольда Герц - займется преподаванием защиты от заклинаний, чьей областью применения является человеческое сознание.
Как выяснилось позже, респектабельного вида молодой человек, приехавший четвертым, стал вести маггловедение (прежний преподаватель накануне изъявил желание покинуть школу), но маггловедение у них в этом году оказалось весьма непривычным: началось с того, что ученикам начали объяснять технику оказания скорой медицинской помощи без применения волшебства.
Кроме того, было назначено несколько дней, в которые при желании ученики могли придти в класс, чтобы отработать заклинания под присмотром кого-нибудь из учителей.
В общем, загружены все были достаточно серьезно, правда, никто особо не жаловался, так как было интересно. Даже с ядами Снейпа, которых все ждали с ужасом, оказалось все не так уж и страшно, по крайней мере для слизеринцев и студентов Рейвенкло – они любили головоломки. Да и первые яды в большей массе своей оказались не очень сложными.

Вопреки ожиданиям, не во всех дисциплинах Габриэль оказался удачлив. Трансфигурация ему давалась явно тяжело, даже какие-то самые элементарные вещи, причем профессор МакГонаггол никак не могла выяснить для себя, с чем это связано. Со зверьми дело обстояло тоже не слишком блестяще, с духами же все было подчас просто-таки из ряда вон плохо, хотя иногда Габриэль справлялся на удивление легко.
На самом деле причина была проста: Габриэлю все еще невыносимо сложно было обращаться с волшебной палочкой. В свое время Маруэ многое помог ему усвоить, но, к примеру, транфигурировать так же, как все волшебники, они не могли в принципе.
Зато на остальных занятиях, в особенности на арифмантике, астрологии и зельях, юноша поражал своими успехами.
И совершенно понятно, что некая сложность отношения Снейпа к Габриэлю приводила многих в недоумение. Снейп, конечно, никогда не высмеивал его, как, например, Гарри или Невилла, но казалось, что покровительство деканской длани на юношу явно не распространялось, и надо сказать, что в некоторых случаях создавалось такое впечатление, будто подобным странного рода вниманием профессор указывал остальным на какой-то подвох. Но, судя по всему, на это мало кто обращал внимания. Было в этом юноше что-то, что заставляло завороженно смотреть на него с тихим восхищением, и пристальный взгляд хмурого мастера зелий почти никого не настораживал.
Однако нравился Габриэль далеко не всем. Панси, несмотря на то, что внешне общалась с Норфилдом совершенно свободно, его на дух не переносила – боялась в глубине души: слишком уж независим и непривычен. Он же общался со многими, но не переходил какой-то определенной грани близости; чувствовалось, например, как собеседник порывисто тянулся к нему, но Габриэль с прохладной вежливостью, хоть и без единой доли заносчивости, чуть отстранялся. При том тяга и интерес к юноше от этого лишь возрастали, но внимание, которое оказывали ему остальные, никогда не приобретало назойливого характера.
Вот и сейчас Норфилд сидел вроде бы и не в самом дальнем углу гостиной, но все же один за столом; когда к нему кто-то обращался, юноша отвечал, но разговор не завязывался, если только Габриэль сам вдруг не хотел этого. Не то чтобы уединение для слизеринца было бы чем-то нелогичным, но в том-то и было различие, что слизеринское уединение напротив - сближало, а это – нет.

Становилось поздно, гостиная потихоньку пустела. Группа поддержки Панси уже разошлась, так и не опознав яда. Кейтс все так же безуспешно, но упорно колдовал над витражом, хотя все сочувствующие уже дезертировали спать, даже Валерд не выдержал и сонно ушлепал им вослед. Осталось всего несколько человек, один из которых – Гойл – мирно посапывал над учебником арифмантики, не вынеся праведной борьбы с ним.
Драко закончил решение задачи, проверять не стал. Он некоторое время с уставшим скучающим видом понаблюдал за Кейтсом. Неуемный выдумщик все-таки сумел частично оживить саламандру, которая теперь смешно дергала задней лапкой, будто отряхиваясь, но иных телодвижений от нее ждать явно не приходилось. Кейтс тяжело и недвусмысленно вздохнул, пробормотал что-то очень затейливое, махнул на прозрачную ящерку рукой, развеял подсвечивающий огонек с обратной стороны окна и тоже ушел спать. Драко перевел взгляд на сидевшего неподалеку Габриэля.
Тот, судя по всему, сверял какие-то записи, но теперь отложил книгу, высушил заклинанием чернила на пергаменте и бережно скатал лист. Затем откинулся на спинку кресла, указательным пальцем потер переносицу и замер, глядя, чуть сощурившись, на ободок тусклого светильника.
В одном из писем матери Драко спрашивал ее, что она знает про Норфилдов. Ее ответ слегка озадачил и насторожил. Драко смотрел на Габриэля, и вопросы возникали один за другим, правда, ни о какой надежде на ответ при столь малом знакомстве и речи быть не могло.
И поскольку тактичность Малфой выказывал только при очень большом желании (и то, обычно не собственном), а слизеринское любопытство – это даже звучит небезобидно, Драко решил непременно вызнать все интересующее его, хоть и начал издалека, признаться очень издалека и очень заранее…
- Ты фехтуешь?
Габриэль чуть вскинул голову, как будто до этого забыл о присутствии других людей, и уж точно так поначалу и не понял, ему ли был задан вопрос.
- Что, прости?
- Я спросил тебя, умеешь ли ты фехтовать.
Чего-чего, а такого вопроса Габриэль не ожидал.
- Да, хотя и не могу сказать, что блестяще.
- А не составишь мне компанию? А то готовые потренироваться на этом факультете встречаются реже обладателей некрапленых карт.
- Могу попробовать, только шпаги у меня нет, а трансфигурировать было бы неудобно.
- Ничего, я об этом позабочусь. Как насчет завтра вечером?
- Хорошо, только лучше тогда уж часов в десять, чтобы успеть сделать задание.
- Идет.
На том и условились.

* * *


Драко отворил чуть скрипнувшую тяжелую дверь.
Тихо прошелестело заклинание, и по стенам разлился сине-зеленый свет. Зал выглядел заброшенным, даже несмотря на отсутствие пыли. И был почти абсолютно пустым. Тольку к одной стене был приставлен стол с изогнутыми ножками.
- А почему это помещение не используется? – спросил, оглядываясь вокруг, Габриэль.
- Раньше здесь была старая гостиная, но однажды кто-то из учеников повздорил, да так удачно, что с тех пор ее невозможно отопить. Сейчас еще ничего, а зимой здесь находиться вообще невозможно. Заклинатели пробовали разобраться, но так ничего и не вышло, решили оставить, как есть. До сих пор ходят слухи, что в эту гостиную когда-то даже из учителей лишь слизеринцы могли войти, но я в это не верю. А вообще, думали сделать кладовой, но вещи портились.
Малфой положил на стол большой бархатный футляр и аккуратно раскрыл. Подошедший Габриэль увидел внутри две шпаги искусной работы и два охранных амулета к ним, заменявшие всю традиционную сопутствующую экипировку магглов. На широких браслетах стояла марка изготовителей, братьев Леоргов.
Драко и Габриэль по очереди проверили каждый из браслетов стандартными заклинаниями. Почти одновременно на запястьях щелкнули замки амулетов. Далее, как того требовали правила, каждый, чтобы еще раз проверить надежность амулетов, с нажимом провел пальцами по режущей кромке лезвия. Единственным ощущением было лишь легкое холодное касание металла. Теперь можно было начинать.
- Устанешь – скажешь,- с некоторым оттенком благосклонности в голосе попросил Драко, когда они уже перешли в центр зала. - Приступим?

Они поклонились и сошлись, но шпаг еще не скрещивали, лишь медленно переступали по кругу, напряженно глядя друг другу в глаза. Тишина начала уже звенеть, когда клинки внезапно пропели первую ноту, и почти тут же за окном пошел дождь, забарабанив по карнизам.
Драко преобразился до неузнаваемости. Он дрался с холодной расчетливой яростью, и сталь, ожившая в его руке, была ничем по сравнению с той, что металлическим отсветом зажгла глаза. При этом какого-то сверхъестественного мастерства во владении шпагой у него не было, как, собственно, и у Габриэля, но последний еще был почти уверен, что справится, хоть придется и нелегко. Но, даже учитывая дошедшие до замка Стражей слухи, он не мог ожидать подобного. Он знал, в любой момент можно прервать поединок, что любой удар придется на защиту, но, видя лицо Драко, который, казалось, дрался не с одноклассником, а с серьезным опасным противником, Габриэль понимал: защита пробьется. Да, он был сильнее и гибче, но при этом довольно скоро пришлось признать, что такой воли, как у Драко, у него нет.
Спустя семь минут оба уже изрядно взмокли, дыхание отяжелело, а никакого видимого перевеса не произошло. И вот Габриэль сделал очередной выпад, но нога скользнула на гладком камне, и Драко лишь чудом его не задел. Норфилд почувствовал, что еще немного, и он начнет отставать, а тут еще грохот падающих на карниз дождевых капель не давал сосредоточиться, словно капли били не по металлу, а по сознанию, и отвлечься от этого никак не удавалось…
Хотя даже при этом он успевал следить за малейшим оттенком мыслей, мелькавших во взгляде Драко, который то сохранял опасную хладнокровность, то с азартом упивался поединком, как будто свободой. А иногда – странное дело - внезапно где-то в глубине недоуменно смотрел на себя со стороны и растерянно о чем-то сам у себя спрашивал, словно обнаружив какую-то потерю. Но чаще всего это была все та же скрытая злобная ярость.
Становилось ясно: долгое время Габриэль достойно продержаться не смог бы, да и то, что происходило с Драко, его все более тревожило; иногда ему казалось, что за стальными отблесками начинают просвечивать очертания Знака, а, может, это был просто обман зрения.
Медлить более было нельзя, и Габриэль собрал всю свою волю, чтобы заставить мешающий дождь замолчать у себя внутри хотя бы на минуту, затем провел несколько стремительных атак. Он двигался, насколько мог, быстро, вычерчивая линией клинка в воздухе рунные знаки. Не все движения при этом были целесообразны для поединка, но Малфоя это только запутало.
Габриэль успел как раз вовремя: следующего удара он бы не отвел и получил бы серьезное ранение, но лезвие шпаги Драко вдруг переломилось. Оба противника замерли. За их тяжелым дыханием и шумом дождя можно было уловить чуть слышное дребезжание упавшего обломка клинка.
- Твоя взяла, – Габриэль кивнул в знал почтения и направился к столику, чтобы вернуть шпагу в футляр.
- Вздор, - возразил Малфой, с такой легкостью в голосе, словно это не он сейчас в пылу дружеского поединка чуть было не проткнул соперника насквозь, - ничья. Оружие было в полном порядке, так что это не случайность. Ты хорошо дерешься. Есть предложение повторить при случае.
- При случае можно.
Но Габриэль знал, что повтора не состоится. У Драко просто не найдется времени. Несмотря на частые летние тренировки, Драко по-прежнему был посредственным ловцом, а что-то подсказывало Норфилду, что добиться победы в квиддиче для Малфоя окажется важнее фехтования, поэтому все свободное время он проведет на квиддичном поле. И мысль эта, надо отметить, приносила Габриэлю облегчение.
Так же его не могло не радовать, что Драко с ним становился разговорчивее обычного. Как позже понял Габриэль, с Драко надо было общаться один на один, тогда с него спадала изрядная часть спеси и он не был при этом скован привычными установившимися стереотипами своего общения с уже знакомыми людьми. И, кроме того - хотя Габриэль думал поначалу, что ошибся - Драко действительно вполне искренне хотел увидеть в нем своего друга.

Глава шестая.

Паршивая страна, где нет подъемных кранов!
М. Твен. «Янки при дворе короля Артура».



Прошло полтора месяца, прошелестел павшей листвой золотой октябрь, и теперь все ученики с нетерпением ждали субботнего похода в Хогсмид. Стояла теплая сухая погода, и многим мысли о сравнительно дальних прогулках с возможностью посидеть в кафе за кружкой сливочного пива значительно согревали душу.
Ни в сентябре, ни в первой половине октября в школе ничего из ряда вон выходящего не случилось, но в конце второго месяца произошло одно событие, от которого волна легкой дребезжащего паники прокатилась по замку: близнецы Уизли обнаружили в совятне мертвого сыча. Судя по всему, его разодрали остальные обитатели совиной башни.
Габриэль видел труп птицы, ему и взгляда хватило, чтобы определить, что это анимаг. Даже лицо погибшего отчасти сумел разглядеть, но очень смутно. Дамблдор пробовал развоплотить тело, но ему не удалось, птица рассыпалась пеплом – сделано было дальновидно. Сам Габриэль так и не понял, был ли анимаг подослан Волдемортом. Для этого не находилось никакого мотива, но кому еще могло понадобиться тайное проникновение в школу?

Вроде бы ничего не произошло, случившееся не стало брешью в защите замка, но в мыслях вдруг ожили все связанные с этим страхи, тишина рождала образы того, что может обрести плоть в реальном. Если бы не усилия преподавателей, которые помимо прочего дали ученикам изрядную долю уверенности и продолжали делать это днем за днем, если бы не надежность, излучавшаяся стенами замка, холодная рука ужаса начала бы медленно сжимать сердца. Но так вместо ужаса взращивалось желание бороться с ним, и тревожный эпизод довольно быстро стерся из памяти.

* * *


Габриэль направлялся к декану, чтобы отдать разрешение опекуна на посещение Хогсмида. Профессор, судя по всему, был в лабораторном классе, соседнем с общим. Предположение подтвердилось, когда из-за резной дубовой двери донесся его голос. Норфилд готов был уже войти, но тут уже другой голос, до неприличия восторженный, его остановил:
- Ха-хааа! - слышалось чье-то ликование. - Выведу я эту формулу! И пусть только попробуют после сказать, что я не гений!
Холодный и в меру снисходительный тон профессора чуть остудил пыл говорившей:
- Я могу тебе сказать это прямо сейчас, и найду достаточно людей, которые подтвердят.
- Ой, да ладно вам, я, можно сказать, тут на поддержку и комплименты за проведенную работу напрашиваюсь…- Кити Штерн(так звали ученицу) танцевала по небольшой классной комнате, порой чуть не прыгала до потолка, и даже один раз под влиянием переизбытка чувство кинулась Снейпу на шею, после чего опять принялась танцевать.
- Работа еще не закончена. А вести ты себя совершенно не умеешь. Десять баллов с Рейвенкло.
- Хоть двадцать. На защите окупится! Кстати, а какое отношение последний вопрос к науке имеет? – Девушка взмолилась: – Ну признайтесь…. вы ведь сами знаете, что я права, эх, нет в этом мире понимания! – она скорбно вздохнула, а потом воскликнула:
- Мамочки мои! Я ж к Флитвику опаздываю!
Послышался шум возни, шуршащей бумаги, потом короткое «Всего доброго, профессор!», и Кити вылетела из лаборантской, чуть не сшибив по пути Габриэля, стоявшего аккурат за дверью. Много позже Штерн сокрушалась: «Лучше б сшибла!»
И действительно, если бы она свалила его с ног, то тут же бы вскочила, мельком (поняв, что жертва ее порывистости не пострадала), не оглядываясь, извинилась и понеслась дальше, но нет. Они столкнулись, и Кити, опешив, однако готовая уже поругаться, глянула на Норфилда, и хотя взгляд она тут же отвела, было поздно. Сердце сковал холод. Сомнения не было, тот все понял. Пытаясь хоть как-то исправить произошедшее, Кити сделала вид, что ничего не случилось, и поспешила дальше. Она готова была рыдать от досады. Хорошо еще, что Габриэль не вздумал пойти следом… но тот просто с места сдвинуться не мог.
Это, наверное, был единственный день в жизни сдержанного Габриэля, когда у него от удивления глаза на лоб полезли и отвисла челюсть. Зато поводов к размышлению ему хватило на целые сутки.

Наступила ночь. Гостиная Рейвенкло давно опустела, уже хотя бы потому, что там, подобрав под себя ноги, в широком кресле, не желая никуда уходить, сидела Кити, злая, как мантикора, а главное, явно хотевшая либо поругаться, либо побыть одной, и явно не желавшая пооткровенничать. Что ж, ученики Рейвенкло были люди понятливые, а время было позднее.
А у несчастной Кити уже давно закончился запас даже нецензурных слов, что, поверьте, весьма сложно. Во время факультатива у Флитвика она никак не могла сосредоточиться, мысли путались, руки дрожали, в результате профессор отправил ее с добрыми напутствиями (как человек тактичный, даже не попробовал ничего выяснить, лишь абстрактно подбодрил, подразумевая, мол, «Дело молодое»), наказав прийти днем позже.
«Что же делать? Память ему стирать поздно уже, только по свежим впечатлениям можно, иначе почувствуют, хотя и так ведь, небось, уже знают. Надо срочно что-то придумать». Но никаких путных идей в голову так и не лезло. Привычная сообразительность в вопросах магической теории в этот раз девушку подвела. Кити вообще, когда волновалась, начинала соображать туго.
В конце-концов, наивно предположив, что все-таки есть небольшая надежда срочно выпросить учебную поездку, Кити постаралась уснуть.

Но поездки не получилось. Не удалось уломать ни Флитвика, ни Синистру, ни Снейпа, который как раз ведь мог бы ее и понять. Когда Кити получила недвусмысленный отказ от последнего, у нее было мелькнула мысль симулировать какую-нибудь болезнь, сумасшествие, но достаточно было посмотреть в глаза слизеринского декана, чтобы понять: проще из МакГонаггол (хоть и милой, конечно, женщины) сделать божью коровку. Да и в случае болезни Кити тем более оставят в школе. «А вообще, что это я заистерила? Пока я в школе, со мной точно ничего не случится, все они сюда не сунутся. Но все равно, Габриэлю на глаза лучше не попадаться».
И Кити избегала его, как могла. Она, и без того старательная ученица, начала проявлять просто-таки чудеса трудолюбия, удивляя порой даже Флитвика. Снейп так просто ехидно поинтересовался состоянием китиного здоровья. И надо сказать, что всевозможные ухищрения надолго отдалили трогательный миг встречи.

* * *


Это было вне возможных предположений, поскольку было нереально. И все же он ее видел, внешне неузнаваемую, но тень, эхо, рисунок каждого проживаемого мига, - оттенки, с которыми все они жили в ее глазах, не могли обмануть. Но что теперь? В один единственный миг все вдруг стало невообразимо сложным.
Одно было совершенно ясно: ему необходимо с ней переговорить, только вот Штерн была прямо противоположного мнения и эту свою точку зрения отстаивала с завидным упорством.
Она никогда не ходила одна, была слишком занята для разговоров, да и на людях Норфилд не мог к ней свободно обратиться, они ведь, вроде как, были не знакомы. Когда он видел ее в коридоре одну и пытался подойти, она вдруг сворачивала за ближайший угол и бесследно исчезала, был даже случай, когда нагнать Кити помешал упавший на Габриэля доспех (который еще и долго извинялся при этом) – словно сам замок был на ее стороне. А тем временем в Слизерине еще и появились слухи, будто Габриэль засматривается на какую-то девушку из «Скворечника». Можно было бы махнуть рукой на эти сплетни, но, прежде всего, для Норфилда это означало, что он по небрежности позволил подобное заметить, он чуть было не забыл об осторожности…
С Драко, когда рядом присутствовал кто-то еще, Габриэль старался особо не общаться, так, отвечая сухими фразами; собственно, они вообще общались мало, но имевшегося было более чем достаточно. Рядом с Норфилдом Драко оживлялся, но это было сродни детскому задору, а не азартной злости, как случалось в стычках с Поттером (но тот, кстати говоря, словно стал для Драко неинтересен), и Знак, судя по всему, приутих.
Говорили они обычно о совершенно незначащих вещах, ерунде, и, тем не менее, эти пустые беседы уже сделались для Драко уже необходимыми. Все шло своим чередом, как Габриэль и рассчитывал, и у него вполне было время на хлопоты о том, что в его расчет не входило…
Шанс пересечься с Кити у него все-таки был. Он узнал, что она каждый вечер, если небо безоблачно, бывает в астрономической башне. Осталось лишь самому получить возможность туда попасть, что, однако, не должно было составить проблемы: Синистра к Габриэлю очень благоволила, считала юношу способным и даже не раз советовала ему взять какой-нибудь проект. Проблема явила себя в образе профессора Снейпа. Декан от затеи отказался наотрез. А на все попытки Норфилда выяснить, за что же вся эта дискриминация и при чем тут безопасность, Снейп только раз за разом отвечал, что Кити на седьмом курсе, а он всего на всего на пятом. У Габриэля была лишь одна надежда – на Синистру.

Той очень хотелось поручить юноше один из проектов, но «упрямый, пропитанный зловонными испарениями и затхлым каменным духом подземелий хрыч, которому длинный нос заслоняет пути возможного прогресса» (так про себя в минуты острой досады говорила Синистра о Снейпе; как женщина интеллигентная, она была мягкой на высказывания), так вот, этот самый Мастер Зельеварения почему-то с раздражавшей постоянностью отказывал в вечернем допуске в башню. А Дамблдор в свою очередь виновато разводил руками, говоря, что таковы порядки в школе, и это не тот случай, когда следует их нарушать. Но профессор своих попыток не оставляла.
- Северус, - говорила она, - я тебя не понимаю… У Габриэля потрясающая способность видеть.
На что Снейп со всей присущей ему корректностью отвечал:
- Синистра, вы талантливый и мудрый ученый, и теперь уже я не понимаю, почему мне приходится повторять вам дважды.
- Тебе не придется повторять, если ты хотя бы сподобишься объяснить причину отказа. К тому же, подумай, это не может не принести пользы твоему факультету…
На этом она многозначительно умолкала.
Но, хотя вопрос был, несомненно, для декана Слизерина болезненный, он не сдавался.
Синистра же упорно придерживалась выбранной тактики. Все чаще слышалось о первенстве школы и об одаренности Норфилда. Или, например, ненавязчивый вздох сопровождал проставление оценок Рейвенкло и Гриффиндора на доске зачета школы, подобный этому: «Жаль, что у Габриэля нет возможности для выполнения курсового проекта, вот если бы ты разрешил…»
А ведь ученики Слизерина устали. От ненавязчивого негласного бойкота остальных факультетов, от первенства Гриффиндора в зачете последние пять лет… В конце концов, жестоко было бы лишать их такого шанса. Снейп, конечно, в глубине души был почти что уверен, что первым в этом году станет Рейвенкло, все-таки работа Кити была сильной (Снейп Кити не говорил, но проект практически можно было считать уже удавшимся), но оттеснить Гриффиндор Слизерин мог, что было сейчас, пожалуй, главным.
Разрешение Норфилд получил.

Но волновало Габриэля не только это. И если до некоторых пор он не мог ночью попасть в астрономическую башню (просто потому, что слишком велика была вероятность столкнуться там с Синистрой), то это не означало, что его присутствие не нарушало ночного покоя замка где-нибудь еще…

Каждый раз он шел скорее по наитию, не зная толком местонахождения своей цели. За две ночи он осмотрел все северное и часть западного крыла, но так и не нашел того, что искал. На третью он снова вернулся в западное крыло, намереваясь продолжить поиск.
Эта часть замка была по оттенкам холоднее других, там висели более старые картины, настолько старые, что не все из них были оживлены; большая часть окон была обращена в сторону гор, откуда ветры иногда приносили запах талой воды и сухих пряных трав. Здесь почти что повсюду встречались каменные плиты с надписями на латыни.
Габриэль цепким взглядом касался малейшей детали, пытаясь уловить знак, дуновение, хоть что-то, что будет ему подсказкой. Он проводил ладонями по стенам, но те оставались глухи. Необходимый ему тайник мог быть где угодно: под любой каменной плитой, в картинной раме…
Тени вокруг словно оживали, ведя загадочный разговор, из которого расслышать если что и можно было, так только насмешливое: «Смертным нас понять не дано». Но казалось, еще чуть-чуть сосредоточишься и сможешь уловить ту вожделенную подсказку, еще чуть-чуть…
Внезапно Габриэль почувствовал присутствие кого-то еще, чей-то взгляд, пристально следивший за ним. Он не обернулся, сделал вид, будто не заметил, но напряг все силы, чтобы определить, кто же это… Кто-то легкий, незаметный, близкий замку, невидимо следовавший за ним уже с минуту… Каково же было удивление юноши, когда он понял, что это Кити.
Нет, это было несправедливо. Надо же, с таким упорством искать встречи и встретиться в один единственный момент, когда это было меньше всего нужно! «Надо продолжать идти, как ни в чем не бывало, - решил Норфилд, - а затем постараться затеряться».
Габриэль свернул, миновал череду коридоров, заклинанием переместил себя на небольшой внутренний балкон, чтобы спутать следы, для верности попытался затеряться в лестничных пролетах. И все равно он чувствовал на себе ее взгляд. Он попытался скрыться, пользуясь известными ему потайными ходами, но и это не помогало. Словно не он уклонялся от преследования, а преследующий вел его, что было, конечно, абсурдно.
Габриэль двигался уже просто наугад, помимо прочего стараясь заодно увести Кити от западного крыла. Он не знал Китиных возможностей, но боялся, что она может по свежим следам почувствовать, что он искал, а это было сейчас худшим из зол для него.
Как и следовало ожидать, Норфилд заблудился (вообще иногда кажется, что весь Хогвартс только для того и создан, чтобы кто-нибудь в нем непременно заблудился…) Закрыв за собой очередную дверь, он понял, что не имеет ни малейшего понятия о том, где находится. Но странное дело: ощущение чужого присутствия вдруг пропало.

* * *


Кити пребывала в полной растерянности. Она никак не могла взять в толк, каким же образом Габриэль ее заметил, ведь никак не должен был. Но куда больше ее интересовало, что он искал. Комнату, потайной ход? И где он сейчас? В принципе, ходили легенды, будто были в Хогвартсе помещения, в которых магия не действовала вовсе. Если это не пустозвонные вымыслы, то не мог ли Габриэль попасть в одно из них? Так или иначе, но Кити примерно знала, в какой части замка он теперь находился, и могла попытаться успеть его перехватить. Но ей не удалось. Короткий путь был лишь один, и когда она добежала до необходимого ей коридора, нужной двери просто не оказалось на месте…
- А где дверь?? – недоуменно спросила Кити у висевшего рядом портрета.
- А, не знаю, – пожало плечами изображение, – шляется где-то.
- И я не знаю, – задумчивым голосом пробормотала Штерн.

* * *


Это было так давно, что, казалось, сами образы событий должны были истереться в прах. Еще во времена Основателей, учеников Великого Мерлина, когда драконы могли быть подчинены воле людей, когда, как рассказывают, и духи были много сильнее, и руны имели гораздо большее значение. Если быть еще точнее – это было, когда Салазар Слизерин уже покинул Хогвартс, рассорившись со своими соратниками и окончательно утвердившись в своем преступном замысле.
Могущество Салазара крепло, власть его простиралась на все более глубокие пласты реального. И страшно только подумать о том, что он вознамерился совершить. Он сам испытал этот страх и мог бы поведать о нем многое. Волшебники об этом тем более уже давно не говорят, а души тех, кто жил тогда, леденели при одной только мысли, разум отказывался верить. Помешать Слизерину было почти невозможно: он был осторожен и практически неуязвим. И уже совершенно неважно, что его намерения были переоценены.
Ровена, поняв, что единственным равным по силе оружием против Салазара может быть лишь он сам, создала зачарованное зеркало Еиналеж. Она и еще двое оставшихся сделали все, чтобы Салазар поверил, будто Еиналеж является для него жизненно-необходимым, тщательно прятали от него зеркало, придумали «надежную» охрану.
Когда Слизерин заполучил артефакт, его сознание не вынесло того, что он в нем увидел. Зеркало поглотило его, втянуло в видимые им самим образы, и как Салазар не боролся, оно оказалось сильней. Если бы только самым жгучим желанием колдуна стало уничтожение Еиналеж, оно бы, вероятно, тогда разбилось, а Слизерин… впрочем, Салазара давно уже нет, а зеркало стоит и поныне.

Габриэль в зеркало смотреть не стал. Оно его не видело и непробужденное, пыльное стояло прислоненным к стене. Юноша усмехнулся: как-никак он оказался здесь исключительно благодаря Кити.
Он обвел взглядом комнату и сразу нашел то, что искал.
«Как странно все складывается, - подумал он, - лежит аккурат напротив зеркала…»
Правда, не совсем напротив, а все-таки на полметра выше человеческого роста, видимо, чтобы чья-нибудь рука не наткнулась случайно, но, с другой стороны, для кого-то случайного там бы и не оказалось ничего… Несколько тихих слов, умело вычерченный рунический знак, и из толщи стены выплыл бумажный лист, обернутый в два широких древесных. Они-то и делали его незаметным для многих волшебников.
Точнее, это был не лист даже, а лишь обрывок. Сквозь блеклую серебристую обертку можно было даже различить затейливо вырисованные, пусть и мало о чем говорящие, слова:

Горизонт гонит и гонит волны
пенные валы о камни скалистых гор. Гибнут
вскидывая громадные гордые головы, уст
безумием глаз на черные валуны…
Но не пала еще под острыми
необорима она в своей стойкости. Она
камней раскроет свои лепестки Огненный
раскрывший со своим сердцем их свет
оповестит весь мир, что в его сердце
Волшебства, и бессильны будут
Разве что роб
последним тяжелым вздохом
словно саваном, и стан



Глава 7

«Вот те раз!» - подумал Мюллер.
«Вот те два», - подумал Штирлиц и бросил второй кирпич.
Народное творчество.


Кити с детства помнила сказку, немного нелепую, правда. В ней была кошка, которая по вечерам складывала кусочки сумрака (те, что уже были, и те, что ей приносила ночь) друг с другом и зализывала полоски света на их границе. Но мир рос, рос, и на все времени хватать перестало, а людям после дня ведь очень нужна ночь, ну хоть какая-нибудь. А какая же ночь с солнечным светом? Значит, хоть в лепешку расшибись, а полосок солнышка на земле ночью оставаться не должно. И кошке, чтобы успеть, пришлось некоторые пятна разметать хвостом, а какие и лапами загребать в углы потемнее… говорят, что духи – это люди (или животные), которые, умирая, находили такие «заныканные» кусочки света… не каждый человек такое, конечно, мог... это не просто дело случая... их же еще разглядеть, ухватить надо… И несмотря на то, что идея с тремя китами, а позже – солнечной системой, больше понравилась людям, говорят, что кошка все еще где-то шныряет.
Но кошка кошкой, а Штерн же тем временем уже в который раз мысленно оплакивала свое беззаботное существование.
«Интересно все-таки, что они такое с Годриковой панамкой наворотили, что та его проворонила? - размышляла Кити, направляясь к астрономической башне. – Хотя нет, интересно не это, интересно, что этот иезуит в замке выискивал…»
Тут Кити была немного нечестна в оценке событий. Запутанного во всей истории было для нее гораздо больше. Каким образом, например, Габриэль сумел от нее тогда скрыться, зачем он вообще вдруг понадобился в Хогвартсе?
Самого Габриэля Кити знала плохо, лишь видела несколько раз в детстве, теперь даже не могла толком припомнить своих впечатлений от этого человека, хотя, кажется, приятного в них было немного. Еще неприятнее в ее глазах он оказался теперь, ничего личного, просто он в данный момент находился в одном с ней замке. Это злило ее настолько, что, когда она, поднимаясь по лестнице, столкнулась с Драко Малфоем, она даже, чтобы ну хоть чем-то себя порадовать, в сердцах выругалась:
- Козел!
Последующее обидело ее до глубины души: Драко даже не обернулся!
«Ну вот, дожили!» - досадливо резюмировала Штерн.- «Ну и что тут поделаешь, когда даже уже поругаться не с кем? А вообще что это с ним?»
Но Драко уже скрылся за поворотом, а Кити нужно все-таки было дойти до башни.

В необходимости последнего девушка всерьез засомневалась, когда, выйдя из-под купола обсерватории на балкон, увидела не кого иного, как Габриэля. Тот стоял к ней спиной, опираясь на парапет, наводил подготовительные заклинания на карту для последующей работы и, кажется, был очень увлечен работой. В надежде, что Норфилд ее не заметил, Кити поспешила ретироваться.
Но Габриэль услышал шаги, и ее настиг его негромкий оклик:
- Иренель!
Штерн не собиралась останавливаться, но, услышав это имя, невольно оглянулась.
- Нет, не уходи… – Габриэль умоляюще посмотрел на Кити и замер. Юноша отчаянно опустил голову - Черт! Извини, я больше всего боюсь от волнения сказать что-нибудь не то, и что тогда уже больше никогда не смогу поговорить с тобой…
«Ну да, - скептически подумала Кити, - вот тут-то он вряд ли врет, знать бы еще, что он подразумевает…Ладно, скрываться смысла все равно уже нет».
А вслух сказала:
- Что ж. Положим так, - она подошла к парапету и положила на него пергаментные свитки, - тогда отвечай на вопросы. Для начала, зачем ты здесь?
Габриэля чуть не передернуло. Этот вопрос в Хогвартсе ему уже задавали, и обстоятельства, тому сопутствовавшие, его тогда не порадовали. Тем ни менее он решил не позволять смутить себя глупому совпадению.
- Это все из-за Драко, – объяснил он. - Волдеморт поставил на нем Путевой Знак.
Кити недоверчиво посмотрела на собеседника, но тот явно говорил правду.
Самое страшное было, пожалуй, в том, что само заклинание Млечного Пути было совершенно нехарактерным для привычного магического мира; исполнение, рисунок заклятья восходят ко временам очень далеким. Они более подходили бы для обитателей Замка Стражей. Каким образом подобное могло попасться на глаза Лорду?
- Плохо, - она не предполагала, что все так серьезно, сложившаяся ситуация мгновенно предстала в совершенно ином свете, - а я уж грешным делом даже чуть было не подумала, что ты тут, чтобы Поттера защищать. Знак давно стоит?
- С конца лета.
- И что вы собираетесь с ним делать?
Габриэль внутренне порадовался: в глазах Штерн читалось искреннее участие.
- Пока лишь чуть погасить, может, там Маруэ что-нибудь придумает. А если нет…
Договаривать смысла не было. Кити уже судорожно просчитывала в голове все возможные варианты, и ей раз за разом приходилось отметать глупые идеи, пока она, наконец, не пришла к малоутешительным выводам: либо Маруэ и остальным придется раскрыться, и не известно чем отзовется столь сильное волшебство, либо они поступят наоборот, и тут уже не известно, не приведет ли невмешательство еще к большим бедам. Только вот не вмешиваться они не смогут: Волдеморт тогда станет опасным и для них.
«Нет, слишком нелепо. Не будет такого. Они явно ошиблись». И это было не пустое отрицание, продиктованное отчаянием, это была почти что стойкая уверенность. Только вот предчувствие чего-то более страшного давало о себя знать, ужасающим шепотом тревожа воздух. Или она ошибалась?
- И тебя отправили сюда, чтобы следить за Знаком… - Габриэль кивнул. - А шляпа? – Кити в упор посмотрела на Норфилда.
- Все просто – во мне много крови обычных волшебников, к тому же прилично слизеринской.
«А аргумент-то слабенький», - подумала Кити, но вслух ничего не сказала.
Разговор затих. «Что же происходит? - делая отметки на карте, силилась понять Штерн. - Почему тогда сама-то мысль о Знаке не несет в себе никакого ощущения угрозы, словно все это лишь пустые хлопоты, а вот что-то иное действительно движется, но откуда? Что еще может быть?»
- Ты уже виделся с Трелони? – чуть сдавленным голосом спросила Кити.
- Да, я же поначалу записался на прорицание, правда не ожидал, что так получится…
Кити с Трелони старалась не встречаться, но каждый раз, когда они сталкивались, колдунья говорила ей про ее дар видения, что преступно не развивать его, про то, что Кити могла бы стать по-настоящему Зрячей. Было ли это в Кити действительно в той степени – вопрос спорный, скорее, дело в том, что сама Трелони тянулась к жившей внутри девушки силе, которая пробуждала ее собственную.
Как порой хотелось Кити рассказать обо всем этом кому-нибудь, или, например, о том, как долго она приноравливалась к грамотному трансфигурированию, как хочется иногда колдовать по-настоящему, и еще очень о многом, о чем и вовсе нельзя упоминать. Об одиночестве, непонимании - рассказать все это тому, кто действительно в состоянии понять.
Но за несколько лет Кити привыкла и к молчанию, и, увы, к тому, что далеко не всем можно доверять свои мысли, хотя трудно было удержаться…
Штерн продолжала уверенными движениями класть иллюзорный слепок с небесного узора на пергамент. Габриэль на долю минуту отвлекся от собственной карты, смотря на движение девушки.
- Я, кажется, начинаю понимать, почему ты ушла, - видя, что Кити собирается что-то ответить, он протестующе поднял руку, - нет, я не собираюсь тебя ни в чем упрекать, просто не имею права. Я…я лишь хочу тебя спросить… признаться, давно хотел, но не думал, что когда-нибудь смогу... счастлива ли ты теперь, стоило ли все это затраченных сил?
Кити перевела взгляд на горы, ненадолго задумалась и почти устало ответила:
- Да.
Повисла гнетущая тишина. По прошествии минуты Кити отважилась нарушить молчание:
- Это больно, когда человек уходит?
Габриэль не произнес ни слова, просто кивнул.
Следующий вопрос Кити задала с замеревшим сердцем, чуть запнувшись:
- Расскажи мне, как они там?
Наверное, именно в этот миг Штерн впервые почувствовала себя по-настоящему отчужденной, когда вслух сказала столь часто произносимое про себя «они». Будь она в этот миг одна, она бы возможно заплакала. Кити слушала рассказ Габриэля, и перед ней вставали образы лиц, почти позабытых событий, всего утерянного, вычеркнутого из жизни. Безусловно, это было ошибкой, нельзя было задавать этого вопроса, нельзя было слышать вкрадчивого, по-жестокому обстоятельного и увлеченного ответа Габриэля. Не для того ведь она уходила, чтобы потом так скорбеть об этом…
«Я действительно счастлива, - одернула себя Кити, - и нечего сожалеть о невозможном».
И, увы, нет, просто для счастья необходимо было невозможное, но о том в свое время.
- Ты уже сообщил им обо мне?
- Нет, я же сказал, что не имею права ни в чем тебя упрекать, а это мало чем отличалось бы от упрека.
«Это действительно то, что он думает, или он просто боится, что тогда я, в свою очередь, расскажу о его ночных похождениях? Что-то мне кажется, что ни Маруэ, ни Эстальд о них не предполагают… Нет, не похоже, но и правдивости в его словах мало».
Они говорили еще долго, хоть разговор и был очень скованным. Габриэль осаживал себя, не позволяя задавать некоторые вопросы, прозвучавшие бы некорректно, ну а Кити с трудом подбирала слова, чтобы не сболтнуть ненароком чего-нибудь лишнего. И нежелательные темы они еще потом долго до поры до времени обходили, говоря вместо того, например, о детских воспоминаниях; или, был даже случай, когда Кити попыталась объяснить Габриэлю идею своего проекта (в тайне надеясь, что Габриэль передаст-таки это Маруэ, и что ею смогут по праву гордиться). Тот, однако, как ни силился, понять до конца не смог, ему лишь пришлось стать перед фактом, что идеи Кити действенны.
Каждый раз, встречая Габриэля в обсерватории, Кити понимала, что долго так продолжаться не может, что рано или поздно ей придется, пусть и окольно, спросить и о его таинственных поисках, и о распределительной шляпе. Но это бы, скорее всего, сразу же пресекло всякие отношения между ними, а Кити с каждым днем все явственнее ощущала, насколько ей подобного не хотелось.

* * *


-Аааа!
- Стой, лови!
- Где?!
- Да нет же, не там!
- Не вижу!
- Смотри, улетает, Берн, гномий ты сын, да уйдет же!
- Да где он?!
Далее послышался шум возни, треск веток и рвущейся ткани (ну и еще пара ругательств, для приличия опущенных). Наконец в лесу стихло.
- Черт, вот дрянь! Это вам не за снитчем гоняться, тот хоть не кусается!
- Н-нет, ну почему же, были известны случаи, когда…
- Потом, не отвлекайся. На, лучше филина подержи.
Птица продолжала отчаянное сопротивление, держать в руках ее было сложно, а ведь еще надо было как-то конверт изъять. Обыватели ведь нынче не простым лыком шиты, а заколдованным, и, если питомцев своих заклятьями охранить не могли, то уж какими злостными методами они оберегали саму корреспонденцию..! Прямо надо сказать, работа у перехватчиков была каторжная. Птиц можно было поймать, к незадаче ловивших, либо сетью, либо руками - совы ведь к волшебству чрезвычайно устойчивы. А дело еще осложнялось тем, что в лесу, к примеру, с сетью не развернешься, а упустишь кого – Лорд не обрадуется. Сами же письма были подчас просто таки напичканы всякими проклятьями против непрошенных любопытных глаз. В принципе для перехвата планировалось подготовить специально выученных ястребов, правда, Лорд отчего-то с воплощением идеи не очень спешил, а заставлял заниматься подобным особо провинившихся.
Но данное письмо к счастью оказалось вообще не заколдованным. Некий Габриэль Норфилд, о котором они нередко находили упоминания в письмах других людей, рассказывал о малоинтересных последних школьных новостях, признавался в тоске по дому и тихонько мечтал о встрече с близкими, по которым так соскучился. Вообщем, согласитесь, интересного мало.

Посетителей было немного. А те, что были, не обратили ну ровным счетом никакого внимания на вошедшего юношу, закутанного в мантию хогвартского ученика. Точно так же они не приметили и появившегося ранее человека почтенного возраста, занявшего дальний столик у стены, и сейчас потягивавшего ароматный глинтвейн. Увидев юношу, он радостно замахал руками, приглашая присесть. К слову, позже никто из хогвартских обитателей так и не мог вспомнить, а был ли в ту субботу Габриэль в Хогсмиде или все-таки нет?
- Ты отвратительно пунктуален. Ну рассказывай, почто старика из уютного дома вытащил, - подмигнул Зальцберг и указал на стоявшую рядом глиняную кружку. - Угощайся.
Габриэль для начала отпил обжигающей жидкости, кивнул, затем приблизил лицо к волшебнику и тихо, вкрадчиво сказал:
- Я встретился с Иренель.
- Чего?? – не удержался Керн и посмотрел на Габриэля, словно тот выжил из ума. Собственно, сам юноша другой реакции и не ожидал.
- Нет, клянусь, я не бредил, это была действительно она, я с ней даже разговаривал.
- Где, в Хогвартсе? - Керн все еще не мог поверить.
- Да, только имя и внешность у нее иные. Теперь она Катарина Штерн.
Габриэль рассказал о том, как столкнулся с Кити, какой она стала, рассказал об ее исследованиях. Одно за другим в глазах Керна прослеживались самые противоречивые чувства: то виделась заинтригованность происходившим, то взгляд внезапно тяжелел, а глаза становились цвета грозовой тучи, и было страшно наблюдать все эти перемены на его обыкновенно добродушном лице.
- Хорошо, - задумчиво пробормотал волшебник. – Ты правильно сделал, что сообщил. – И безо всякого умысла добавил: - Ты только для этого хотел встретиться?
- Нет, есть еще кое-что. Я нашел это совершенно случайно, мне кажется… я не могу с уверенностью утверждать о подлинности…- и тут Габриэль протянул Керну обрывок бумажного листа, обернутый во что-то серебристое.
- Что это? – Зальцберг заинтересованно изогнул бровь. Но вопрос был излишним. Под мерцающими прожилками листьев темнели готические буквы. Керн одними губами медленно прочитал слова, порывистое дыхание выдало его волнение. Он исподлобья глянул на Габриэля:
- А почему ты отдаешь это мне?
- Потому, что я верю больше в вас, чем в Маруэ, - честно ответил Габриэль, - несмотря на всю мою любовь, уважение и признательность ему.
Керну за последние пару месяцев так часто приходилось удивляться, что даже надоело, поэтому он промолчал, а Габриэль тем временем продолжил:
- Зная его, как вы думаете, что он может сделать с этим пророчеством?
- Ровным счетом ничего! – уверенно и несколько резко ответил Керн.
Габриэль с сомнением и укоризной посмотрел в его глаза. И тут Зальцберг понял, что юноша прав. Если запись пророчества в его руках настоящая, то попадание ее к Маруэ неминуемо приведет к катастрофе.

Керн лишь отдал Габриэлю несколько указаний относительно его пребывания в Хогвартсе, и на этом они распрощались. И как бы то ни было, а спокойный сон для Зальцберга был потерян теперь надолго.

* * *


По пути в кабинет Маруэ Эстальд наткнулся на шлепавшую куда-то чернильницу волшебника. «Опять заблудилась», - покачал он головой, осторожно прихватывая ее. Та для виду посопротивлялась, делая вид, что дорогу она знает, что это она так следы, мол, путает, на что Эстальд резонно возразил, что перенеси он ее, никаких следов и не останется.
Маруэ, как и ожидалось, опять корпел над какими-то чертежами и картами. Уже зайдя, Эстальд постучал о дверь.
- Рассказывай, - волшебник кинул приветственный взгляд и вновь вернулся к работе.
Чернильница была отпущена наконец на стол и тут же устроилась на своем любимом месте – рядом с астролябией. Эстальд всегда утверждал, что астролябия эта разумом никаким не обладает, однако Маруэ придерживался иного мнения, ссылаясь на то, что чернильница с этим агрегатом явно именно общается, жить без него не может, а стоило их разлучить (уж очень хотелось избавиться от ненужной астролябии), так чернила начинали блекнуть. В общем, астролябию решили не выбрасывать, а Эстальд в который раз понял, что не знает о жизни ничего.

Понаслаждавшись пару секунд воцарившейся на столе канцелярской идиллией, Эстальд уселся в кресло, положил ногу на ногу и без предисловий бодрым голосом спросил:
- Ты знаешь о том, что Иренель в Хогвартсе?
Выдержанность Маруэ была поистине легендарна. Он отложил перо, внимательно и спокойно посмотрел на Эстальда.
- Ты говоришь об Иренель или все-таки о ее призраке?
- Ага, - съехидничал Эстальд, - можно подумать, там мог бы оказаться ее призрак. Н-нет собственной воскресшей персоной!
- А Габриэль не мог ошибиться? - самообладание Маруэ выводило Эстальда из себя.
- А сам как думаешь? - передразнил он, но ответить не дал, продолжив уже серьезно. – Знаю, все знаю. Знаю, что невозможно, знаю, что не ясно, хочется ли даже верить. Кощунство, правда? А вот чего я не знаю, так это зачем ей все это понадобилось, и еще я не знаю, что делать теперь!
Взгляд серых глаз Маруэ был по-прежнему непроницаем.
- Ничего не надо делать. И не важно, как это произошло, - слова падали, как камни в бездонную пропасть: обреченно и безвозвратно. - Раз подобное случилось, мы не вправе судить, а в ее благоразумии я не сомневаюсь.
- А вот у меня нет даже малейших сомнений в его отсутствии, - Эстальд тяжело покачал головой, затем встал и начал прохаживаться по кабинету, засунув руки в карманы. – Габриэль рассказал, что она начала разрабатывать научный проект по управлению энтропией. Ясное дело, что пока она об этом вслух и не заикается, все лишь сводится только к банальной статистике, просчету энергий и случайных величин, но сам понимаешь, куда это может завести… Знаешь, когда я слушал все это, я не мог понять, каким образом у нее это все вышло, и до сих пор не понимаю, но Габриэль уверял, что некоторые вещи она демонстрировала на простейших заклинаниях. Кажется, она сама не осознает, что делает, иначе бы никогда не стала ничего подобного рассказывать Габриэлю.
- Вот и объясни ей.
- Я?!
- Да. Объясни, к чему это может привести, она поймет, будь уверен.
- Ну и как, спрашивается, я буду объяснять этой вздорной девчонке, что со спичками не играют, особенно, когда из пламени этих спичек вылетают фениксы? Слушай, а, может быть, ты это сделаешь? У тебя все-таки больший дар к подобным убеждениям…
- Нет, не стоит…
- Но тебя она скорее послушает.
- А вы с ней говорите на более похожих языках.
Эстальд вздохнул. Приводить иные аргументы было уже просто бесполезно. Обсуждение было закрыто.
«Господи, «хоть бы» слова Габриэля оказались все лишь больной фантазией», - ворчливо украдкой молился Эстальд, хотя и сам прекрасно знал, что подобного быть не может.


Глава 8.

Если нет веры, нужен огонь – вот и вся алхимия.
Луи Повель, Жак Бержье.
«Утро магов».


Эстальд осторожно вертел в руке обрывок предсказания. Бумага приятно колола пальцы, по телу разливалось блаженное тепло, сердце трепетало от возможных выводов, которые нес в себе этот клочок пергамента.
«Неужели это не болезненная выдумка? Перестаньте мой друг, ведь сами по себе кристаллы еще ничего не значат», - одернул себя Эстальд, - «Как бы вызнать? Найти бы хоть один для проверки, ну что, мне много что-ли надо? Много. Столько не дают. Только пинками. Н-да… Надо бы посмотреть, может, кто неожиданно и безосновательно отходил от дел в последнее время… забрасывал многолетние труды, или еще что-нибудь в этом роде. Нет, таких и без того много, к тому же если мне в каждом ушедшем на покой волшебнике обладатель кристалла чудиться будет, я свихнусь. Нет, тут что-то не то. А кто вообще работал с кристаллами? Я знаю только одного. Фламмель. Черт, мне до Фламмеля не добраться, ох, не любит он Зальцберга…» - тут Эстальд себе польстил, Фламмель Зальберга ненавидел просто. – «Есть еще Диос. Тоже ведь неожиданно порвал со всеми. Но нет, проще уж до Фламмеля, там хоть шею не свернут, к тому же, ситуация Диоса похожа на что-то иное. Цирцея еще есть, но она ведь вроде как действительно погибла. Н-дя, и еще целый эшелон алхихимиков…дело мое гиблое, никакого времени не хватит. Черт, как же я раньше-то не понял?! Кити! Про остальных не знаю, но она – так точно. А ведь, постой, лет шесть назад, было ведь дело об украденном у Упивающихся кристалле, мы еще тогда решили не вмешиваться… Творец, как же мы тогда проворонили это разбирательство с кристаллом!? Идиоты! Теперь ясно, откуда у нее эта сила и гибкость в магии».
Достроить остальное было уже не сложно. Эстальд угадал многое, правда не все. Например, ему и в голову не могло прийти, каково настоящее воздействие кристалла на человека, что кристалл, вживленный, невозможно изъять, разве что при смерти носителя.

* * *


Кити кропотливо наносила буквы на пергамент. Она уже разорвала четыре листа – это был пятый. Трудно даже вообразить, сколько всего за два часа работы она пожелала тому, кто когда-то постановил (она даже помнила, кто именно, и клятвенно пообещала себе как-нибудь прогуляться до его портрета), что курсовые и школьные проекты должны быть написаны готикой. Всего отчет должен был содержать тридцать страниц, и Кити предусмотрительно (хотя и не провела еще некоторых опытов) решила пока что оформить хоть несколько первых. Работа оказалась не из легких. Одно радовало: пятая попытка, кажется, обещала быть удачной, вот только некая тревожная посторонняя мысль словно теребила краешек рукава, мешая работе. И уловить эту мысль никак не получалось, что отвлекало еще больше.
Нам же, пока Кити несмелой рукой выводит текст, необходимо кое-что разъяснить. Пусть путано и сжато, просто, ведь все это могло бы служить темой совершенно другой повести…


Иренель воспитывалась в Замке Стражей. (Старое, мало о чем говорящее название этого места, но все уже настолько привыкли, что так и не стали давать другого.)
Девочка была невообразимо талантлива, развивалась не по годам, к тому же необходимо учитывать, что за один год обычной человеческой жизни дети там могли прожить несколько. Время для них текло в Лесу Стражей крайне затейливо и неравномерно, при этом мерили года для удобства по ощущениям взрослых, временные восприятия которых были, как и положено, одинаковы.
В девять лет Иренель уже имела представление о том, что за жизнь ожидала ее впереди. И многое в этой жизни было хорошо, но по воззрению девочки там не могло быть свободы ни в действиях, ни в колдовстве. Именно настоящей свободы, а не того, что называлось у остальных этим словом.
И вот мечта о том, чтобы быть обыкновенным человеком, становилась для Иренель все пронзительнее, и уже достаточно скоро она увидела способ претворить свою мечту в реальность. На всю непростую подготовку тоже ушло время небольшое, девочка связала события, подготовила заклятья, и, когда решающий день настал, мысль, читавшая заклинание, лишь раз дрогнула.
В одну и туже долю секунды Иренель Виерри по причине не выдержавшего охранного заклинания погибла в жадном драконьем пламени, а Кити Штерн чудом выжила в автокатосрофе.

При этом Иренель отдалила собственную память (отчасти и для того, чтобы ее не смогли случайно обнаружить), которая должна была вернуться к ней десятью годами позже. Тогда она еще не подозревала, на что обрекает себя.
Тем временем жизнь Кити Штерн, которая, кстати, была моложе Иренель, продолжалась и была радостна и почти беззаботна. Так длилось еще несколько лет. Но однажды вечером, когда Кити шла домой через парк, на дороге перед ней возник еле живой человек, который, извиняясь, вложил ей в ладонь светящийся янтарем амулет и попросил выбросить его в первый попавшийся водоем и ни в коем случае не смотреть на камень. Кити выполнила все, кроме последнего. Придя домой, она обнаружила там трех Упивающихся Смертью, которые устроили ей допрос в привычной своей манере, отчего напуганная девочка непроизвольно дезаппарировала
Кити оказалась в незнакомом лесу, где ее сначала нашла Гамаюн и без ведома Кити стерла девушке память о местонахождении кристалла, затем ее подобрали двое оперативников из российского министерства магии, но вопреки приказу отправили в Хогвартс, а не в штаб, объяснив это позже неисправностью портключа.
В Хогвартсе она сразу попала под покровительство Дамблдора. Ее хотели вернуть в Россию, прислали за ней делегацию, якобы проверить, не осталось ли каких-либо следов действия кристалла, но во время сканирования Каркаров использовал элементы Темных искусств и сила кристалла, уже тогда находившаяся в Кити, чуть было его не сожгла. Никто ничего не понял, а Дамблдору удалось убедить всех, что это лишь реакция поздно проявившегося магически человека на колдовское воздействие, и что Кити необходимо оставить в школе. Каркаров не поверил, но умолк, Дамблдор лишь очень смутно догадывался о том, в чем дело, но, к его чести, следует сказать, что его больше волновала судьба ребенка.
Кити остается осталась в Хогвартсе.
Трудно даже теперь сказать, откуда именно в Кити оказалась колдовская сила – из-за кристалла, или из-за каким-то образом сохраненных возможностей из прежней жизни, тем не менее, с самого начала было ясно, что сила это была значительной, а самое главное – очень тяжело контролируемой.
Тогда была середина лета, но некоторые преподаватели были в школе, так что Кити начали учить буквально сразу. Тут же и возникли первые сложности. Кити боялась буквально всего, окружавшего ее: от говорящих доспехов до мандрагор. Не говоря уж о том, какие издевательства над ней устраивал Пивз. Еще больше она боялась ошибиться (боязнь, привитая ей в обычной школе), поэтому с зельями ей тоже было непросто, не говоря уж о том, что ЗОТС у нее тогда вел Снейп…
Что-то, конечно, ей давалось легче из-за навыков Иренель и кристалла, находившегося внутри, но все это было интуитивно. Хорошо еще, что Кити в определенном смысле повезло с волшебной палочкой, которая ей каким-то образом помогала, словно обладала чем-то похожим на разум.
Но опять же, несмотря на эту помощь, Кити многого страшилась, многое не понимала, да и прошедшие события так просто не отпускали. А уж что было, когда ей преподали первый урок полета на метле… Визг стоял в радиусе десяти километров, а закончилось все тем, что Кити погребла себя под стеклышками и черепками разнесенной ею на пару с метлой теплицы.
Уроки Снейпа, что неудивительно, давались особенно тяжко. Было время, когда Кити боялась профессора больше, чем его иногда боялся Неввил. Зельевар почти на каждом занятии заочно снимал с нее очки, рассчитывая их потом приписать факультету, на который она попадет. Кити, правда, тоже не осталась в долгу: в очередной раз она не выдержала и с невинным выражением на лице спросила:
- Профессор, а если это будет ваш факультет?
На что Снейп безапелляционно ответил:
- Не беспокойтесь, не будет!

И оказался прав. Когда распределительная шляпа на весь зал звучным голосом оповестила, что китиным факультетом будет Рейвенкло, Снейп скорчил такую мину, что и Филчу не снилась. Его вердикт шляпе был однозначен: «Сбрендила». Хотя тут же успокоил себя мыслью, мол, что еще можно было ожидать от вещи, принадлежавшей основателю факультета Гриффиндор?
Кити повезло неимоверно. В том числе и тем, что этому факультету было все равно, какое место он занимает в общем зачете первенства школы. Следующие три года были долгими, хотя теперь и не осталось от них ничего, кроме гордости за пережитое. Если бы Кити тогда знала, что все только начинается…
Девушка думала уже, что жизнь налаживается, она, наконец, стала действительно чувствовать магию, но тут начали происходить просто-таки необъяснимые вещи. Начала пробуждаться дотоле успокоенная сила кристалла. Иногда, особенно, когда девушка была расстроенна, или зла, изображение перед глазами вдруг поддергивалось пламенем, в груди поднимался жар, зной одурял голову, а контролировать собственную магию становилось невозможно. Что это было, она даже себе представить не могла, рассказать кому-нибудь – боялась. А чуть позже странные картины из чужого прошлого стали появляться в сознании. Сначала Кити решила, что эти образы приносит кристалл, который, ко всему прочему, открыл в ней дар провидения, но вскоре поняла, что это всего навсего «ее» прошлое.
И вот жизнь неестественным путем становилась новой. Еще недавно приходилось учиться жить с бурлящей внутри силой камня, а стоило чуть привыкнуть – учиться жить с новыми знаниями и навыками из прошлого. И самое главное – оказалось, что прежние возможности никуда не делись, только изменились немного. Кити поняла, как направлять силу звуком, вызывая однажды слышанное звучание, и осознала значение движения для волшебства. Но это, несмотря на видимую схожесть, отличалось от того, что умели в Замке Стражей.
Воздействие, которое Кити могла бы оказывать таким образом, было пока что очень слабым, не говоря уже о том, что в нем еще присутствовало чересчур многое от прежней, принадлежавшей Иренель магии, чтобы его можно было свободно использовать, но ведь у нее было время…
Произошло это все в год Тремудрого турнира. С болезненным волнением Кити ощущала происходящее в школе, знала, что Хмури – только личина для Круча-младшего, но ничего не могла поделать – она в очередной раз боялась. Боялась, что ее обнаружит кто-нибудь из Замка Стражей, боялась, что в школе начнут задавать ненужные вопросы, и боялась обнаружить себя перед Волдемортом. Как она старалась при этом не упустить ни малейшей ошибки Круча! Но ничего не выходило – его действия были безукоризненными. Штерн стала впадать в отчаяние, а мощь кристалла начинала мутить разум и грозила прорваться на волю. Тогда положение показалось безвыходным.
И вот, наконец, в закоулках прежней памяти она находит выход: она вспоминает услышанное когда-то о сущности кристаллов.
Упоминаний о них было всего несколько. Самой природы кристаллов никто не знал, думали даже, что они стихийны, или что в них заключены древние языческие божества. На самом же деле правильным было нечто среднее. Это была чистая сила, но в образе животного. Если человек глядел в такой камень, зверь, живший в нем, мог переселиться в него. Человек бы на какое-то время смог использовать силу, а зверь – человеческую жизнь, которая, правда, становилась недолгой – несколько месяцев, при самом лучшем раскладе – год. Но Кити повезло. Именно потому, что каким-то чудом в ней сохранилась магия из прежней жизни, она и зверь уживались вместе, не причиняя друг другу вреда. А теперь она еще и узнала, как может подчинить его, только для подобного был необходим сам кристалл. И волей судьбы случайно встреченное в книге имя «Гамаюн» открыло еще один тайник памяти. На этот раз тот, где находилась информация о местонахождении камня.
Кити отпросилась на две недели домой. Просьба, конечно, перед последним этапом турнира и экзаменами более чем странная, но с другой стороны, невооруженным глазом было видно, насколько тяжело девушке тогда приходилось. Штерн постоянно болела и была ослабшей, часто засыпала на уроках. К слову, это находили вполне естественным – ведь лишь в тринадцать лет выяснилось, что она волшебница, так что ничего из происходившего с таким человеком не могло удивить.
Оказавшись в России, Кити уже сама почувствовала местонахождение камня. Она ликовала. Она обрела не только силу, но и спокойствие, уверенность. Жизнь, казалось, перестала быть борьбой за выживание. Но… лишь до возвращения в Хогвартс, когда Кити узнала о гибели Седрика, с которым была очень дружна. В день смерти она видела сон, думала, что просто бесплотный кошмар, а оказалось – происходившее наяву.

И вот, она вернулась в полупустой напуганный замок, ученики из которого уже почти все разъехались, стены которого стали чужими и холодными, а собственная жизнь, за которую она так долго боролась – нелепой и ненужной. Она винила во всем себя. Ведь надо было не бояться, надо было оказаться более сообразительной. Что значило бы ее обнаружение в сравнении с человеческой жизнью?
С тех пор каждый день она проводила, сидя перед зеркалом Еиналеж. Картины в нем были сумбурные, часто менялись, но одно оставалось неизменным – Седрик был жив. И казалось, будто даже пламя зверя внутри стремилось ее утешить.
Однажды Кити забылась, и звучавшую внутри нее музыку отразило эхо замка – но ей это было безразлично. В тот день в замке на крышах и карнизах звучал дождь, и реквием Моцарта тихим печальным и величественным шепотом летел по коридорам. Сквозь не желавшее отпускать наваждение музыки Кити почувствовала чье-то присутствие, а когда обернулась, увидела стоявшего за ее спиной Снейпа.
Тот смотрел на нее понимающе и слегка удивленно, видимо осознав, что звучавшая музыка была вызвана ею. Еще до той минуты Кити ненавидела Снейпа, ведь именно из-за его шовинизма был убит Круч-старший, и если бы они тогда успели… Но теперь глядя на этого человека, в чьих глазах была бездна, она почувствовала в нем что-то очень близкое, поняла, что он такой же «другой», как и она. Что-то отличало его от остальных волшебников. Нет, ничего близкого к Замку Стражей, что-то иное, не встречавшееся ей ранее, но ведь и такой же, как она, больше не было.
Снейп так ни о чем и не спросил. Как будто его совершенно не интересовало, откуда Кити настолько подробно знала происходившее тогда на кладбище. Но у Кити снова появилось желание двигаться дальше, появилась уверенность. Как дождь за окном, голос Снейпа приносил успокоение. И еще он тогда предупредил ее: «Осторожнее со звучанием силы (именно так он это назвал). Настанет день, музыка захватит тебя, и ты уже не сможешь вернуться».
А ведь это была одна из причин, по которой людям из Замка Стражей необходимо было быть крайне осторожными с *настоящим* колдовством. Оно затягивало, манило, будучи полузапретно, становилось с каждым разом все слаще… Говорил ли Снейп интуитивно или знал?
Кажется, боль отпустила. Вечерами Кити все еще иногда могла слоняться тоскливым приведением по замку, но и это вскоре прекратилось, в частности после того, как ее за этим занятием застал Дамблдор и пригласил составить компанию в партии в шахматы на троих со Снейпом.

И у нее появилась вполне определенная цель, простая, как веник, столь же недорогостоящая и сердитая – уничтожить Волдеморта. Ведь никто из Замка Стражей этим заниматься не будет, поняла Кити. Но она может справиться с ним. Та хаотичная энергия, жившая в нем, энергия из которой он состоял, разложение в чистом виде, уничтожающее других – все это было ей знакомо благодаря кристаллу, осталось только узнать, как можно бы было управлять этим. Ей не хватало лишь немногих знаний.
Уже пару лет, когда у нее больше не было необходимости на лето оставаться в Хогвартсе, она проводила каникулы за изучением обычных человеческих естествознательных предметов. Это стало для нее жизненно необходимым, поскольку иначе она просто опасалась свихнуться. В определенном смысле это не позволяло, в ее понимании, исказиться мышлению, да и вообще, было крайне познавательным. Кити поняла, что физические законы каким-то образом вписываются в магическую теорию (Ох, как же она выклянчивала у Флитвика учебники по ней!), что математический аппарат может позволить описывать уравнениями закономерности распределения случайных величин и в магии. Не говоря уже о том, что она, кажется, нашла способ, как и обычные волшебники могли бы колдовать без волшебной палочки (о китиных подобных способностях многие знали, но она и так считалась крайне неординарной). Для нее же от всего этого было недалеко до необратимых процессов и до управления энтропией.
То лето она провела в Оксфорде у дядиных знакомых. Брала репетиторов, задавала вопросы. И к началу учебного года план работы был готов.
Кроме того, за это время она разыскала еще один кристалл.

* * *


Но вернемся к самой Кити.
Увы, пятый лист тоже был испорчен. Предательская капля чернил соскочила с пера и распласталась на странице самоуверенным живописным пятном, по форме напоминавшим феникса.
– Надо все-таки было не лениться и сделать трафарет. - Кити задумчиво поглядела на пятно, затем достала из ящика стола пузырек с коричневым раствором. Капля глухо упала на кляксу, не причинив ее контурам никакого вреда, только воображаемая птица вдруг сложила крылья, опустила царственную голову, затем вытянулась и полетела наверх.
- Бедненькая, скучно тебе будет,- сочувственно проговорила Кити, затем пером нарисовала еще одного феникса, стараясь, чтобы он был похож на того. - Вот, захотите еще для компании – скажете.
Еще одна капля раствора, и вот среди букв по бумаге путешествуют уже две птицы.

* * *


Глава 9

Все кандалы мира образуют одну цепь.
Ежи Лец.


- Хоть бы причесалась по-божески! – ворчливо наставляло зеркало.
- Треснешь! – незлобно отозвалась Кити и легкой походкой направилась в трапезную. Погода подарила немного солнца, и Кити по пути с громадным удовольствием гонялась за солнечными зайчиками. Настроение у нее было явно приподнятое, к тому же в тот день могла придти посылка из России, и, самое главное, должен был завершиться один из этапов опыта…

За завтраком Штерн сидела, почти не обращая внимания на разговор за столом. Она разглядывала Драко и в очередной раз никак не могла понять, неужели Маруэ действительно боится, что этот Знак может принести столько бед? Кити вдруг представила Малфоя с красными, горящими безумием глазами Волдеморта. Зрелище было жутким. Слушком жутким, чтобы быть правдоподобным.
От созерцания Кити отвлек украдкой проследивший ее взгляд одноклассник Арнольд Кросбери. Хороший парнишка, только иногда вредный, а еще иногда занудный, причем настолько, что с Максерти ни в какое сравнение не идет.
- Кити Штерн, ты вообще тут или нет? Вернись на грешную землю. О чем задумалась?
- Да вот… кошмар приснился, все никак из головы не выходит, - хитро ответила Кити.
- Как, неужели Драко Малфой, ставший директором школы?
- Нет, Снейп, танцующий джигу.
Раздались с трудом сдерживаемые смешки.
- Да, но это еще не все, - продолжала Кити, - самое страшное, что ты подыгрывал ему на флейте.
Теперь уже хохотали все. Хотя чаще от музыкальных изысков Кросбери приходилось выть.
- Ой, ну да ладно вам… Кстати, я вот на днях повстречался в коридоре с Трелони, она опять о тебе спрашивала…
Вопрос был болезненный.
- Ох, когда ж это закончится? – тяжело вздохнула Кити.
- Через год, когда выпустишься. А вообще.. ну, только представь, продвигала бы вперед прорицание, сделала бы из него почти что настоящую науку, - Арни говорил словно бы даже серьезно, - зарабатывала бы бешеные деньги. Вот так ты после выпуска ну кем сможешь – аврор из тебя никакой, целитель – не приведи господи, с животными у тебя отношения сложные, изобретательство ненадежно, теоретика тебе надоест… ну, разве переписчиком пойти учиться, или цветочки там всякие выращивать… Первое, конечно, ничего, но скучно…
Арни лукавил. Первый вариант был *очень* даже ничего. Переписчики книг заклинаний – это одна из наиболее почитаемых профессий, магические навыки, требовавшиеся для этого, были подчас очень сложными, а уж сколько нового можно было узнавать по ходу… Кстати, это было то, чем в юности, наряду со многим остальным, занимался Керн Зальцберг. Зальцберг, правда, переписывал только очень сложные книги, но интересны ему были все.
Для Кити такое предложение звучало подло, потому что писались эти книги в основном готикой… но девушка решила не язвить в ответ.
- Посмотрим, - уклончиво ответила она.
- А так будешь гадать на кофейной гуще, – продолжал хихикать неугомонный Арни…
- Да не гадают на гуще, с таким же успехом можно зерно рассыпать и выглядывать всякие предзнаменования! - взорвалась Штерн. - Если уж на то пошло – то по чаю и всегда на свежих травах. И по линиям руки судьбу не предсказывают, - в голосе слышалась истовая обида, - я понимаю еще по линиям вен…
- О, вы поглядите, как заговорила, - Арни захохотал, а сидевший справа Кевин дружески похлопал Кити по плечу.
- Да не обижайся ты, ты у нас молодец, а Арни завидно просто.
- Кстати, - в разговор вмешалась Изабелла, - Солнце наше, незаходящее, а расскажи лучше, гадание по чаю действительно что-то дает? Как вообще такое можно?
- Можно, - серьезно кивнула Кити, - но это не пресловутое разглядывание чаинок. Вот один из вариантов, не требующих особо редких ингредиентов и особой одаренности. Нужно подобрать определенные травы, в зависимости от того, что именно ты хочешь узнать. Далее ты должна из только что заваренной чашки (заваривать надо, желательно, в лунном свете на улице) сделать два глотка, - далее Кити все сопровождала наглядным примером, - потом поставить чашку перед собой. Затем одновременно средним и указательным пальцами левой руки (для мужчин - правой) пять раз провести по ободку чашки против часовой стрелки, затем этой же рукой резко сбить пар и внимательно смотреть на конфигурацию, которую он будет принимать. Главное не упустить… но способ бестолковый, это какой взгляд хваткий должен быть…
Последние слова Кити выговаривала очень медленно и невнятно. Показалось ли ей, или тонкие струйки пара на секунду взмахнули птичьими крылами? «Дались мне эти фениксы!».
- Что увидела-то? – смешливо поинтересовался все тот же Арни, наблюдая китино замешательство.
- Да так… че только сутра не привидится. В общем, фигня все это.
- Слушай, какая ты замечательная, когда тихая и задумчивая, – донеслась очередная шпилька.
А после в обидчика полетела скомканная салфетка. Арни не ожидал, потому задел рукой стакан с тыквенным соком, пролив немного. Кити увидеть не могла, Арни же вверх тормашками не разобрал, да и не придал бы значения, но пятно было в форме птицы… рыжей.

Окончив завтрак, Кити направилась в Хогсмид. Она заглянула на станцию, где ее обрадовали, что долгожданная посылка из России действительно наконец пришла (ее сначала аппарировали в Лондон, затем на поезде довезли до школы). Довольная, в обнимку с коробкой с книгами, Штерн решила сначала заглянуть в «Три метлы», побаловать себя сливочным пивом и новыми сплетнями, а еще нужно было обязательно добраться до леса: хотелось проверить одну друидскую примету, вычитанную недавно, по которой можно было предсказывать погоду.
Но, увы, китиным планам не суждено было сбыться. Когда она шла по улице, внезапно перед ней появился никто иной, как Керн Зальцберг. Случайной ли была эта встреча или нет, но Иренель волшебник узнал сразу.
Сердце Кити замерло: «Меня ведь предупреждали», - с ужасающей ясностью поняла она, и перед глазами забили громадными крыльями десятки фениксов.
Керн же смотрел на нее с удивлением, смешавшимся с упреком и непониманием и еще непомерной болью. (Причем, каким-то образом за личиной Керна Штерн все равно видела глаза Эстальда).
Только ради того, чтобы на нее никогда не посмотрели так, захотелось вдруг хоть на секунду отречься от всего содеянного, или еще лучше - узнать, что этого никогда не было. Мир вокруг темнел, земля уходила из-под ног. В один миг на Кити обрушилось все то горе, которое она причинила своим уходом остальным. Но она ведь просто не знала… Она молила о прощении, и, казалось, даже получила его, потому что боль, метавшаяся в глазах Эстальда, вдруг затихла. Он кивнул, подошел ближе, положил ладонь на ее плечо и тихо произнес:
- Нам надо поговорить.
Отворачиваться было некуда.

То было милейшее заведение. Хозяин когда-то был моряком, так что оформлено все было соответствующе, но главное – был там один столик, который, казалось, никто никогда не замечал (кроме разве что изредка самого хозяина), ну и уж тем более никому не было дела до посетителей, решивших за ним отдохнуть.
Кити медленно поворачивала фужер из грубого цветного стекла с коктейлем, вопросительно глядя на Эстальда в ожидании начала разговора. Она боялась, что тот потребует объяснений причины ее ухода, что заставит вернуться, и пыталась мысленно подготовить свои ответы.
- Ты ведь начала исследовать явление энтропии в магии? – трудно сказать, был то вопрос или утверждение.
Кити отшатнулась.
- Нет, - поспешно уточнил Эстальд, - Габриэль ничего не рассказывал.
Кити приободрилась, хотя как-то всегда ожидала, что если ей зададут этот вопрос, то уж не таким тоном.
- Да, до этого пока, правда, далеко еще, но некоторые разработки уже есть. Я даже сделала подборку зелий, на которых проще всего просчитывать энергии. В принципе, - Кити так хотелось поделиться с кем-то понимающим, что не сразу заметила, насколько Эстальд не разделяет ее восторга, - думаю через месяц… ну там можно.. уже всю формулу энтропии вывести, а там.. уже глянуть, от чего зависит…
Голос окончательно осип. Девушка робко спросила:
- Что-то не так?
Зальцберг вздохнул:
- Ну, как тебе сказать…Ты мне вот только ответь, зачем?
Кити мысленно собралась.
- Ну, во-первых, в дальней перспективе можно было бы сразу более точно предугадывать результат незнакомых заклинаний и зелий, магия перестанет быть такой опасной, но… а главное… не будет ведь сразу никаких проблем… с Волдемортом…
Эстальд кивнул, показывая, что он понял ее мысль.
- Ну хорошо, но это все работает только в том случае, когда про технологию знаешь ты одна.
- Почему?
- Потому что, попади это в плохие руки, страшно даже подумать, как облегчит это существование любому черному магу… на данный момент ведь всегда существует риск, что сила не подчинится…
Такой дурой последний раз Кити себя чувствовала на первой контрольной у Снейпа. Ей стало стыдно: она настолько была увлечена самой идеей, что о подобных последствиях совершенно не подумала.
- Ну хорошо, но ведь я могу никому ничего не рассказывать.
Зальцберг скривился.
- Ага, только вот иногда всякие интересные вопросы задавать, ингредиенты покупать настораживающие, я уже не говорю обо всем остальном…
- Ну, а если у меня получится? – не сдавалась Кити. – И если использовать это буду только я?
Керн покачал головой и, понизив голос, сказал:
- Неужели ты забыла: сильная магия проявляет «истинное лицо».
- Но у меня-то его теперь нет! – Кити вдруг стало до невозможного обидно.
- Извини. У тебя тоже остались его черты.
В глубине души Кити знала: спорить с этим глупо. Раз у нее сохранилась часть возможностей Иренель, и раз эти возможности были ограничены так же, как у обитателей Замка Стражей, значит, черты должны были в чем-то остаться теми же. А «истинное лицо» для *них* было тем же, что истинное имя для любого человека. Зная его, можно управлять, и, увы, обычным волшебникам это делать гораздо легче, чем людям из Замка Стражей и им подобным. Счастье, что за последнюю ошибку, когда одного из них увидели, рассчитаться удалось всего лишь зеленым залом для замка Малфоев… Маргус Малфой тогда просто не понял, что попало в его руки, поторопился и, что душой кривить, пожадничал; как следствие – продешевил.
- И, судя по всему, эти черты остались неслучайно, – задумчиво продолжал Зальцберг. - Даже будучи во многом иной, ты не отличаешься от нас в главном. Кити, позволь тебе напомнить: мы стали вымирать из-за того, что мы могли бы привести этот мир к гибели.
Кити вспылила.
- Вы сами знаете, что неправы, и вообще, мир скорее уж уничтожат сами люди!
Эстальд вздохнул.
- Для того, чтобы предупредить последнее, и появились волшебники. Ну а по поводу моей неправоты – даже разговаривать не желаю.
Штерн совсем сникла. Она тоскливо водила пальцем по фужеру, словно бы даже не слушая Зальцберга.
- Допустим, я прекращу опыты, но это же не означает, что за подобное дело не возьмется кто-то другой.
- Нет, не возьмется. Нужен твой стиль мышления.
- А Гермиона? Практически все то же, что делаю я, могла бы сделать и она.
- Снова нет. Она бы слишком быстро поняла, к чему это приведет, не обижайся, конечно…
«А чего тут обижаться, если он, пожалуй, прав?» - вздохнула про себя Кити.
- Ну а кто-то другой? Достаточно ведь талантливых личностей.
- Пойми, дело не в том, какие у них умственные способности, а в том, какие идеи могут приходить к тебе, и только потом, как уже остальные могут их связывать друг с другом губительно для себя, хоть, может, и без единого злого умысла. Как пример, отчасти ведь и поэтому Салазар был в определенном смысле прав, будучи против обучения магглорожденных, полагая, что способности, не развиваясь, сами исчезнут. Из чистокровного волшебника никогда бы не получился бы Волдеморт.
- Можно подумать, Волдеморт такой единственный за всю историю, – фыркнула Штерн.
- В определенном смысле - да. Самое смертоносное заклинание придумал Гриндевальд, но Волдеморт усовершенствовал его до примитивизма.
- Ни фига себе примитивизм… - однако Кити кивнула, соглашаясь.
- В чистокровных магах существует какой-то барьер на некоторые действия. В определенном смысле это «детская магия», ты должна была с этим столкнуться.
- А как быть с тем, что дети подчас самые жестокие?
- Только не вдавайся в софистику…
- Ну хорошо, спорно, но я поняла, о чем вы говорили. Только мне уже вот что интересно: все-таки, Слизерин был прав?
- Не знаю, нашей истории это уже не касается. Скорее нет. Хотя рациональное зерно, как я уже говорил, было. То, что предлагал Салазар, было просто невозможно, уже поэтому все, сказанное им, всячески отвергалось. И к лучшему, пожалуй. Если бы они приняли это, то есть не обучали магглов и оставались бы в рамках своих семей, рано или поздно они бы просто перестали существовать… И уж точно не смогли бы жить в современном, да и в более раннем человеческом мире, им грозил бы слишком глубокий уход в магию. Они и так далеки от людей, это видно по тому, насколько отлично их решение цивилизационных благ и предметов быта – и то, заметь, перенятых у людей. Если бы не рожденные среди магглов волшебники, они стали бы совершенно оторванными от мира, который все-таки принадлежит людям. А вообще, так подумать, что бы сделали волшебники с таким количеством власти и отсутствием понимания? Кити, даже нас волшебство подчас затягивает так, что мы почти что теряем связь с реальным миром. Кстати, скажи, а сейчас они много знают о «простачках магглах»?
- Кто как…
- Вот видишь… да и не об этом речь. В конце-концов все действительно спорно. Я просто прошу тебя прекратить опыты…надеюсь, необходимость этого у тебя сомнений не вызывает? Или тебе нужны еще аргументы?
Кити уперлась лбом в край фужера, затем подняла голову и посмотрела в упор на Эстальда.
- Нет, не нужны.
- Ты оставишь эту тему?
- Да. И буду осмотрительнее с другими.
- Вот и славно. Спасибо, – у Эстальда точно камень с души свалился.
Они проговорили еще час. Зальцберг так и не затронул болезненного для Кити вопроса, прямо, как чувствовал. Кити была ему за это благодарна.
И все-таки, перед тем, как распрощаться, она с опаской подала Керну руку для пожатия. «Ловкость рук и никакого мошенства», - Эстальд сам раньше любил повторять эти слова, но потом эта шутка ему надоела. И шутка шуткой, но Кити совершенно не хотелось проснуться на следующий день с амнезией.
- И не сжигай мостов, - напутствовал Керн, - мы всегда сможем помочь, если понадобится.
Он отсалютовал и зашагал прочь.
Но едва он сделал несколько шагов, Кити его окликнула. Один вопрос жег ее, не давая покоя.
- А что с Трелони?
Керн обернулся и удивленно приподнял бровь, явно не поняв.
- Что, прости?
- Я про Сибиллу, - уточнила Кити.
- Это не в моей власти, - Керн с искренней скорбью развел руками.
- Но ведь вы виноваты в этом…
- Она знала, на что шла. Ей не стоило подделывать мысли.
- Она не могла ошибиться! Кто-то забрал ее силу!
- Кити, ну, ты ведь сама понимаешь, что этого не было, – Эстальд старался говорить без упрека, но у него не получилось.
Штерн же вдруг переполнило бешенство. Она подошла вплотную к Зальцбергу.
- А знаете ли вы, каково это? Это все равно, что дышать урывками, жить с перебитыми крыльями, а небо, вот оно, здесь, стоит только взглянуть наверх! Она не помнила, но помнило сознание! Ощущение взмаха, упругого ветра - она всегда это чувствовала! А теперь стала лишь общим посмешищем! – девушка почти сорвалась на крик.
Эстальд сощурился: Кити все это знала, чувствовала, как никто из них.
- Ты говоришь так, будто обвиняешь в этом меня, – он сказал эти слова почти ласково.
- Я никого не могу обвинить, – устало проговорила Штерн, - но вы могли бы освободить ее.
- Мы не можем. Это был ее выбор. Что-либо менять теперь – опасно. И не только для нее, для всех.
«Вот оно, - подумала Кити, но вслух так и не сказала, так как сама не поняла интонации, с которой прозвучала внутри эта мысль, - в том-то все и дело: вы ничего не можете… а думаете, что имеете право вершить чужие судьбы».
- Что ж, прощайте, - она развернулась и зашагала прочь.
- Нет, Иренель, - донеслось вслед, и то были не слова, а мысли, - все, что мы хотим – это чтобы нашей судьбой не стала погибель других.
Она не ответила.

Эстальду не хотелось так расставаться с Кити. Но как объяснить этому ребенку, к чему привели бы действия сумасбродной колдуньи? Вычеркнуть себя из памяти более чем четырехсот человек! Сибилла хотела остаться лишь для одного, Свена, но он предал ее. Хотя ведь и не без участия Эстальда. Жаль только, что произошло это слишком поздно. Все, что они успели сделать, – развернуть заклинание против колдовавшей.
Просто стереть себя с части пласта мира. О чем она только думала!? Шизофреничка! Из-за нее было потеряно два величайших чародея! Потому что Свен растратил на нее половину своей силы. А много ли среди *них* было сильнее его? Он ведь должен был стать приемником Маруэ. Если бы не ее ребячество, не было бы теперь никаких проблем со Знаком!
Эстальд мог сколько угодно обвинять и проклинать Сибиллу, но он понимал, что все это лишь для того, чтобы заглушить собственную боль - видит Творец, он был способен ее чувствовать. А ведь Сибилла Трелони была его другом. Была одной из самой талантливых среди *них*. Одна среди немногих, - с усмешкой подумал Эстальд,- которые рождались среди обычных людей… может, потому он и отпустил Кити. Он безумно боялся, что пожалеет об этом, более того, он был почти уверен, но… просто не смог…Он даже не смог бы поручиться, что Кити действительно прекратит исследование, скорее, почти что знал обратное. Фактически, он был обязан стереть ей память, что было бы несложно, она не знает, как противостоять этому, но воли на этот раз не хватило. Эстальд даже нашел оправдание, которое тут же стало причиной: кристалл. Кити явно нашла способ справиться с ним, либо была к этому изначально приспособлена, и вмешательство в ее сознание могло оказаться гибельным. Причем для многих.
Странное дело, не знал бы он про кристалл заранее – ведь не заметил бы. Но Эстальд знал, и не только заметил, но и прочувствовал, уловив все нюансы переплетения света между гранями, и - насколько было безопасно – некоторые оттенки силы. Этого было вполне достаточно. Да и разговор с Кити изрядно приблизил его к отгадке. По крайней мере, теперь он понял, что именно необходимо искать, точнее, кого именно – это все-таки оказался Диос. Перспектива незавидная, но попытаться стоило.

Кити возвращалась, почти не разбирая дороги. Ветер кружил опавшие листья, Штерн то и дело останавливалась и завороженно следила за их тоскливым полетом. Ей представлялось, будто это листья не древесные, а бумажные, и, хоть они и были тронуты огнем, на них все же можно было различить фразы, мысли. Мудрость человечества накапливалась столетиями, и теперь обрывки образов кружили на ветру. А потом они разлетятся, затеряются, кто где… Но нет. Не человечества, а чего-то гораздо более могущественного и значимого, ведь листья были все-таки древесные…
Кити подняла один из листов и замерла, вглядываясь в высохшие тонкие прожилки, складывавшиеся в затейливые витражи. Казалось, они о чем-то стремились сказать, слова не то заклинания, не то пророчества читались в них, но, видимо, это действительно только казалось. Ветер подхватил лист с руки и унес прочь.

Кити тяготилась данным Эстальду обещанием. Эстельд был неправ, думая, что она не намеревается его выполнить, как раз напротив, но всю дорогу к Хогвартсу Штерн искренне молилась, чтобы ее хоть что-нибудь задержало. Чтобы она не успела в замок до того, как все будет готово. И судьба ей дала отсрочку. У входа ее перехватили одноклассники и начали дружно уговаривать заглянуть в дуэльный клуб, подбирая столь веские аргументы, что устоять было невозможно.
«Может и вправду подождать? Это нечестно, но все же… Пусть будет так, лишняя небольшая отсрочка ведь ничего не изменит», - а в глубине души Кити надеялась, что произойдет что-нибудь, что помешает ей вовремя добраться до лаборатории. Попадется вот ей какой-нибудь слизеринец, всякое же может случиться, у них ведь с честной борьбой дела обстоят сложно…
Но Кити не повезло, ей, как назло, выпало драться с Максерти, вся слизеринская хитрость которого, видимо, заключалось в том, что с таким до неприличия честным лицом он умудрился попасть на факультет Салазара. Штерн поддавалась, как могла (не забывая, правда, о факультетской и личной гордости), делала откровенные глупости, старалась вывести противника из себя, но все тщетно. Поединок прошел гладко, результатом была ничья со слабым перевесом в пользу Штерн (На самом деле с определенного момента Максерти сам начал атаковать в неполную силу, так как подумал, что Кити явно не здоровится).
Кити ничего другого не оставалось, как дождаться ужина, чтобы быть уверенной, что Снейпа не будет в подземельях, и отправиться в лабораторию. Даже дверь в класс отчего-то поддалась лишь с трудом. Та часть Кити, которая отчаянно требовала нарушить обещание, снова принялась уговаривать ее хотя бы повременить. Оставалось десять минут.
На огне в ряд друг за другом на специальном длинном прямоугольном тагане тихонько кипело двенадцать небольших стеклянных котелков, словно бы переговариваясь друг с другом веселым бульканьем. Еще десять минут, и каждое из зелий должно быть готово, а Кити получит еще один коэффициент уравнения… станет на один шаг ближе к разгадке...
«И вправду, может, подождать?» - Кити одернула протянутую было руку, которой хотела снять заклятье, и осторожно приблизила ее снова, водя ею над котелками, смотря, как тонкие струйки пара огибают ее, свиваясь в причудливые узоры, - «Просто посмотреть, была я права или нет. Иначе ведь никогда-никогда не узнаю…». Но то была лишь слабая нечестная попытка лукавства, от которой самой Кити тут же стало противно.
«Меня слишком мало для этого знания». Эта мысль словно вдруг расставила все по местам, хотя руки на долю секунды похолодели, а огненная волна внезапно запульсировавшего кристалла чуть было не накрыла сердце. «Пора!»
Рука прочертила в воздухе стройный мерцающий знак, Кити поколебалась еще несколько секунд, затем приблизила к нему лицо и просто задула… Знак погас, а вместе с ним и заклинания, поддерживавшие зелья, и огонь под котелками.
«А профессору скажу, что все провалилось, опыт не удался. Впрочем, не так ведь и далеко от правды…»
Кити тяжело опустилась на стул, сложила руки на его спинке и еще некоторое время бесцельно смотрела как слабеют, истончаются узоры золотистого пара. Затем она взяла папку, в которой хранились записи, относящиеся к ходу эксперимента, бросила бумаги в стоявший рядом пустой котел и подожгла. Когда она подняла взгляд с догорающих записей, она обнаружила стоящего перед ней Снейпа.
- Простите, я… ничего не вышло, да и… - далее Кити начала лепетать что-то уже совершенно несвязное. Да и как вообще можно было подумать, что можно наврать Снейпу?
Профессор скривился, затем покачал головой.
- Перестань. Ты все сделала верно.
Приподнятый жаром огня от котла отлетел почти догоревший кусочек записи, мигнул последним всполохом и погас; Снейп осторожно поймал его и растер пальцами.
- Это великий поступок, мало бы у кого хватило силы духа.
- Но ведь теперь никогда не получится повторить, - Кити была в отчаянии.
- Ну и что? – профессор беспечно развел руками. - Что же теперь на этом жизнь заканчивать? А теперь сделай одолжение, убери все это.
Кити поплелась наводить порядок. Было грустно еще и от того, что своим поступком она внезапно подвела ведь факультет. Есть такой закон: чтобы быть ближе к первенству школы, надо быть как можно дальше от Снейпа, последнего за время проведения опытов она обеспечить не могла, ну, дальше вы сами знаете…Итого ситуация была достаточно грустной. Кити же надеялась, что защита работы все окупит.
Девушка закончила уборку, еще раз печально оглядела кабинет и вышла.
«Мог бы еще хотя бы полтинник за проявленную силу воли накинуть, скряга!» - бурчала она про себя.




Глава 10.
Но я живу, как пляска теней
В предсмертный час больного дня,
Я полон тайною мгновений
И красной чарою огня.
Н. Гумилев.


Эстальд вальяжно развалился в кресле, медленно потягивая вино из кварцевого бокала, предвкушая предстоящую активную деятельность. Для начала ему хотелось просто выяснить, найти – не более чем живое естественное любопытство… А что потом – это он решит после.
Диос покинул Замок Стражей после падения Сибиллы. Он негодовал по поводу того, как с ней обошлись, и отныне не желал ни с кем из них знаться. Остановить его было невозможно: все были слишком ослаблены, а сам по себе новоявленный диссидент был уж чересчур могущественным волшебником. Маруэ, чтобы хоть как-то спасти ситуацию, сумел отыскать Диоса – два месяца искал - и, более того, поговорить с ним (а если точнее, тот ему позволил это). Они условились, что Диос не будет ни коим образом вмешиваться в дела Замка, не нарушит ни одной клятвы, данной в нем, а его взамен оставят в покое.
Еще тогда Эстальда насторожил подобный уход. Теперь же он был уже абсолютно уверен, что Диос ушел не из-за Сибиллы. Он нашел вторую половину предсказания Салазара и теперь укрывал ее. Эстальду осталось все ничего – найти Диоса и выудить у него эту половину… Делов-то!
Но даже отыскать волшебника представлялось почти невыполнимой задачей. Маруэ знал, где он, но эта тема была запретна, а настораживать кого бы то ни было вопросами Эстальд бы сейчас не решился. Можно было порасспрашивать людей, вещи – но на это ушло бы слишком много времени - Эстальду в отличие от Маруэ был всегда необходим непосредственный контакт с предметом. Вот если бы у него был хоть один кристалл, по нему он смог бы выйти на предсказание, если даже не на сам цветок…
Эстальд даже и не заметил, как взял в руки перо и начал выводить орнамент на конверте пришедшего утром письма. С тех пор как он был переписчиком, казалось бы, это занятие должно было ему осточертеть, однако нет. И теперь край конверта покрывался завитками с вплетенными в них замками и животными.
Эстальд очень хорошо помнил ощущение камня, жившего в Кити, и прочной вязи пророчества. Камень словно бы оживлял эти слова. Будь у Эстальда звезда, он мог бы попробовать узнать через нее, где находится вторая половина листа.
Можно было бы использовать звезду, находящуюся в Замке Стражей, но Эстальд не был мастером в обращении с подобными артефактами и не смог бы скрыть ни следов своего прикосновения, ни предмета своего поиска. Откровенно говоря, звезды слабо подходили именно для поиска, скорее, в некоторых случая для вызова или направленного конкретного воздействия, что, правда, теперь использовалось крайне редко и слабо, если вообще использовалось. Однако надежда Эстальда была не бесплотна: звезда была во многом схожа с самим кристаллом. Вот только где бы еще одну звезду найти… бесхозную…
«Постой! Ну и болван же ты. Проще все гораздо. И ближе. Диос покинул свой родовой замок, теперь он пустует, но ту звезду он навряд ли перенес… это ведь у нас гепард на столике с витой ножкой, а там, если не ошибаюсь, гранитная стена с барельефом, хотя с него ведь станется…Нет, такие замки по частям не таскают, чревато будет. Ну вот, одна зацепка уже есть».
Довольный Эстальд налил себе еще вина и, мурлыча под нос какую-то веселую мелодию, со злобным сладострастием начеркал на конверте карикатуру на Диоса.


Когда-то это был страж замка. А теперь просто дерево. Черное, могучее дерево, уверенное в своем праве стоять здесь. Со всем высокомерием, на которое способна его раскидистая крона, спрашивавшее: «А ты? Что ты здесь делаешь?». Стоя рядом с его стволом, который едва могут обхватить семеро широкоплечих мужчин, и вправду чувствуешь себя ничтожным, хочешь повернуть назад и никогда больше не возвращаться.
Лицо Зальцберга скривилось: «Да, много ты можешь, труха зазнавшаяся?! И пострашнее видели», - ворчливо подумал он и направился к столь же дружелюбному, ощетинившемуся башнями и контрфорсами замку. Кованая дверь поддалась с жалобным протяжным скрипом, как и положено дверям замков, в которых предположительно могли встретиться приведения. Холл в столь же прекрасных традициях был изукрашен пылью и паутиной, призрачно серебрившимися в щедро стекавшем из окон лунном свете.
Эстальд сбросил личину Зальцберга и снова окинул взором помещение. Каждый раз, когда на потолке сводились линии нервюры, они скреплялись гербом дома Диоса – птицей рока, державшей в когтях меч.
«Крайне многозначительно, да только птицы рока уже вымерли давно. В этом все дело», - волшебник выбрал произвольное направление и отправился на поиски. Где именно находилась интересовавшая его стена, он не знал, посему решил просто обойти весь замок.
Повсюду царила тишина, нарушаемая лишь гудением ветра сквозь трещины оконных рам и редким посапыванием некоторых индивидуумов с портретов. Эстальд спиной почувствовал, как одного сладко дремавшего почтенного джентльмена пнул под ребро кто-то из товарищей, указывая на вторгшегося незнакомца. Через некоторое время его уже всюду сопровождали внимательные взгляды и чуть слышные перешептывания.
Собственно, ничего необычного не происходило, только вот, остановившись на очередной развилке, Эстальд вдруг заметил, что его тень вела себя крайне странно... Сначала он подумал, будто ему почудилось, но когда тень начала активно размахивать руками, чтобы привлечь к себе внимание, пришлось признать, что почудиться такому было бы сложно.
- Ты мне хочешь что-то сказать? – спросил волшебник, недоверчиво сощурившись.
Тень многозначительно покрутила пальцем у виска.
- Я понял,- вздохнул Эстальд, - прости, мог бы догадаться, тени не могут разговаривать.
Тень в ответ погрозила пальцем, что должно было означать дословно: «Ну, смотри у меня!» и махнула рукой, веля следовать за ней, что озадаченный Эстальд и не преминул совершить.
Как же он жалел часом позже, что умудрился попасться, как мальчишка, на эту простейшую уловку! Битый час ходить по замку кругами за своей собственной тенью! Да еще и заблудиться!
Столь щедрых эпитетов замок, наверное, не слышал даже от своего бывшего хозяина. Тень же на всю бессильную, и оттого еще более гневную, тираду лишь пару раз невинно развела руками и… исчезла…
«Дело - дрянь», - резюмировал Эстальд, но наивно решил, что этим его злоключения ограничатся, и он все-таки найдет искомое.
Через два часа эта иллюзия рассеялась, когда он окончательно потерял ориентацию и, для полноты ощущений, застрял в полу между этажами – каменная плита изящно провалилась, когда он поставил на нее вторую ногу. Ко всему прочему, это была ловушка, рассчитанная исключительно на мага…
С десяток минут без передышки Эстальд много думал поочередно то о Диосе, то о Габриэле, то о Салазаре, то о предсказании и цветке, пару раз вспоминал Волдеморта с Кити, и - чем черт не шутит - быть может, если бы замок не глушил магию, творимую в нем, кто-то из перечисленных вполне мог бы помереть от икоты…
- Воистину, как жестоко нас подчас опускает судьба, - раздался сочувствующий, без единой доли иронии, голос.
Эстальд удержался от очередной ругани и посмотрел наверх. На живописной коряге, покуривая трубку, сидел мужичок в красном сюртуке - ушами и прозрачностью глаз он скорее напоминал сильфа, а вот философским выражением лица и его чертами – гнома. Волшебник огляделся и встретил на остальных картинах такие же сочувствующие взоры, которые его лишь еще больше раздосадовали.
- Да где уж вам понять, - прокряхтел он.
- О! Есть где… - возразил уже знакомый философ с картины. – Меня зовут сэр Гавейн, слышали, быть может? Вижу, вы удивлены…
И вправду, глядя на вытянувшееся лицо Эстальда, трудно было не заметить: Как? Величественный, могучий Гавейн - этот … гном?
- Но этот портрет, – продолжал несчастный рыцарь, - сделан был как иллюстрация к тому периоду, когда меня заколдовали и превратили в то, что вы сейчас видите… представляете, каково мне?
- Да уж… А с прототипом на других портретах когда-нибудь встречались?- участливо съехидничал Эстальд.
- А как же! Более того скажу – в нижней галерее висит… Разговаривать со мной напрочь отказывается…стыдится…
- Тяжелая у вас жизнь, – волшебник и вправду начал сочувствовать…
- Тяжелая – не то слово.Да не только у меня, у всех. У нас ведь права вообще птичьи, - удрученно вздохнул сэр Гавейн. – Нам и двигаться-то разрешено только, когда никто не видит. Ну разве ж это жизнь?
Недовольное ворчание с соседских картин подтвердило, что жизнью подобное назвать никак нельзя, и что все это форменное издевательство какое-то. Гавейн тем временем продолжал свою жалобу, довольный, что ему попался благодарный слушатель:
— А у последней семьи, обитавшей здесь десять лет назад, был совершенно несносный сын. Мне, представьте себе, как-то раз ну очень надо было отлучиться, ну с кем не бывает, так вот на мою беду мимо как раз проходил этот негодный мальчишка, и мое движение не смогло остаться незамеченным. Ну вы знаете, как это со взрослыми: показалось, померещилось, перекрестятся – и все дела. А этот! Он сначала долго стоял и смотрел на меня, я все боялся, как бы у меня вытянутая рука от напряжения трястись не начала… я стою памятником самому себе, жертва репрессий, а он на меня смотрит! Я не двигаюсь. Потом этот варвар надоумился щекотать мне бока… потом притащил табуретку, снял с гвоздя картину и начал ее трясти! Я стойко выдержал это испытание, но последующее не входило ни в какие рамки, даже портрета сэра Джеймса ( это тот, что в холле)… он поставил напротив меня видеокамеру!!! И это чудовище день изо дня смотрело на меня своим немигающим глазищем! Куда катится мир, я вас спрашиваю?! Так ведь и до некроза тканей недалеко! И это продолжалось до тех пор, пока леди Эшлейн, да светится ее имя, добрейшая душа, не уговорила ихнего добермана, вот он, истинный друг всего святого, «случайно» уронить эту бандурину, которая столь удачно разбилась. Мальчика отругали родители, новую ему никогда не купят, это мы сами слышали. Ха! Но ничего, мы отыгрались, месть наша была страшна!... С другой стороны гораздо хуже был тот ценитель живописи, которого по доброте душевной наш хозяин в качестве мелкой, прости Творец, мести, поселил в замке... но это долгая история..Право, опасаюсь, что я вас уже замучил своими жалобами…
- Да нет пока, - в душе Эстальда шевельнулся слабый лучик надежды: кажется, нынешние портретные обитатели замка не очень жаловали Диоса.
- И правильно! – воскликнул Гавейн с окрепшим интузиазмом, - надо же вам как-то время которотать…когда выберетесь – неизвестно…
- Кажется, действительно неизвестно, – к довершению всех неприятностей у Эстальда зачесался нос. – Кстати, может, вы будете так любезны, если я смогу выбраться, не подскажете, где у вас находится стена, на которой барельеф с мантикорми изображен?
- О, это сколько угодно. Мы только не можем сказать, как выбраться из замка, а все остальное – ради Бога!
- А, может, еще скажете, как отсюда вылезти?
- Ну, это тоже, в своем роде, просто. Надо воон на тот рычажок только нажать, и остальные плиты раздадутся, а внизу уступ появится…
- Какой рычажок??
- Да вон тот, видите орнамент из виноградных лоз?
- Вижу, - убитым голосом констатировал Эстальд…

Последующие пару часов волшебник провел, выслушивая житейские рассказы портретных обитателей и одновременно пребывая в глубокомысленном раздумье на тему, как выбраться. Магия была заблокирована напрочь, даже ни один из артефактов не отзывался, ну а дотянуться до заветного рычажка возможным не представлялось. Эстальд дошел уже даже до того, что ухитрился взять в зубы висевший на груди медальон и попробовал постучать им по камню. Базальт, ясное дело, на подобное никак не отреагировал… Волшебник подумывал уже даже попытаться перегрызть цепочку и кинуть медальоном в рычожок, но быстро сообразил, что не доплюнет. А пытаться распутать магический барьер Диоса не решался – вдруг кто-то еще из «них» его почувствует?
Прежде чем Эстальд смог придумать что-то еще, ему помог случай. Совы. Они находили адресата всегда, а некоторые из них и проникнуть почти что везде могли. Эстальд чуть не заплакал от радости, когда увидел габриэлевого филина. Ему не составило труда объяснить птице, что от нее требуется, каких-то несколько секунд – и он был свободен!
Морщась и скрипя зубами, Эстальд пытался размять затекшие плечи и руки. Все тело ломило, но ощущение вновь обретенной свободы с лихвой компенсировало эту мелкую неприятность. Волшебник забрал у филина письмо, обязавшись в следующий раз угостить как следует, конверта же пока раскрывать не стал - сейчас его гораздо больше интересовало другое.
- Так где находится этот ваш барельеф?

Приближение чужака не могло остаться незамеченным. Темные кошачьи зрачки мантикоры зажглись немым ожиданием. Эстальд произнес традиционную формулу ищущего знания. Чудище кивнуло, послышался звук, напоминающий биение сердца, из груди животного выплыл сияющий огонек и подлетел к ладони Эстальда.
Белый свет залепил глаза. В голове смешивались образы, загудело рычание зверя китиного кристалла, с грохотом опали морские волны. Одни звуки сменяли другие. То вдруг слышалось, как Диос произносил зловещим шепотом слова какого-то заклятья, то набирал силу иной голос, не менее мощный, то вдруг все сменялось звучанием хора, возносящего под своды замка реквием Моцарта, но за торжественным пением можно было различить, как Габриэль читает с листа слова пророчества. И вот Эстальд ощутил, как тонкий лист скользнул по руке, схватил его, боясь упустить ощущение, потянулся за ускользающим образом, и наконец почувствовал, где находится предсказание.
Белизна спала так же внезапно, как и захватила его, хотя смешавшиеся образы в обезумевшем танце все еще проносились перед глазами.
- Возвращаю тебе, - прошептал Эстальд, и звезда устремилась в сердце мантикоры. Животное окаменело почти что тут же.
Вот и все. Теперь осталось только решить, как распорядиться полученным знанием… ну и как выудить у Диоса злосчастную половинку предсказания, если это действительно понадобится…

Тратить время на поиск выхода из замка Эстальду было жалко, да и место само ему осточертело, потому он открыл ближайшее окно и спустился по стене, благо она изобиловала статуями и орнаментами.

* * *


Тьма кружила его в стремительном танце. Уже было различимо ее лицо, только глаз никак нельзя было разглядеть почему-то, линии и полутона терялись. А потом цвета и вовсе исчезли. Зловещий холод коснулся рук, и Драко почувствовал, как такой же холод отозвался у него внутри, набирая силу, стискивая леденеющую грудь.
- Тшш…- раздалось вдруг над его ухом…- Это не твой сон, успокойся, это не твой сон… тшш…
- Ты можешь читать мои мысли?- встревожился юноша.
- Нет, не могу, забудь, спи…
Чья-то мягкая ладонь убрала прядь волос со лба Драко, и он уснул…
Габриэль отошел от кровати и тревожно глянул в окно. «Нельзя, еще слишком рано. Пока еще Знак надо держать».
Как раз в этот момент вдали показался птичий силуэт. Зрение не обмануло, это действительно приближался Бертран, его филин. Гордая птица влетела через открытую створку и с чувством выполненного долга важно уселась на подоконнике.
- Ты нашел его?
В ответ филин расправил крылья, что означало «Да».
- Ему понадобилась твоя помощь?
И снова «да».
Ответа на письмо Норфилд и не ждал, он посылал птицу только ради помощи, которая могла понадобиться.
«Осталось недолго. Он найдет и вторую часть пророчества, и цветок. Главное, чтобы Иренель вдруг не догадалась. Или, видимо, все-таки придется что-то придумать…».
И тут он услышал тонкий, хрупкий звон. Он сначала подумал, что так звучат маленькие колокольчики, потревоженные ветром, но потом понял, что так должны звенеть рассыпавшиеся хрустальные бусины. На секунду ему даже привиделось, как медленно наклоняется чья-то ладонь, и с нее падают сверкающие прозрачные осколки, как, ударяясь о камень, они подскакивают снова, в сумеречном свете распускаясь лепестками цветка, и разбегаются прочь…
Габриэля передернуло, а видение исчезло так же внезапно, как и появилось. Он тряхнул головой, гоня прочь его обрывки, но позже временами они возвращались снова.

* * *


Из всех действ, изобретенных человечеством, Кити была занята двумя наиболее интеллектуальными: она размышляла и грызла карандаш. За окном шел долгожданный дождь, вообще, всем очень хотелось снега, но после двух недель абсолютно сухой погоды и это радовало. К тому же до Рождества оставалось недолго, и все были уверены, что к празднику погода наладится. И правда – разве это возможно, Рождество без снега?
Справа доносился спор Арни и Доминика о чем-то, касающемся магтеории. Вообще, обычно Кити не пропускала возможности понаблюдать за их дебатами, которые всегда оказывались довольно занятными, но сейчас ей было не до этого.
«Странно, - размышляла про себя Штерн, - Эстальд сказал, что они уже давно за мной следили, но не показывали виду до того момента, как я зашла слишком далеко в магической теории. Звучит вполне правдоподобно, только вот откуда у меня такое навязчивое ощущение, что он соврал? Больше всего похоже, что им рассказал все-таки Габриэль. Но ему-то это зачем? Испугался возможных последствий исследований?»
«Нет, не поверю, что он только лишь из врожденного чувства справедливости и сознательности это сделал, мол, с дальновидным расчетом на воспитательную работу Эстальда…Постой, а ведь проще все. Ему просто захотелось обрести лишнюю значимость в глазах Маруэ и Эстальда, выгородиться… Да, это на него более чем похоже…Подленький он все-таки человечек».
Прямого обещания не рассказывать о Кити Габриэль не давал, и, надо признать, она и без того со дня на день в глубине души ожидала с его стороны какого-нибудь предательства. Но в то же время, как она надеялась, что его не последует! Отчасти она отомстила ему в дуэльном клубе. Он тогда отделался не только синяками, шишками, кошмарами, приходившими к нему всю последующую неделю, но и на день стал обладателем вполне симпатичных кроличьих ушей…
«Нет, снова не то… Габриэль подл, но отнюдь не мелочен. Может, я ему чем-то мешала в Хогвартсе? А если дело не в этом… если вдруг предположить, что его целью было не убрать меня из школы, а нечто иное? Но что?» «Что же он искал той ночью? Да и вообще… как смог заметить меня тогда? Сколько ни возвращаюсь к этим вопросам, и хоть бы на шаг ближе к разгадке! - Кити чертыхнулась. - Эх, это кем же это надо быть, чтобы вот так, просто проходя мимо, обронить в чужую душу столько сомнений...?»
Кити не могла знать, что все дело было в кристалле. Да и в любом случае сперва надо было разобраться с исследованиями. После разговора с Эстальдом, послонявшись пару дней без дела, она активно занялась зарабатыванием очков для факультета и поиском новой темы к выпускному проекту. Пока как вариант рассматривалась аэродинамика ковров-самолетов, беда была только в том, что этих ковров Кити боялась пуще метел…
Сам Габриэль сейчас сидел неподалеку, настороженно всматриваясь в лицо Драко. Последний, еще минуту назад полностью погруженный в книгу, теперь с оттенком какого-то странно восторга в глазах смотрел в окно.
«Ага, - догадалась Кити, - этому, небось, ведь тоже вся эта пасмурная сухость надоела… Эх, ну хоть бы снег пошел что-ли? Нет, ну вы только гляньте, как он трогательно на дождик за окном глядит…»
И вправду, это выглядело неестественно и в высшей степени странно. Кити осознавала, что рядом происходит что-то важное, только вот никакой зацепки, ключика она не находила. Казалось, узнай она что-то, и все встанет на свои места. Но мысли лишь бестолково метались в голове, не принося никакого ответа.
Тем временем Драко приоткрыл створку окна, вытянул руку, подставив ее падающим каплям, собирая в ладонь прохладу, свежесть, успокоение дождя. В глазах за привычной стальной надменностью словно бы промелькнула какая-то затаенная тоска. Он приблизил ладонь к лицу, наклонил ее слегка, так что вода скользнула прозрачной змейкой по запястью, потом поднес руку к губам. Долю минуты просидел так недвижно, с пустым взглядом, затем захлопнул книгу, вернул ее на место и вышел.
«Как это все загадочно… Только почему начинает мне нравиться все меньше и меньше?» Кити обнаружила, что уже совершенно безжалостно обгрызла карандаш. Раздосадованная этим, а так же тем, что ничего не понимает в происходящем вокруг, она решила последовать примеру Драко и закончить на сегодня занятия. Штерн свернула все записи, собрала в охапку книги и направилась к стеллажам, у которых все еще спорили Арни с Домиником. Тем временем дождь за окном еще больше усилился.
Вдруг мир вокруг закачался, Кити почувствовала, как пол начал уходить из-под ног. Растерянная, она беспомощно огляделась.
- Эй, с тобой все в порядке? - донесся обеспокоенный голос Кроссбери.
Но Штерн не ответила, в глазах потемнело. Она смутно видела, как Арнольд вместе с Домиником двинулись к ней. Книги вывалились из внезапно обессиливших рук и с глухим стуком попадали на пол. Последнее, что почувствовала Кити, это как кто-то подхватил ее, и еще в памяти всплыл вопрос Габриэля: «Я возьму на секунду карандаш?»


Лохматый, рыжий с бордовой гривою пони прял ушами что-то свое, одному ему ведомое, весело шагая по земле, словно перестукиваясь с ней. Иногда он недовольно фыркал. Доля у него и вправду на тот момент была незавидная – Эстальд, надевая личину Зальцберга, перестраивал и коня (у Зальцберга на настоящей версии Бестии просто ноги до стремян не доставали), и если Эстальду его личина отнюдь не мешала, то гордому статному животному быть какой-то длинношерстной мелочью совершенно не нравилось, но оно доблестно терпело.
Эстальд не был уверен в успехе своего предприятия. Несколько дней назад от Габриэля пришло тревожное письмо, которое подтвердилось собственными ощущениям Маруэ. Они больше не в состоянии держать Знак. И более того, Волдеморт, судя по всему, тоже чего-то серьезно опасается. Он собирается обрушить на школу красную бурю. Видимо хочет проверить систему защиты Хогвартса. По идее, школе она вреда причинить не должна, но, поскольку способна гасить магию и, более того, способна в сильном своем проявлении оказывать на магию такое же влияние, что радиация на живое, может окончательно проявить знак. Никто в Замке Стражей не поверил, что школе грозит серьезное наступление, скорее, Волдеморт действительно хочет активировать Знак и помимо прочего просто узнать, какое влияние оказывает буря на сильные магические объекты. Но ясно было одно – Лорд решил играть серьезно. И еще, дальнейшее пребывание Габриэля в Хогвартсе стало опасным. Маруэ наказал ему уйти из замка в вечер бури и заодно оттянуть с собой часть ее силы. Со стороны это все должно было выглядеть, как несчастный случай.
Это стало последним толчком к действию для Эстальда. Если раньше он еще сомневался, то теперь понял, что это единственный и самый действенный способ, который решит проблему с магией раз и навсегда…
Тем временем он добрался до границы, за которой начинались владения Диоса. На всем там лежала печать хозяина: скалы были острее, растения на них ярче и одновременно сумеречнее. Эстальд вернул себе и коню собственные обличья. Среди величественных скал раздалось утробное ржание Бестии, она легко оттолкнулась от земли, и, почти не касаясь ее поверхности, подолгу зависая в воздухе, понеслась вперед.
Всего несколько минут, и перед глазами предстал грозный силуэт замка Арленгос.
Перед порталом замка, смотря на пришельца глубоко посаженными черными глазами, стоял Диос. Он не изменился. Такие люди этого просто не умеют, правда, черты лица его стали жестче, и лицо обрело схожесть с каменным изваянием, но неистовая жизнь, бившаяся в глазах, безапелляционно развеивала эту иллюзию.
Широкий плащ Диоса бился на ветру, обнажая клинок на поясе. «Не рад», - прокомментировал про себя увиденное Эстальд. Он остановил лошадь, которая несмотря на бешеную скачку, дышала почти ровно, отсалютовал в знак приветствия. Теперь его и хозяина Арленгоса разделял лишь каменный мост над головокружительной пропастью.
- Зачем пожаловал? – грянул голос волшебника.
- Да вот, в гости захотелось, давно не виделись, дай, думаю, разыскать старого приятеля попробую… и знаешь, что самое удивительное? - уверение в голосе Эстальда было самым что ни на есть искренним. – Ведь разыскал, между прочим.
В ответном взгляде Диоса читалось: «Вот хамло!»
- Я тебя не приглашал, и клянусь, если кто-то из вас сунется сюда еще раз по пустяку, будет уносить себя отсюда по частям.
- Ну, - облегченно вздохнул Эстальд, - хоть на меня это не распространяется. Дело-то ведь отнюдь не пустячное…Ты знаешь, что это? – Эстальд достал из-за пазухи обрывок записки и обернул его исписанной стороной к Диосу, не спуская с последнего пристального взгляда.
- Понятия не имею, - не моргнув глазом, с полным неведением на лице, соврал тот, о чем Эстальд его тут же и проинформировал:
- Врешь.
- Нет, – последовал беспечный ответ, - но надеюсь, ты меня не для того побеспокоил, чтобы махать перед моими глазами клочком бумаги, в который, судя по всему, разве что водяного черта не заворачивали.
«Ах так! Ну ладно…» - с чувством оскорбленного достоинства подумал Эстальд.
- Знаешь, тот самый черт, водяной как раз, которого сюда как рази не заворачивали, мне, положим, хорошим другом приходился, заочным, правда; так вот памяти его светлой хочется мне второй вот такой кусочек отыскать, ты не находил, нет? Если опять скажешь, что нет, я тебе тут полдолины к бабушке вот этого самого черта разнесу, покалечусь, но разнесу, честное слово.
- Ах, вот в чем дело! - Диос расхохотался. - Ладно, шут гороховый, так уж и быть, ни к самому черту, ни к бабушке его я тебя отправлять не стану за всю эту дерзость, но и второй части пророчества ты не получишь, так что иди уж с миром, пока отпускаю. -
Неет, - радуясь обороту, который принял наконец разговор, - ты меня не понял, я предлагаю тебе обмен: вот этот «клочок» на тот, что у тебя. Мне нужен только текст. Да и тебе ведь самому интересно, ты ведь тоже второй части в руках никогда не держал, подумай, может, шанса-то никогда больше и не представится? -
Текст этот я наизусть помню, а вторая часть уничтожена.
«Вот баран упертый! - Эстальд был вне себя от ярости. - А, может, действительно так?»
- Что значит уничтожена?
- Ты повредился головой? Уничтожена - означает, что ее больше нет.
- Хм, вот уж интересно, и как ты это сделал?
- Да сжег просто, зеленым пламенем.
Зеленое пламя сжигало не просто вещи, но еще и магию в них. «Бестия проклятая!» - Лошадь под Эстальдом всхрапнула, почувствовав упоминание о себе.- «Да нет, это я не тебе».
- Сжег, говоришь… - Эстальд провел рукой по бумажной глади, пытаясь почувствовать отзыв, и усмехнулся: не умел Диос все-таки врать; затем щелкнул пальцами, с которых тут же слетела зеленая искра, расплываясь и играя на записке, но, как и ожидалось, волшебник лишь зря обжегся: предсказание уцелело. Эстальд пожал плечами.
– Не, не горит.
- Колдовать не умеешь, вот и не горит, - фыркнул Диос, - хочешь, я попробую?
- Н-да нет, не те времена, спасибо. Ладно, таишь - Бог с тобой. Но я хочу, чтобы ты знал, мое предложение в силе. А чтобы ты понял, насколько все серьезно, и почему мне так нужен весь текст – вот, посмотри, - и кинул Диосу в руки амулет, предварительно, еще не достав его из кармана, сдвинув на нем стрелку…
На всякого мудреца довольно простоты. Диос, понадеявшись на охранные заклятья, взял амулет прямо в руки – все равно ведь магическое воздействие его не коснется. Это было то, на что рассчитывал Эстальд: амулет утащил волшебника вместе с охранными заклинаниями, которые ему только помогли, но ожидал ли Диос, что ему подсунут времяворот, да еще и сломанный?! Это был шедевр. Для того чтобы правильно вернуться, Диосу понадобится слишком серьезный расход энергии, кроме того, он непременно промахнется на несколько секунд. В почти что любой другой точке земного шара подобный вандализм был бы чреват серьезными последствиями, но здесь сам Диос столько наворотил, что все прошло на ура. Времяворот и грамотное зеркало по возвращении, и вот перед вами застывшая статуя с удивленным и малодовольным выражением на лице, с которого только вот-вот сошла заинтересованность и спесь. Душа Эстальда была согрета, к тому же у него теперь было как минимум трое суток в запасе, это если Диос поймет, как выбраться, а если нет…

На поиски ушел день, и еще некоторое время, чтобы снять охранные наговоры. Когда второй лист лег к первому и линия обрыва исчезла, Эстальд не сдержал улыбки, позволь он себе, ему бы ничего не стоило засмеяться.
То, что он сделал, было преступно. Эстальд это знал, даже отдавал себе отчет, что стоит на грани помешательства, но он так же знал, что поступает верно, и еще знал, что сумасшествие – не более чем иное видение реальности. А вот про все остальное, связанное с последним, забыл. Да и что это по сравнению с истинной магией, бывшей теперь в его руках?
Что делать дальше – он понял сразу. Откуда-то вдруг пришло это странное, страшное знание, и слова, слышанные когда-то, наконец обрели свой истинный смысл. Он выбрался из Арленгоса, на этот раз даже не потрудившись изменить облика, произнес заклятье, и вот уже - чудо - на листе заплясало радостное пламя, но не зеленое, а самое обыкновенное. Эстальд отпустил горящее предсказание, которое медленно поплыло в воздухе, затем тихо прошептал: «Мой путь осветит пламя, моя дорога очертится пеплом».
Наивны шовинисты - все те, предполагавшие, будто этот нелепый девиз Салазара подразумевал пепел врагов, которых он действительно именно сжигал, в насмешку над Годриковыми фениксами. Но нет, это было откровение его пути к одному из величайших таинств волшебного мира.

Когда хрупкая бумага догорела, ветер подхватил пепел, все, что оставалось Эстальду – это не потерять его из виду, и следовать за ним.


Глава 11.

Короткий вечер тихо угасает
И пред смертью ласкою немой
На одно мгновенье примиряет
Небеса с измученной землей.

В просветленной, трогательной дали,
Что неясна, как мечты мои, -
Не печаль, а только след печали,
Не любовь, а только тень любви.
Д. Мережковский.



«На знание имеет право сильный человек. Но стоит ему вдруг стать слабым, и единственным выходом для него становится смерть. Потому что человек – это чаша, знания – вода в чаше. Когда чаша становится мала или в ней образуются трещины, вода может расплескаться… и кто знает, на какую почву она попадет и какое зерно вскормит?»
«Эстальд, ты хочешь сказать, что с силой может случиться то же самое?»
«Почему может? Уже случается».
«Ты что, перестаешь верить!?»
«Наверное…»
наверное, наверное…
- Остановите его! - кричала иногда Кити, хотя сама до конца не знала, кого именно необходимо остановить. Ее беспамятство длилось несколько дней. Она лишь изредка оказывалась на пути, возвращавшем ее к действительности. Она помнила, как Снейп пытался нащупать ее пульс, одновременно снимая очертания ауры, что было странно, ведь обычные волшебники этого не умели… Она смутно различила даже, как он сказал тогда, что ядом был скорее всего Глоток Живой Смерти. Ничего серьезного, она просто не будет еще какое-то время приходить в себя. Но внутри все взорвалось от этих слов, она спешила, она боялась не успеть! Что именно не успеть – не понимала сама.
Ей часто виделся образ одного колдуна. Черты лица были знакомы, они являли собой смесь габриэлевых и человека с одного из портретов в школе, старых портретов, которые нельзя было оживить…
С этой мыслью она и очнулась, тяжело дыша, словно ей вдруг перестало хватать воздуха, обезумевшими глазами озираясь вокруг. Это было невозможно, страшно своей непонятностью, но выходило так, что Габриэль – реинкарнация Салазара Слизерина.
Разум протестовал, но внутренняя уверенность, не переставая, твердила, что это так. Кити вскочила с кровати, еще неловко владея телом, оделась и бросилась вон из комнаты. Тучи в небе налились свинцом, первые тяжелые капли уже падали на землю, раскаты грома звучали, как слова заклинания. Штерн совершенно не предполагала, что собирается делать, но для начала ей необходимо было срочно отыскать Габриэля.
И словно все в замке были против этого. Сперва ее остановила мадам Помфри, наказав сейчас же вернуться в палату (только теперь Кити осознала, что ее расположили в малом лазарете замка, находившимся внутри), чтобы на всякий случай ее обследовать. То, что Кити чувствовала себя превосходно, врач посчитала замечательным, но отнюдь не годным для аргумента. Кити на силу вырвалась от нее, но через пару пролетов столкнулась с МакГонаггол. Тут все обернулось гораздо хуже: гриффиндорский декан, бледная как полотно, велела Кити немедленно направиться в гостиную ее факультета.
- Да вы что, сговорились все что ли!? – не выдержала девушка.
Минерва холодно изогнула бровь.
- Там вам все объяснят. Не заставляйте меня тратить драгоценное время и провожать вас.
Кити порешила за благо отложить споры. Она сделала вид, будто направилась в башню Рейвенкло, попутно внутренним зрением пытаясь определить местонахождение Габриэля, и выяснила наконец, что он находиться вне школы, но не слишком далеко. Лишь теперь она поняла, что за буря бушевала снаружи… Сердце забилось сильнее. Благо выходов из школы существовало много, шанс выбраться все-таки был.

* * *


Место, наиболее подходившее для перемещения, было почти на краю обрыва, именно там вихри силы свивались в наиболее удобную конфигурацию, не позволяя буре смести энергию.
Габриэль ждал. Собственно, ожидание уже было малозначимым, и навряд ли что-либо вообще теперь имело смысл: он знал, что Эстальд нашел Диоса, значит решился. Значит, века поисков и терзаний завершатся, значит, настанет долгожданный покой… но доиграть эту партию надо было все равно.
Он был уверен, что нить событий уже скреплена. Он ведь сам скрепил ее Знаком Волдеморта. Он долгое время заглушал Знак – и вот отпустил его несколько дней назад, чтобы лишний раз спровоцировать Эстальда, быть уверенным, что он доберется до цветка. Кажется, судьба улыбалась ему. Не удивительно, что голос Малфоя, донесшийся из-за спины, заставил его вздрогнуть.
- Ты похож на дождь.
Габриэль обернулся, недоверчиво сощурившись. Если уж кто из них и был схожим с дождем – то скорее Драко. Будь сейчас день, его стройный, прозрачный, чуть сияющий силуэт затерялся бы в ниспадающих струях, правда, странное дело, свет – настоящий свет – гас на его плечах.
Норфилд насторожился. Слова, сказанные Драко, что-то напомнили ему, но он так и не смог это уловить, хотя ведь должен был…
- Особенно вымокший, как курица, - съехидничал он. – Чем это?
Ответа не последовало, а Габриэль отчего-то на время вообще забыл об этой фразе.
- Не хочешь сразиться? - Малфой кивком указал на рукояти шпаг, торчавшие из-под укрывавшей их мантии.
- Здесь??
- А чем плохо? – в глазах зажегся бесшабашный азарт.
А плохо было всем. И временем, и ощущением того, что все запланированное начинало лететь под откос.
- Может, лучше в более подходящем месте, где-нибудь, где потеплее и суше?
- Ты не любишь дождь? – не обращая внимания на явное противление Габриэля, Драко высвободил шпаги из мантии.
- Я не люблю насморк.
- Тогда что делаешь здесь?
Было ясно, что дальнейшее отпирательство приведет только к худшим последствиям. Малфой протянул Габриэлю одну из шпаг. Тот принял ее, поприветствовал противника и спросил:
- Ты знаешь, что это не просто дождь?
- Знаю, и что с того? – Драко сказал это с легкостью сумасшедшего и сделал первый выпад.
- Ты знаешь, насколько это опасно?
- Это не важно, – Малфой продолжал наступать. - Важно, что ты вечно говоришь много меньше, чем тебе известно. Ну а твоя колдовская сила просто-таки восхищает. Кстати, зачем, ты пытаешься мной манипулировать?
- Манипулировать? – Габриэль отбил очередной удар и неожиданно почувствовал, что скоро начнет уставать. – О чем ты?
- Не стоит мне врать. Я никогда не говорил тебе этого, думал, сам догадаешься… но говорю теперь.
- Это серьезное обвинение. Объяснись.
- Ты управляешь людьми, как кукольник. Они даже не замечают, как выполняют то, что тебе нужно. Только ты не учел, что со мной этого номера не пройдет.
Габриэль хотел бы думать, что Драко свихнулся, но не получалось при всем желании. Мысли в его глазах были слишком отточенными и одновременно слишком настоящими для сумасшедшего.
- Очень занятно, но бредово. И что же мне, по-твоему, нужно?
- А разве это имеет значение? Значение имеет то, что ты не знаешь ни чести, ни порядочности, тебе ничего не стоит залезть грязными руками в чужую душу.
Услышав столь благообразное высказывание от Драко, Норфил чуть было рот не разинул.
«Да, манипулирование он ненавидит», - он вспомнил о Малфое-старшем. На языке вертелось множество саркастических шпилек, но ответить он не успел. Ослепительная шаровая молния сияющей птицей врезалась в утес. А буря внезапно с бешеным натиском обрушилась на дерущихся, как будто желая смести из с лица земли. И смела. Габриэля швырнуло в сторону, за край обрыва. Что сталось с Драко, ему видно не было.
Даже падая, он не беспокоился за себя. Маяк вихревого портала еще был перед его глазами, он мог им воспользоваться, лишь ждал более удачной конфигурации. Но когда пришло время, чья-то бледная рука заслонила свет маяка, он погас…
- Ты несешь гибель, - как из тумана доносился обвиняющий голос Драко, хотя был ли это действительно он?
И тут к Габриэлю пришло озарение. «Ты похож на дождь…», - застучали слова в висках. Из груди вырвался стон. Ну конечно, Мастер Дождя, Дождь! Как же он не понял раньше!? И ведь именно потому, что Дождь – и не понял. В последней, отчаянной попытке он пытался дозваться:
- Прочь с моей дороги! Не обрекай этого мира!
- Это ты обрекаешь его, обрекаешь на самое страшное – на безмолвие!
- Глупец, ты еще вспомнишь. Одумайся, пока не поздно!
- Покойся с миром…да и гибель ли это для тебя?

Сибилла ошиблась лишь в одном. Он разбился не как хрустальный шар – а как зеркало.


* * *


…а потом Кити услышала глухой и жесткий удар колокола, чья-то рука словно сжала душу и вырвала из нее сияющую частицу и улетела прочь, унося эту часть с собой. И оставшуюся часть души, которая не в силах была ни за что уцепиться, неудержимо влекло туда же.
И уже казалось, что возврата никогда не будет, лишь безвольное следование за черной рукой, до тех пор, пока она в один миг не сжалится и не раздавит тебя.
Но вдруг тяга ослабла, израненную душу отпустили, и только слезы продолжали лететь вслед еще не угасшему влечению: она никогда не оправится от этого и никогда не вернет украденной, изъятой части.
Это смерть для того, кто остается здесь, безжалостная для них живущих.
Обнаружив себя бездумно несущейся по коридорам замка, Кити остановилась, хоть тело и не желало остановки: «Нет, не останавливайся! лететь дальше, пусть не за частью души, но раз стоять все равно невозможно! Лететь!» – вдохновенно уговаривало оно.
«Глупое, ничего не понимающее тело… ты же не знаешь всего этого… это ведь не твоя душа, ты не с ней родилось, ты пытаешься помочь, готовое сгореть за меня… и сгораешь…но не чувствуешь этой боли, НЕ ЧУВСТВУЕШЬ!..»
Задыхаясь Кити рванула на себе рубашку и, не устояв от резкого движения, свалилась на холодный пол… Теперь она знала, как это… когда они уходят.
Откуда-то еще доносился затихающий стон колокола… Сквозь густые тени пролегал блеклый свет, который кидали окна... свет, тень, опять полоса света и снова…
Тени все быстрее и быстрее сменялись полосками света от окон, смешались в мерцающую пелену под ногами и вот уже остались где-то внизу, теперь недвижимые и далекие, как девушка, сидевшая там, в тени, свесившая на грудь голову… лицо которой нежно, чтобы не спугнуть и не сделать больно, пытался выявить свет… осторожно поднять голову, чтобы хотя бы глянуть в глаза… Но тщетно. Все, что видит сейчас девушка – это странный образ из собственного непонимания, рвения и ошибок, ненависти и… любви, быть может? Все, что слышит она – печальное гудение колокола. И не ведомы ей ни тепло, ни сочувствие, с которыми на нее сейчас смотрит и этот свет, и этот замок, и эти тени…
Свет, полный печали…
Замок, полный скорби…
Тени, полные тоски…
Горе, не выжженное из души, для которого весь этот любящий мир тесен. Для почти четырех сотен таких же голосов и лиц, думающих, что горю их здесь места нет…


* * *


Горизонт гонит и гонит волны океана к земле. Уже сотни лет бьются могучие пенные валы о камни скалистых гор. Гибнут морские кони, вздыбившись над утесами, вскидывая громадные гордые головы, устремляя свой последний взор синих, налитых безумием глаз на черные валуны… Но не пала еще под острыми копытами скала Танэс. Как мать, хранящая дитя, необорима она в своей стойкости. Она ждет того дня – и он настанет - когда среди мертвых камней раскроет свои лепестки Огненный Асфодель. Веками орошаемый слезами звезд, раскрывший со своим сердцем их свет – и ведь придет тот день – когда их сиянием он оповестит весь мир, что в его сердце звездным светом серебрятся первые искры Волшебства, и бессильны будут гонимые горизонтом белые кони морские, чернокрылые бури и холодные ветра.
Разве что робкая человеческая рука оборвет нежный стебель, и тогда скала Танэс с последним тяжелым вздохом убитой горем матери падет на зеленые волны, что укроют ее, словно саваном, и станет тогда смерть примирением врагов.

«Сорви цветок! – думал Эстальд, стоя на вершине Танэс. – Сорви цветок, и все кончится, не будет никакой магии, не будет ни Знака, ни Волдеморта, и невыносимый гнет запретного желания колдовать закончится, просто потому, что колдовать станет невозможно! Правда, ты получишь каменной глыбой по башке – смерть неблагодарная и тем более непривлекательная, что удар будет нанесен наверняка со спины, но…»
А что «но» он так и никогда и не понял. Представил один раз, но понять оказался не в силах. Не хватило ни разума, ни безумия, чтобы постичь. Да и как это возможно: мир без волшебства, без веры человека в чудо, без права каждого человека на чудо?
«Неужели я только что чуть было не совершил это?» – в ужасе подумал волшебник. Смертельный холод коснулся сердца. Дрожащими руками Эстальд ухватился за поводья стоявшей позади Бестии, развернулся, вскочил в седло и помчался прочь. Только спустя несколько минут безоглядного бегства по воздуху он осознал, что все – и остров, и цветок, и его не свершившийся поступок - действительно позади.


Добравшись до суши, Эстальд почти не удивился, обнаружив там Маруэ. Он спешился, снял с Бестии упряжь и отпустил лошадь пастись. С минуту понаблюдал за тем, как та резвится на поросших вереском холмах, затем отвернулся. В этой части земного шара вечер сейчас был пронзительно тихий, ветер умиротворенно волновал степные травы в золотом сиянии солнца… невозможно умиротворенно для того, что чуть было не произошло.
Обо волшебника отошли от берега, ни говоря друг другу ни слова, ни разу не посмотрев в глаза. Эстальд знал, что что-то надо сказать, но мысли путались, больше всего хотелось объяснить, меньше всего – быть понятым неверно…как всегда, впрочем…
- Прости, я в тебе усомнился…
- Ты что действительно подумал, что, попади мне в руки это предсказание, я использую цветок, чтобы изменить магию? Попытаюсь сделать ее прежней?
Эстальд кивнул:
- Были мысли…хотя скорее наваждение…
- Не расстраивайся. На самом деле ты тут ни при чем. Просто Габриэль очень вовремя подсунул тебе предсказание. Ты служил даже не своим целям, а его… Сам он не мог добраться до острова, зато смог ты.
- Черт, обвел вокруг пальца, внушил мне весь этот бред, как сопляку какому-то! Ну, мелкий дьяволенок, увижу – так отделаю! Прибью!
- Поздно… - Эстальд отшатнулся. Он ни тогда, ни после не смог понять, с какой интонацией были сказаны эти слова. Он инстинктивно протянул к Муруэ руку, чтобы через прикосновение разобраться в упущенном, но и тогда ничего не разобрал…
- Кто?
- Сам в действительности, получилось так, что…
Эстальд прервал:
- Нет, потом расскажешь… Но почему я не почувствовал?
- Цветок заглушил.
- Да, действительно…Только зачем это Габриэлю..?
- Не совсем ему…
Глаза Эстальда округлились, он понял почти тут же:
- Реинкарнация?
- Судя по всему. Хотя и не очень чистая.
Спрашивать дальнейшее было уже бессмысленно, и без того все стало ясно.
Маруэ так и не сказал Эстальду, что не погибни Габриэль, тот мог бы и не остановиться и сорвать цветок, ведь даже на Танэс морок, наведенный Салазаром на Эстальда был силен.
- Ты-то про цветок давно знаешь?
- Да. Даже раньше Диоса. А потом, когда он нашел половину листа предсказания, я узнал про это место.
- А о том, что кристаллы – пыльца цветка?
- Тоже.
Эстальду стало окончательно скверно.
- Слушай, совсем ведь забыл: что со Знаком?
Маруэ усмехнулся.
- Мог бы уже и привыкнуть за столько лет, раз ты забываешь о проблеме, значит она уже не имеет прежней значимости.
- Не язви! Так что с ним?
- Сейчас затих, и могу точно утверждать, что вскоре появится способ его убрать.
- Да-да-да… помнится, отослать Габриэля в Хогвартс было тоже твоей идеей, подкрепленной всего-навсего внутренним чутьем…- Эстальд поднял руки в знак того, что слышать больше ничего не желает о всяких там предсказаниях и предчувствиях.
- И что, плохо в результате получилось?
Одной из поднятых рук Эстальд махнул на Маруэ и снова принялся наблюдать за Бестией.
- Ладно, - вздохнул он, - что уж там говорить, я почти готов смириться с тем, что полный идиот.
Секундой позже Эстальд уже распрощался с этим намерением: пространство неподалеку подернулось темной волной, за которой показалась фигура Диоса. Все-таки выбрался…
- Диос! – выражение лица Эстальда приобрело редкостную благообразность. – А я все-то беспокоился, как ты выберешься…Ты только не сердись особо…
- Сердиться? – то богатство событий, которое предвещал взгляд волшебника просто-таки завораживало… ну-у, если смотреть со стороны, конечно…. - Зачем? Я тебя без всякой злости, от всей души, прямиком к Валеньке отправлю! Она обрадуется. Ты очень похож на ее бывшую пассию.
- Это на лешего, что-ли?!
- На черта лысого!
Разговор длился долго…

* * *


Они никогда не были именно волшебниками. Они не ведали заклинаний (скорее приспособились к ним впоследствии), им было чуждо само понятие о волшебных палочках, об артефактах вообще, и называли их не волшебниками, а чародеями.
Они были людьми, пожалуй, более чем сами люди, их волшебство в определенном смысле было более, чем человечно. Но колдуя, они сливались с миром, при этом не умея во время остановиться, будучи слишком подвластны собственным чувствам, и в определенный момент поняли, что начинают менять окружающий мир. Каждый по-своему, и оттого любое изменение приносило вред, а главное, никогда нельзя было предугадать направленности влияния. Именно с этого момента они начали вымирать. Медленно, тихо, но неотвратимо.
Но некоторые чародеи не умирали, а становились воплощениями, как бы обиталищами части общечеловеческой души – чего-то безумно дорогого или странного (но всегда неуловимо ценного), без чего кто-то не мог представить своей жизни, того, что люди обязательно придумали бы, не будь этого на самом деле.
Почти все воплощения носили имена вещей или явлений: Пламя, сестры Метель и Вьюга, синеокий Сумерки, Осень, Зима, Рассвет, Печаль, Храбрость и еще много других. Правда, Дождь отчего-то стали называть Мастером Дождя, а Сумерки – Дитя Сумерек, но перемена имен не влияла на суть.
Кого-то уже нет или еще нет, кого-то никогда и не будет, ведь что бы там не говорили, но нет человека, который стал бы Смертью.
У них было одно общее имя, но оно затерялось. В последние годы жизни этого слова, его использовали для обозначения предчувствия, дуновения творимого Волшебства.
Чародеи о них никогда не знали (кстати, и Салазар не должен был, но ему рассказали, к тому же одно из воплощений он видел сам), воплощения никогда не являлись им, но иногда являлись людям, обычным людям и волшебникам, подчас кардинально влияя на их жизнь.
Одним из таких стал еще мальчиком Северус Снейп. Он почти не знал всего этого, про чародеев, воплощения, но знал многое другое, что удалось почерпнуть из встреч с Мастером Дождя и еще (не считая просто того, что рядом с ним вдруг оказался самый что ни на есть настоящий друг, почти такой же как он) - именно тогда в нем закрепилось упорство и тяга к знаниям, а темнота в глазах стала бесконечной, не сказать, почти властительной. С тех времен, когда он был еще мальчиком с ясными сияющими глазами, и до своего последнего дня он так и не разочаровался в жизни, и это тоже было даром Дождя. А ведь скорее всего он стал бы скрытным, нелюдимым, замкнутым, озлобленным на весь мир человеком, но этого не произошло в той степени, в которой должно было.
От далеких прекрасных земель, до сказочных образов, до чувствования магии, до умения, как никто другой, слышать дождь. Он научился бы еще очень многому, но одна из встреч все же стала последней. Северус ждал, звал тихим шепотом, иногда ему казалось, что он слышит шаги Джереми (этим именем называл себя Мастер), иногда он их действительно слышал, но это был всего навсего дождь. Он доходил до отчаяния, с глаз мальчика чуть не срывались крупные слезы, но ни одна из них так и не скатилась по его щеке и не упала. Есть люди, которые под падающими каплями дождя прячут свое горе (так дважды в своей жизни поступал Драко), как же Северус завидовал им! Себе он такого позволить не мог. Превозмочь внезапную потерю помогла лишь та сила, которую пробудил в нем Мастер, и еще слова, как-то пришедшие с влажным ветром:
«Прошу тебя, не думай, что я забыл о тебе, нет, мы ведь по-прежнему друзья, правда? Я не всесилен, я не могу всегда быть рядом, увы, только мысленно…И мне было бы очень плохо, если бы ты был несчастен».
Каким-то образом, Северус понял тогда. И вспомнил много позже – когда уже был Упивающимся Смертью, причем надо сказать, вспомнил вовремя.

Когда он, уже будучи преподавателем Хогвартса, впервые увидел Драко, он сразу осознал, что мальчик рано или поздно встретится с Мастером Дождя. Что и случилось, как он и ожидал, но Знак Волдеморта был вне всяких ожиданий. И еще его непонятным образом насторожил Габриэль. Пи этом Норфилду совершенно нечего было поставить в вину, и все, что смог сделать Снейп, который все же не считал свое беспокойство бесплотным – привлечь к юноше как можно больше внимания других.
Это были мучительные полгода для профессора: он видел Знак, знал, как можно его убрать, просто потому что их с Драко связывала нить Дождя, связывало схожее понимание, но такое вмешательство в сознание для мальчика скорее всего окончилось бы шизофренией, и Северус до последнего ждал, искал другой способ. Но все было тщетно. Выходило так, что Знак пришлось бы убирать именно ему, но каковы были последствия… Снейп остановился в последний момент – точнее его остановил Дамблдор, сказав, что верит в Драко. Снейп чуть было не взбеленился на это, обвинил Альбуса в том, что тот превращает школу в мину замедленного действия, но директор осадил его: «Тебе ведь я поверил?».
Зельевар хотел было что-то возразить, объяснить, что его случай отличался от этого, но остановился уже сам: «Джереми ведь тоже, очевидно, поверил в Драко».

* * *


Драко с трудом открыл глаза и обнаружил, что дождь уже прекратился. Он лежал на теплой земле, а в небе блуждали крупные снежинки. Он еще чувствовал свежее дыхание дождя и словно бы даже слышал, как дышит земля вместе с ним. И только полминуты спустя понял, что лежит он не на земле и что его обнимают чьи-то руки. Наверное, впервые в жизни он не испытал раздражения при виде Панси.

* * *


Время давно перестало существовать. Так, текло себе где-то мимо, что ему до забывчивых смертных? Опомнятся – догонят, если сумеют…
Кити даже не заметила, как по коридору прошел ворон Снейпа. Своенравная птица задержалась около девушки, потопталась немного и важно прошествовала дальше. Вообще этому представителю пернатых очень нравилось именно ходить, торжественно заложив крылья за спину; те из студентов, которым счастливилось наблюдать это, никогда не могли сдержать смешков: уж очень четко проглядывалась ассоциация с мрачным хозяином.
Ворон сам был редкостной вредности, но иногда любил делать другим приятное: когда с Кити спало наваждение, и она наконец огляделась вокруг, перед ней оказалось блюдце с творожным пирогом и большая глиняная чашка чая, в которой плавала веточка мяты.
Кити обняла чашку руками и потеплее завернулась в мантию.
«Ну вот, кто-то уже и позаботился». Однако все было не так уж и плохо…
«Да уж, хороша я сейчас: губы сковородой, глаза красные, благо никто не видит…Что ж, будем жить дальше, – Штерн фыркнула, - можно подумать, каждый раз происходит что-то иное! Интересно все-таки, что теперь со Знаком? А вообще, как хорошо было бы, если… стоп! Дурья башка, ну точно же! Трансфигурировать Драко в кого-нибудь неудобного, ну, например, в черепашку, и закрепить перевоплощение! И пускай потом Волдеморт в него переселяется!…Да он ведь первым испугается подобной перспективы и отзовет знак… Творец, как слепы мы были до этого, ну почему такое простое и легкое решение не пришло никому в голову раньше?!
- А потому что никто, кроме тебя, не может осуществить подобного перевоплощения, - ответила Кити сама себе. - Да и тебе оно легко не дастся…
Колдуныыы… волшееебники… Истерики, блин! Тьфу на вас! – Она засмеялась, отправила в рот очередной кусок пирога и бросила взгляд за окно. Белые хлопья снега весело кружили в воздухе.
«И правильно,- подумала она, - хватит нам дождя, пусть теперь будет снег».


The end

Оставить отзыв

Имя: Пароль:
Заглавие:



На главную
Замечания и поправки отсылать Anni