КАК ПЕСЧИНКА В МОРЕ
(Thin as Thimble)
АВТОР: Kay
ПЕРЕВОДЧИК: Apatia
БЕТА: Рене
ОРИГИНАЛ: на fanfiction.net.
РАЗРЕШЕНИЕ НА ПЕРЕВОД: получено
ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Драко\Гарри
РЕЙТИНГ: PG
КАТЕГОРИЯ: slash
ЖАНР: angst
КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: Пост-Хогвартс. Гарри терпелив и добр; Драко непременно оценил бы это, не заблудись он в бесконечном диалоге с самим собой. Нечто странное.
АРХИВИРОВАНИЕ: пожалуйста, предупредите переводчика, если хотите разместить этот фик на другом сайте.
- Привет, Малфой, - говорит он во вторник утром.
Я хмурюсь, но не отвожу взгляда от потолка; белая пустота, как и мое сознание, изуродована змейками трещин-мыслей. Дрянная побелка, наспех, у меня дома такого бы никогда не допустили. Строившие эту комнату были просто идиотами. Дешевые никчемные материалы и полное отсутствие хоть какого-то намека на стиль. Эта комната не была рассчитана на пастельные тона. Синие – может быть, но не белые и уж, тем более, не пастельные.
- Наверное, ее строили магглы, - шелестит улыбка Гарри. Вечно он так. Этот его нежно-горький изгиб губ, за привычной сдержанностью притаились чертята веселья. Я знаю, он дразнит меня. Он постоянно это делает. Я уверенно отвечаю:
- Ну естественно. – Как он смеет не соглашаться со мной? Конечно, ее делали магглы. Все знают, какие они неумехи и идиоты. Не могут даже починить чертов потолок.
Гарри смеется.
В хорошие дни он всегда много смеется. Такие дни бывают часто. Но иногда его губы вытягиваются в белую линию, а глаза разбрызгивают по комнате зеленый свет: он не в духе. Тогда я вспоминаю – хоть смутно и ненадолго – сказку о колдуне. Зеленоглазый мститель, отдавшийся разрушению. Ему хорошо удается эта роль: острый, как меч, язык и огненное дыхание. Страшный дракон из сказки, этот Гарри Поттер. Кто говорил, что дракон это я? Лжецы, лжецы – все они; но гадкий ад сгложет их кости, да, я помню, как папочка говорил это, говорил, пока они не забрали его.
Иногда он приходит угрюмый и мрачный. В такие дни он сидит рядом и смотрит с отвращением, с болью, так пристально, будто может своим взглядом прожечь мою блеклую кожу. Или он, правда, может? Плоть тонка, как бумага. Образы японских фонариков, легких и трепещущих, так очаровали меня однажды. Я стянул кожу с предплечья и сделал один такой. Я бы повесил его под потолок моей уродливой белой комнаты. Но противные дамочки, живущие за дверью, остановили меня. Жаль. Он получился таким милым, темно-красным, будто румяным.
Хотя не такой уж я эстет, нет.
Но я отвлекся; речь шла не о моих фонариках, а о моем Гарри Поттере. Такой странный парень. Дамочки, живущие за дверью, говорят, он моего возраста – о, эти дамочки, кудахчут и хлопают крыльями, курицы в халатиках из жесткого белого льна, поправляют мне одеяло и, не переставая, лопочут, «как Мистер Поттер очарователен, как добр и храбр». (Тупые бабенки даже не догадываются, что я слышу их) Они говорят, он спас наш мир.
Это действительно странно, если не сказать больше. Он спас мир. Но ведь он не настолько необычен – ну знаете, эти его волосы вечно лезут ему в глаза, такие непроницаемые глазки, они напоминают мне о тысячи и одной вещи; о весенней траве и лимонных леденцах, и еще об изумрудах, которые смешиваются с магмой и плавятся где-то глубоко под моими ногами. Ничего особенного. Хотя, может быть, он настолько необыкновенен, так ослепительно прекрасен, что мой мозг просто не в состоянии воспринять это? Может быть, в мое сознание вмещаются только эти обветренные губы и поношенные кроссовки, да еще его привычка носить одежду на пару размеров больше. Может быть, все сосуды в моей голове лопнут, увидь я что-то большее, чем эти чересчур тонкие запястья и чересчур широкие плечи.
Может быть, он Бог, но я слишком слаб, чтобы прозреть.
Это меня бы не удивило. Доктора говорят, что мое сознание способно воспринимать реальность только в малых дозах. «Под постоянный контроль» - говорят они, когда им кажется, что я не обращаю на них внимания. Дамочки, живущие за дверью, кудахчут и трогают мои волосы, заправляют их мне за уши, удивляясь «какими длинными стали серебристые локоны». Они обходятся со мной, как с куклой. Как с игрушкой. Их маленький Упивающийся Смертью, такой лапочка, посмотрите, как отросли его волосы, о, совсем как у его отца, когда…
- Малфой, ты слушаешь?
Конечно, кому какое дело до моего хрупкого разума? Ну и что, что я не запоминаю дни, каждый из них для меня вторник, и что реальность постепенно истончается, а когда вновь обретает краски, я лежу на полу и влюблено шепчусь с кафельными плитками.
Они рассказывают мне о синем море и о песчинках, этих гадких маленьких песчинках, которые…
Когда-то Гарри спросил меня: «Малфой, ты слушаешь?», и я понимаю, что это было давным-давно. А сейчас он опять смотрит в своей угрюмо-удрученной манере. Какой странный, очаровательный спаситель мира, этот мистер Поттер. Я не понимаю, зачем он приходит сюда каждый день и каждый вторник, садится рядом с моей маленькой белой кроваткой в моей маленькой белой комнате и трогает мою маленькую белую руку. Должно быть, ему нравится все белое. Или маленькое. А может быть, он спас тот мир и теперь хочет спасти мой. Разве это не замечательно?
- Я не могу спасти тебя, Малфой, - говорит он утомленным голосом, и я могу предложить ему только рассеянную улыбку в ответ. Конечно, не можешь, милый, косметика для женщин. Мамочка не позволит, чтобы ее драгоценный малютка-дракончик носил женские вещи, правда ведь?
- …это ужасно, - говорит Удивительный Гарри Поттер, а коготки отвращения и испуга царапают слова. Иногда ему не нравятся мои мысли, те обрывки моих тайных мыслей, которые ему удается поймать, но я прощаю ему этот его дар.
- Это не тайные мысли, ты просто бормотал вслух, - зачем-то добавляет он. Как будто это имеет для меня значение. Тссс, он рассказывает про свои уловки, я знал, все дело в уловках – иначе как бы он слышал мои мысли? Этот удивительный, сверхъестественный Гарри Поттер.
- Как хочешь.
Это моя фраза! Мерзавец. Невыносимый ублюдок. Я знаю, что это моя фраза, я помню, хоть и не могу вспомнить, кто эта блондинка из сегодняшнего кусочка моей памяти. Сухие щелчки – она заламывает руки, суетится, нервно пытается стереть косметику с моего лица, ее фразы резкие и невнятные. О нет, Люциус не должен увидеть своего маленького дракончика, накрашенного мамочкиной…
- Заткнись, - почти жалобно просит Гарри, напряженно-озабоченная морщинка скатывается по его лбу и ударяется об оправу черных, таких чудных очков. Я должен снять их с него, чтобы лучше видеть эти хорошенькие глазки, но мои руки привязаны к матрацу. Когда это произошло?
А, ну да. Дамочки-наседки. Ко-ко-ко, запрем нашу куколку понадежнее, мы уже наигрались. Ничего, Гарри разгладит все следы на моих руках. Но они всегда появляются снова – красные отпечатки ремней. «Ради моей же безопасности», гребанной. Ничего, мой удивительный спаситель Гарри Поттер ослабляет их, отчаянно шепчет: «Не пытайся причинить себе вред; не двигайся», растирает мою кожу, прогоняет боль.
Ах, легендарный мистер Поттер. Дамочки-наседки правы, он очарователен.
Секундная улыбка и «Спасибо» в ответ. Всегда пожалуйста, маленький незнакомец. Мы встречались раньше на этой дороге? Много миль и перекрестков назад ты приветствовал меня улыбкой, и мы поплыли домой, торжествующие победу моряки. Мы скрылись далеко за горизонтом, два…
От этого потолка у меня кружится голова. Дрянная отделка. Эта комната должна быть синей, хотя она так пуста сейчас, наверное, даже синий цвет тут не поможет.
- Я хотел бы родиться, - объявляю я потолку и еще, наверное, Гарри, потому что он тихо фыркает себе под нос – будто мои слова развеселили его. Этот мягкий выдох превращается в густой белый туман, рокочущий синий водопад, а когда я, наконец, поворачиваюсь к нему, он опять смотрит; его глаза покраснели. Были ли они такими, когда он пришел? Наверное, нет; он часто уходит отсюда с новыми синяками, оставляя меня раздумывать над загадкой ремней, которые после его визита не так сильно стягивают мои запястья.
Доктора и дамочки-наседки считают, что я опасен.
- Я хотел бы, чтобы ты возродился, - бесцветно говорит Гарри, и, прерванный в своих раздумьях, я в недоумении моргаю. Необходимо время, чтобы понять слова, и еще больше времени – чтобы вспомнить предложение, которое они составляли изначально. – Тогда ты бы поправился. Ты перестал бы быть таким…-
- Я хочу потрогать твое лицо, - говорю я.
Когда он уходит, его глаза кажутся мне еще более красными, чем раньше, но я не помню, чтобы он плакал.
***
Ночь приползает, и тени, настойчиво и грубо, прижимаются к моим губам. На все согласные, они терзают мою плоть поцелуелезвиями тьмы. Я бьюсь и извиваюсь в путах, но мне никогда не убежать от них. Самые жестокие насильники, самые одноразовые любовники, и каждый оттенок черного выпивает меня до дна.
Утром мои губы склеены и дыхание, разбитое на куски, валяется на белом полу.
Во вторник утром Гарри Поттер приходит снова, и я забываю про несделанные вдохи, а дамочки-наседки кудахчут над фиолетовыми кругами под его глазами. Должно быть, тени навещают и его.
- Нет, - спокойно говорит он. - Только кошмары. Наверное, кошмары - это тени другого рода. Ведь ты свои помнишь, а я – нет.
- Мне снились сады, - важно подтверждаю я и киваю сам себе. В этой фразе есть доля правды: сады снились мне прошлой ночью, а сегодня они цветут в изумрудных кристалликах на роговице его глаз. Весна близко. Солнце слепит, тяжелые лучи лениво плывут по воздуху и, споткнувшись об оконное стекло, разбегаются беззаботными зайчиками по белым стенам моей комнаты. Они светятся желтым. Не синим.
Да, это весна.
- Еще только девятое апреля, но, ты прав, уже очень тепло. Говорят, Хогвартс в этом году снова откроется. Его полностью отстроили, ты не поверишь, сколько народу хотело помочь, каждый день – столько добровольцев… - слова повисают, задыхаясь в желтом солнце, а он краснеет и опускает глаза: смущается. Так может смущаться только бесконечно неуверенный в себе человек. Я помню, эту его особенность я ненавидел особенно трепетно.
- Прости, я знаю, тебе тяжело вспоминать об… этом месте.
- О, конечно мне было бы тяжело – помни я, что это за место, - жизнерадостно отвечаю я.
Бедное дитя, я хотел успокоить его, но он, будто стыдясь, только стискивает зубы и отворачивается.
И это он спас мир. А мне не может в глаза посмотреть.
Пожалуй, я разочарован.
- Мне снились сады, - отрывисто повторяю я, пытаясь стряхнуть липкую паутину осознанного проступка, совсем как в детстве. Я знаю, это не должно расстраивать меня. Знаю, а убедить себя не могу, поэтому и меняю тему, пытаясь заставить его улыбнуться. Может, даже гордиться мной. – Вчера ночью мне снился прекрасный сад.
- Неужели? – ровный вежливый интерес в его голосе, но вместе со словами стенки моих ушей кусают бесенята неискренности. Неискренность, она должна принадлежать дамочкам-наседкам и только им. Обида мутным потоком начинает свой путь по моим венам, жгучая, почти как когда я пытался сделать фонарик из парусины моей выцветшей кожи.
- Это был мой любимый сад, - раздраженно продолжаю я. – А потом мне исполнилось восемь, и я перестал приходить туда.
- Почему?
Ах, из-за таких прекрасных глаз. Ну вот, теперь он заинтересовался и, удовлетворенный, я откидываюсь на подушку. Похоже, сегодняшний день будет удачным. Я могу сосредоточиться на его глазах.
- Ты ведь знаешь грязнокровку, а? С такими прекрасными-прекрасными карими глазами, - напеваю я на мотив старой бессмысленной песенки, которую на самом деле не помню. Испуг конвульсивно дергает каждую мышцу его лица, и я ухмыляюсь. – Ты знаешь о ком я. О, Отец так ненавидел эти прекрасные сияющие карие глаза.
- Люциус Малфой? – он запинается. - Говорил о Гермионе?
Странный, странный Мистер Поттер. Поговорим о музыке? Нет, давайте поговорим о маленьких секретах. Тайны внутри тайн. Мы строили нашу семью на тайнах, правда, Отец? Огромная Пирамида, ее возвели лучшие мастера: известь обмана и сплетен в основании, сладкая кровь для облицовки. Я хихикаю. Нет, маленький невыносимый мистер Поттер, я говорю не о гаммах, и перестаньте смотреть на меня.
- …Малфой.
- Знаешь, он пел в саду, - я мечтательно запрокидываю голову и упираюсь взглядом в белый потолок. Одеяло задумчиво жует мои тонкие пальцы, жует и жует и жует…-
- Кто? – обреченно спрашивает он? Его голос, такой неуверенный и печальный.
Никто, Отец, совсем никто. Но ты все равно ненавидел этого маленького садовника, этого мальчика с прекрасными карими, как свежевскопанная земля, глазами. Они блестели золотом, шикарным дорогим золотом, а ему приходилось копаться в земле, ведь даже ножом, даже острыми садовыми ножницами нельзя было добраться до этого золота. Нежные ладони, задубевшие, как красное дерево, и такие же яркие. Ты ненавидел его кроткие улыбки и, обозначавшие приветствие, почтительные кивки; он опускал глаза, и кофейные искорки прятались за золотыми ресницами.
Сын земли, слепленный из глины – наш малютка-садовник с грязной кровью.
- Я не знал, что у вас были слуги-магглы, - наконец, говорит он, медленно, будто так до конца и не поняв. Мне не постичь его.
- Кто был?
- Ваш… ваш садовник. Ты сказал, он был магглорожденным.
У меня был садовник?
- Да, да, был, - нетерпеливо подгоняет он. И тут же резко, с хлопком – я слышу его – закрывает глаза, лицо напрягается, как от боли, и он быстро, словно стараясь опередить сам себя, начинает шептать; его голос, плотный, звенит раскаяньем. – Прости, прости, прости… Я не хотел сердиться на тебя.
- Да ладно.
Его дыхание пахнет облегчением.
- Ну да, он был грязнокровкой, - я заговорщицки подмигиваю и подаюсь вперед, к нему – насколько сегодня мне позволяют ремни. Хватает на половину расстояния до его лица. От резкого движения мои волосы выскальзывают из-за ушей, лезут в глаза и щекочут тонкую, натянутую на скулы, кожу. – Отвратительный презренный маггл. Грязнокровка. В его крови была земля, да, грязь под его ногтями. Такой омерзительный, наш маленький Себастьян, садовник-грязнокровка.
Он снова смотрит, черт бы его побрал, вечнозеленые и вечно юные лучики цвета заливаются в мои зрачки.
Пожалуй, он чем-то напоминает его. Пожалуй, его руки так же мозолисты и мягки, как у Себастьяна, когда он дарил мне цветы для моей комнаты. Тихий юный грязнокровка. Отец ненавидел его, бедный Папочка постоянно смотрел в окно, на наш маленький милый садик, больно бил меня, если я играл с нашим маленьким милым садовником.
- Малфой, меня тошнит от этого, - тихо говорит Гарри, а зеленые глаза наполняются тенями.
- Папочка ненавидел грязь, - со значением отвечаю я. Руки начинают трястись. Пытаясь унять дрожь, я смотрю на них, свирепо и пристально. – Он хотел обладать им, но в крови Себастьяна была грязь, мерзкая грязь, он принадлежал земле, ей и только ей, он сам так сказал Папочке и о, о-о-о, как Папочка разозлился…
Я хорошо помню тот день. Стремительный дождь за окнами Поместья, разбивался о стекло и стекал по карнизу потоками чистого блаженства. Кругом были лишь серые громады облаков и тумана, и только зеленый квадрат темнел под окнами в Западном Крыле. Я стоял там, мои колени дрожали, раскаты грома метались по комнате и мешались с криками. Отец и Себастьян, звуки, мольбы, споры. Я спрятался тогда, а утром…-
Он не вернулся, и сад стал таким безобразным.
- Но куда он ушел? – быстро спрашивает Гарри, ему удается сказать это с восхищением и отвращением одновременно. Мне жаль его, и снова я хочу коснуться его лица. Я говорю, а он улыбается, нетерпеливый, гладит мою руку.
- О, Отец сказал, что отправил его туда, где было его место. В грязную презренную землю.
Он отдергивает руку.
***
Завтра; во вторник утром Гарри приходит и садится возле меня. У него сегодня неудачный день. Я вижу это по его сжатым кулакам, по пристальному взгляду, прикованному к незаполненным цветами стенам, по молчаливому подначиванию – сегодня он хочет, чтобы разговор начал я.
О, этот сверхъестественный Гарри Поттер, спаситель моего мира. Мой рыцарь в сияющих доспехах. Мой маленький Бог.
- Прекрати. - Ярость зажигает по свечке в его глазах. Знакомая картина, одна из, и, ненасытный, я пожираю ее.
Его лицо, я бы сточил об него ногти, добрался бы до черепа; кожа гладкая, светится безупречным загаром, все портит этот маленький изъян на лбу, пыльный зигзаг избитой фразы. Для него это шрам, для меня это уродство. Он смеется, когда я говорю об этом. Пусть смеется – я буду говорить так чаще. Хотя проходит время, и слова изнашиваются.
Сегодня я скажу ему об этом снова.
- Он безобразен. Смой его. - Все еще не могу отвести глаз от этой глупой молнии.
Раздраженный, он смотрит на меня, нервная рука забирается в грязные волосы. Милый, не вертись, твоя одежда должна быть идеальной на этой церемонии. Ты ведь хочешь порадовать Папочку? И нашего Лорда? Он так гордится тобой.
- Он давно мертв, - говорит Гарри, - а я не могу смыть свой шрам.
- Мертв, - я щурюсь, пальцы теребят резинку моей белой рубашки. Зачем она им? Она даже не сочетается с потолком. Это оскорбляет меня. – Я знаю одного мертвеца. Он любит приходить сюда. И говорит, в этой комнате очень холодно.
- Так и есть, - соглашается мой спаситель мира, горькие губы извиваются, забавляясь. Фирменное движение; для меня. – Я постоянно здесь мерзну. Почему ты не соглашаешься на лечение? Ты смог бы выйти отсюда. Скоро будет лето.
Милый летний вторник, говорю я себе. Можно – пикник на скамейке в парке, зеленая трава только-только начала прихорашиваться в первых лучах солнца, мои друзья делятся со мной бутербродами и старыми историями. Можно – ровная поверхность блестящего озера, рядом с… с местом, о котором я не могу думать, это слово, название, оно иссушает, выжигает каленой проволокой тонкие ткани моего сознания.
- Хогвартс, - подсказывает Гарри, пиявки надежды крепко присосались к его голосу.
Я закрываю глаза и долго, долго, долго…-
- Пошел ты, Поттер.
- Как скажешь, Малфой, - шепчет он, а когда я поднимаю веки, его улыбка врывается в меня. Мне никогда не понять, почему.
***
Когда он приходит во вторник, я спрашиваю его об имени.
- Что? – Он замирает в дверях, пальцы цепляются за шершавое белое дерево, но я все равно вижу непонимание и страх в его взгляде. – Что ты сказал?
- Никак не могу вспомнить твое имя. Ты должен простить мне это. – Я извиняюсь, вежливо, его обида огорчает меня. Я заранее знал, вопрос расстроит его, и это знание глубоко ранит меня - оказывается, звенящие снежинки лишь привиделись мне – моя душа по-прежнему состоит из плоти и крови. – Я знаю, что ты Гарри Поттер, но твоего имени я не помню.
В нем что-то расслабляется, железо и бетон оборачиваются мертвыми медузами на мокром песке; он подходит ко мне. Садится на свой привычный пластмассовый стул, наклоняется.
- Гарри Поттер и есть мое имя, Малфой.
- Нет, это то, кем ты являешься. А я спрашиваю о твоем имени.
- …ты на самом деле псих, а?
Нет, понарошку. На самом деле я никто, ничто, всего по чуть-чуть в треснувшей скорлупе, раньше она была прочной, она была нужной. Кто я теперь? Слишком мало для имени, слишком много для пустого места; осколки всего на свете, и Гарри рядом, и черный цвет, как земля в саду, когда мне было восемь, и серый, как дождь, что лил в ту ночь.
- А вот кто ты? - Я говорю так тихо, что ему приходится наклониться ближе, чтобы разобрать слова. Ближе. И ближе. Когда мои губы, наконец, касаются его мочки, мы оба дрожим; звуков по-прежнему нет. Наверное, я не смог бы произнести это вслух. Ощущение, для которого нет слова; язык, толстый и неуклюжий, тяжело замирает, мои губы рядом с его лицом, так близко, так больно, отдается эхом внутри…-
- Гарри, - шепчу я, и произношу свое собственное имя. Не то, кем я был, не Драко Малфой, нет. Мое имя. Он вздрагивает, его кожа пылает. Я хочу поцеловать его, я целую, но он уходит из моей комнаты, и я знаю, что его глаза покраснели.
***
В это утро вторника Гарри не приходит.
***
Дамочки-наседки смотрят на меня с жалостью, это могло бы быть сочувствие, но у них нет для этого сердец. Мясник давно продал их, и на его прилавке осталась только лужица куриной крови.
Я смотрю на белую комнату, на белый потолок, на белую постель, на свои белые-белые руки.
Я ненавижу Себастьяна.
***
Утро вторника, мужчины врываются в мою комнату.
Один из них, рыжий здоровяк, разглядывает меня с нескрываемым недоверием. Остальные угрюмы и неопрятны, жесткие волосы прутиками торчат во все стороны, почти как у великого Гарри Поттера. Я изумленно смотрю на них.
Кто…?
Но… он.
Он входит последним, зеленые глаза и черные космы; он выкрикивает приказы, да, его подчиненные должны обращаться со мной осторожно, очень осторожно. Удивление; мне остается лишь моргать в замешательстве, а он дарит мне ухмылку, шире которой я никогда не видел на этом лице. Где-то за дверью кричит доктор, «вы не можете забрать моего пациента, он еще не поправился!»
Черт возьми. Но ремней больше нет.
Я сажусь; кружится голова. Весь мир съезжает с катушек, ось вращения Земли исчезла – только вниз, вниз, вниз, и сильные руки обнимают меня. Я всматриваюсь в его лицо, не особенно примечательное, но все же удивительное – ведь это лицо человека спасшего весь мир – и мой мир – от полного разрушения. Впервые, кто бы мог подумать, я вижу в нем героя.
Гарри Поттер. Мальчик, Который Выжил.
Он уносит меня прочь от визга дамочек-наседок и протестов доктора, мимо белых стен и белых окон; вокруг меня шипит воздух. Я зарываюсь лицом в дешевый шерстяной свитер. Я куплю ему новый, как только соберу достаточно звезд, чтобы загадать желание.
Воздух и солнце слепят мою кожу, заставляя маленькие, спрятанные в моей плоти, фонарики танцевать, и задыхаться, и сгорать. Такой должна быть жизнь, таким должно быть дыхание. Горло саднит, и я сглатываю, проглатываю целый мир. Мои пальцы слишком сильно цепляются за его свитер, за плечо; он смотрит за меня с беспокойством, но моя ответная улыбка оглушительна, не думаю, что кто-то заметит расплывающиеся вокруг моих ногтей красные пятнышки его крови.
Он везет меня на машине. Маггловская штука.
Клякса. Тихие безмятежные дома, белые заборчики и маленькая собачка около светофора сливаются и капают на чистый лист моего сознания переливающейся кляксой. Я в его доме – должно быть, это его дом, знакомый запах лимона и малины, его запах вокруг – но во мне не осталось сил, незнакомые простыни подо мной, незнакомый потолок над всем этим.
Синий.
Пожалуй, я смогу любить его.
Он обнимает меня, он рядом, повсюду, почти как ремни, только без боли. Его дыхание согревает кожу, а объятья крепки и надежны.
- Останься со мной.
Потолок синего цвета. Зачем мне уходить?
- Я знаю, никакого удивительного исцеления не будет. Просто не может быть. Ты уже никогда не поправишься.
У всякой розы есть шипы, есть недостатки, любовь моя. Я касаюсь его ладони, и он придвигается ближе. Странные, чудные вещи происходят вокруг. Мне тепло. Я – Малфой.
- Да, ты Малфой, и я больше никогда тебя не отпущу, – хрипло бормочет он, его губы касаются моей шеи. Острые красные иголочки суетятся под кожей, тщась прорваться к воздуху. Мои фонарики сгорают. – Просто… просто останься здесь, и все будет хорошо. Мне не нужно больше. Мне достаточно этого, Малфой. Ты и я, здесь, навсегда. Ты ведь хочешь этого?
- Да, - мурлычу я. Я понимаю. Правда, понимаю.
- Ни о чем другом я не прошу, - его соленые слезы жгут мою шею, - и никогда не попрошу. Я сделаю горячий какао, и мы будем смотреть, как пойдет первый за эту зиму снег, а каждый вторник лета мы будем устраивать пикник на лужайке перед домом. Все как ты захочешь. Я посажу для тебя сад и построю рядом огромный дом, я разрешу тебе зарыть все вещи, которые ты потерял за свою жизнь; я развешу фонарики вокруг дома, они будут гореть даже днем, и я зашторю все окна, чтобы ты всегда мог видеть их свет…
Он умолкает, переводя дыхание; всхлипывает.
А я по-прежнему смотрю на синий потолок.
Себастьян говорит, возрождение из пепла – это так мило. Конечно, он говорил о цветах и листьях, но сейчас, похоже, я понимаю, что он имел в виду тогда. Я сгорел, моя скорлупа, раздавленная, отброшена в сторону; мысль об этом поглощает меня. Я оборачиваюсь, целую; мои слезы на губах Гарри Поттера. Когда это я заплакал?
Его руки сжимаются сильнее; сбиваясь, он шепчет сквозь слезы:
- Ты только не уходи… Мне хватит этого, обещаю…
Я раздумываю; мои руки свободны впервые за многие вторники. Я глажу его волосы, успокаиваю, нашептываю этим своенравным черным волосам его имя – не то, на которое он откликается, а настоящее имя, то, которого он никогда не знал.
Он улыбается мне, и я постигаю. Теперь я знаю больше, чем когда-либо.
Думаю, мне тоже достаточно этого, Гарри.
Тебя и песчинок.
Оставить отзыв
На главную
Замечания и поправки отсылать Diehl