Контролируемый ущерб
(Damage control)


АВТОР: Juxian Tang
ПЕРЕВОДЧИК: Murbella
БЕТА: njally. ВЫЧИТКА: Juxian Tang
ОРИГИНАЛ: здесь
РАЗРЕШЕНИЕ НА ПЕРЕВОД: Автор дала благословение на перевод.

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Гарри, Северус
РЕЙТИНГ: NC-17
КАТЕГОРИЯ: slash
ЖАНР: drama, angst

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: это сиквел к фику Amanuensis "And Just Plain Wrong".

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: изнасилования, экстремальная жестокость.

Хорошо подумайте, прежде чем приступить к чтению этого фика!





*Примечание автора*

"Контролируемый ущерб" ("Damage Control") - это сиквел к рассказу Amanuensis "And Just Plain Wrong" ("И все, что просто плохо"). Фик Amanuensis - это замечательное, талантливо написанное и невероятно сильное эмоционально произведение, которое однозначно заслуживает того, чтобы его перевели (поэтому, если кто-то это сделает, будет просто здорово). Если вы можете читать по-английски, прочитайте его обязательно. Я не могу его перевести - именно из-за того, какое эмоциональное воздействие оно оказывает. Если честно, я его даже перечитывать не могу.

Но чтобы понять, что происходит в "Контролируемом ущербе", попробую пересказать содержание "И все, что просто плохо".

Это вариант альтернативной вселенной (AU), в котором Вольдеморт победил. Он захватил Хогвартс, и теперь его верные Пожиратели Смерти (Малфои, Лестренджи, Нотт, Эйвери и т.д.) работают в Хогвартсе преподавателями. На самом деле, "преподаватели" - это одно название. Хогвартс используется ими, как публичный дом, где они могут делать с детьми все, что угодно, где ученики для них - просто сексуальные рабы. Естественно, слизеринцам создан режим наибольшего благоприятствования, гриффиндорцы страдают больше всех - а хуже всех приходится Гарри Поттеру, которого ненавидит Вольдеморт лично (ну, а остальные Пожиратели Смерти, естественно, стараются угодить своему повелителю).

Уроки в Хогвартсе превращены в фарс, который используется для того, чтобы назначить ученикам как можно больше взысканий (detention). Причем взыскания теперь состоят отнюдь не в том, чтобы мыть пол или чистить котлы. Сексуальное насилие, унижения и физические наказания - это то, что происходит ежедневно.

Единственный преподаватель, который несколько отличается от других - это Снейп (или, по крайней мере, Гарри хочется думать, что это так). Он не насилует детей. Он пытается продолжать их чему-то учить (хотя для остальных обучение уже давно стало фикцией). У него даже есть некие правила, не нарушая которые, ты теоретически можешь избегнуть наказания.

Рассказ начинается с того, что Гарри "отрабатывает" взыскание у Снейпа (то есть, получает определенное количество ударов розгой). В какой-то степени Гарри почти удалось примириться с ситуацией - по крайней мере, он думает, что научился вести себя так, чтобы не осложнять себе жизнь еще больше.

(Кстати, по-видимому, рассказ Amanuensis - это альтернативная вселенная уже 5-й книги, т.е., события "Ордена Феникса" там не упоминаются. Но сказать точно трудно. В "Контролируемом ущербе" я написала, что захват Хогвартса и победа Вольдеморта относятся примерно к середине 5-го года обучения Гарри.)

Возвращаясь с взыскания от Снейпа, Гарри натыкается на Драко. Драко теперь - сын нового директора Хогвартса (Люциуса) - и пользуется он этим на всю катушку. Вскоре появляется и сам Малфой, который походя замечает, что Снейп, видимо, стал слишком мягким, если наказывает Гарри так легко. Малфой насилует Гарри, одновременно пытаясь добиться от него, куда могла сбежать Гермиона. Но Гарри не знает о побеге, поэтому ничего не может рассказать.

Рон - товарищ Гарри по несчастью, и ему приходится проходить через свои собственные унижения. В то время как Гарри заставляют ходить без одежды, Рона наряжают в юбку и принуждают пользоваться косметикой.

Побег Гермионы оказывается неудачным. Ее ловят и возвращают в Хогвартс. В качестве наказания за попытку побега... на следующую ночь (ночь полнолуния) она должна подвергнуться насилию со стороны Люпина в виде оборотня. (Как упоминает Amanuensis, многие бывшие преподаватели Хогвартса захвачены в плен и содержатся в клетках в подземельях замка).

Гарри не может выдержать этой мысли - и обращается с мольбой о помощи к единственному человеку, который может ему помочь. Это Снейп.

Однако он так неудачно выбирает время, что в тот момент, когда Гарри умоляет Снейпа о помощи, в комнатах Снейпа находится Вольдеморт (который, кстати, выглядит молодым и красивым, как Том Риддл). Чтобы спасти себя, Снейпу ничего не остается, как только представить мольбы Гарри особой жестокостью, которую Снейп проявляет во время взысканий (плюс ко всему, Малфой уже донес Вольдеморту, что Снейп "слишком мягок" с учениками, поэтому Снейпу приходится доказывать, что это не так).

Снейп использует кнут, а затем насилует Гарри. А потом происходит самая тяжелая и отвратительная (но великолепно написанная) сцена, когда Снейп и Вольдеморт насилуют Гарри вдвоем. Одновременно. В одно и то же отверстие.

На следующую ночь Гарри приводят в комнату, где Гермиона привязана к каменной плите. Ему вручают баночку с экстрактом выделений волчицы, которым он должен намазать Гермиону так, чтобы этот экстракт заглушил ее человеческий запах. Тогда Люпин только овладеет ей, но не укусит и не разорвет (как это происходило с предыдущими жертвами).

В комнату втаскивают Люпина, и через минуту он должен стать оборотнем. На мгновение Гарри чувствует непреодолимое желание так и остаться рядом с Гермионой, не уходить за защитный экран - чтобы покончить с этим раз и навсегда. Однако он не может сделать это с Люпином - не может сделать так, чтобы его смерть была на совести Люпина. Он не может причинить боль Гермионе, заставив ее смотреть на его смерть.

Он уходит за защитный экран и смотрит, как Люпин превращается в оборотня и не может контролировать свои инстинкты.

"Он вспомнит этот момент потом. Потом - через несколько коротких лет, когда завершит семилетний курс в Хогвартсе - курс, который он научился называть просто "обучение", и даже без насмешки в голосе; потом - когда он будет стоять на коленях на помосте в Главном Зале, у ног Вольдеморта, который будет решать, позволить ли одному из Пожирателей Смерти выкупить его как личного раба или оставить для своей собственной отборной коллекции - Гарри вспомнит ночь, когда Гермиона была изнасилована оборотнем, как первый раз, когда он подумал, что умереть было бы легче, чем продолжать жить. Он не будет цепляться за это воспоминание; на самом деле, он попытается вытеснить его из памяти. Хотеть умереть было бы все равно, что сдаться. Все равно, что утратить волю. Все равно, что сломаться".

"Контролируемый ущерб" как раз и начинается с того момента, когда Гарри, закончив свой седьмой год обучения, стоит на коленях, ожидая решения своей участи.

* * *

Контролируемый ущерб

Он не смотрит на меня, пока я иду к нему через пространство Большого Зала. Он стоит на коленях, ноги слегка расставлены, показывая широкое основание черного фаллоимитатора. Руки прижаты к бокам, так, как он приучен их держать: не пытаясь прикрыть себя. Волосы беспорядочно падают на лоб, наполовину скрывая опущенные к полу глаза.

Я вижу, как подрагивает при дыхании его живот; но лицо совершенно пустое, оно не меняет выражения, даже когда край моей мантии задевает его бедро.

Под взглядами стольких глаз – завистливых, жадных, выжидающих – я хватаю в горсть его спутанные волосы и оттягиваю голову назад, заставляя смотреть на меня. Глаза у него остекленевшие, зеленое стекло, за которым ничего нет; я не знаю, так ли это на самом деле, или это то, во что он отчаянно хочет всех заставить поверить.

- Ты слышал, Поттер? – Спрашиваю я мягко, но мой голос достигает каждого угла зала. – Теперь ты принадлежишь мне.

Мне не нужен ответ, эти слова предназначены не ему. Я протягиваю руку к его лицу и осторожно снимаю круглые очки. Я вижу, как его взгляд теряет фокусировку, становится каким-то ошеломленным, как он моргает и непроизвольно щурится. Я убираю очки в карман.

- Поднимайся, - я тяну его за волосы, заставляя встать на ноги. На мгновение наши тела почти соприкасаются: мое - одетое в черное, и его обнаженное: голая грудь и широко расходящиеся ребра, впалый дрожащий живот и мягкий член, болтающийся между ног. Яички подобрались вверх, и это единственный признак страха, который он не может скрыть.

Я толкаю его вперед, к краю помоста, и он останавливается там, не поднимая глаз.

То, что я делаю - нарушение приказа.

Инструкции были ясными, и я никогда раньше не проявлял неповиновения. Чего бы от меня ни требовали, я выполнял; моя верность никогда не ставилась под вопрос, моя способность служить никогда не оказывалась под сомнением. Это было непросто, выполнение некоторых вещей требовало всей моей воли. Но я все равно это делал.

Я бы отдал свою жизнь, не колеблясь, если бы именно этого от меня хотел Альбус Дамблдор.

Но на этот раз я не смог ему подчиниться.

Я помню слова Альбуса, они все еще звучат у меня в голове, произнесенные один раз, но неизгладимо оставшиеся в памяти. “Сейчас трудное время, Северус, трудное для всех и каждого. Чтобы выиграть, мы должны жертвовать, иногда жертвовать самым ценным для нас. Если ты готов, мой мальчик…”

Я сказал, что готов, и на самом деле думал, что так оно и есть. Я играл свою роль, как мог, целых два с половиной года. Я делал, что был должен. Даже когда это включало в себя то, о чем я не хотел потом помнить. То, с чем трудно было жить.

Но я жил, жил с этой тяжестью на душе, потому что именно этого хотел Альбус, а я бы сделал все, чего он захотел.

Однако сегодня, когда я стою в Большом Зале, глядя на мальчика, опустившегося на колени у ног Темного Лорда, голова опущена, плечи сгорбились, как будто на них давит невыносимая тяжесть – я не могу этого сделать.

Я не могу позволить ему умереть.

С ним столько всего сделали. Я не думаю, что есть способ, которым его тело не было бы использовано. Я не думаю, что осталось хоть что-то в его разуме, или душе – как бы вы это не назвали - что не было бы задето, вытащено наружу и искалечено. У него сейчас отупевшие глаза, наполненные пустотой неимоверной усталости, и губы - бледная ломаная линия - стиснуты так сильно, что в них не осталось цвета. Он выглядит так, словно не слышал, как обсуждалась его участь, делались ставки, рассматривались предложения.

Он выглядит так, словно слишком устал даже для того, чтобы хотеть жить.

Но я не могу позволить ему умереть.

Я знаю, что он умрет, если все продолжится так, как задумывалось. Возможно, не прямо сейчас, но это все равно случится, через несколько месяцев или дней. Его хотел получить Драко – и Люциус, скорее всего, уже пообещал ему, он же Директор. А Драко ненавидит Поттера, ненавидит с почти необъяснимой страстью – и эта ненависть, смешанная со своеволием, которое граничит с психозом - эта ненависть смертельна. Он уже успел зайти слишком далеко: с Гренджер. Возможно, девочка спровоцировала его сама, что-то уже было в ней непоправимо сломано после того неудачного побега и Люпина. Но все же это не меняло факта, что именно Драко совершил убийство – и что он может сделать это снова.

А если Темный Лорд решит оставить Поттера себе… Что ж, это гораздо хуже. Я знаю, что он делает со своими рабами, когда устает от них.

Все умирают, я знаю. Я знаю, что могу погибнуть каждый день, стоит мне сделать ошибку. Иногда мне кажется, что я не могу дождаться этого. Но по какой-то причине мысль о том, что мальчишка умрет вот так… Этой мысли я вынести не могу.

Как бы там ни было, он не заслуживает, чтобы его замучили до смерти или уничтожили случайным взмахом волшебной палочки мстительного отродья.

“Я знаю, как обстоят дела”, - слова Альбуса, последнего его послания, снова звучат у меня в голове. “Не могу описать, как огорчает меня мысль о том, чтобы отдать мальчика. Но ситуация этого требует. Фактически, это принесет долгожданный успех нашей борьбе. Твое задание – сделать так, чтобы Вольдеморт выбрал Гарри для себя. Убедить его, если необходимо”.

Я так и собирался сделать. Даже заготовил маленькую речь, намереваясь слегка подтолкнуть Темного Лорда в необходимом направлении, заставить его думать, что это его собственная идея. Впрочем, я не считал, что это вообще понадобится.

Но вместо этого я выступил вперед и заявил требование на Поттера для себя. И Темный Лорд отдал его мне.

Не знаю, из-за моих ли воспоминаний в Омуте Памяти, показанных ему – свидетельствующих, что у меня есть причина ненавидеть Поттера и что я хочу отомстить ему лично за то, что со мной делал его отец. Или же потому, что я почти никогда ничего не просил, и он доволен возможностью исполнить мою такую редкую прихоть. Он сказал, что Поттер мой. Точнее, мой на данный момент, поскольку Темный Лорд вполне может изменить свое решение.

И, по крайней мере, сейчас, в этот самый момент, Поттер не умрет.

Даже если я буду не в состоянии уберечь его от всего остального.

- Наслаждайся своей наградой, Северус, - произносит Темный Лорд. - Я надеюсь, что ты получишь большое удовольствие. Возможно, это даже сделает тебя менее мрачной личностью.

Я уважительно кланяюсь, пробормотав:

- Благодарю, Мой Повелитель.

В толпе собравшихся раздаются смешки и шепот одобрения попытке Темного Лорда пошутить; даже Люциус осмотрительно цепляет на лицо маску уважительного веселья. Драко, впрочем, все еще выглядит рассерженным, продолжая бросать на меня гневные взгляды.

Он весь последний месяц вел себя так, будто Поттер уже принадлежит ему. На мгновение воспоминания одолевают меня, и я пытаюсь отбросить их прочь: Драко со своими приятелями, нагнув Поттера над столом во время перемены, вытаскивают проклятый фаллоимитатор из него и с силой пихают обратно. У Поттера белое лицо, его губы прокушены до крови, но с них не слетает ни звука.

И я прохожу мимо, будто ничего не замечая.

Да, я знаю, что поступал так, как был должен – и буду продолжать это делать; в каждой ситуации буду действовать так, как необходимо для выполнения моего задания.

Но есть единственное, чего я сделать не могу.

Прости, Альбус, не могу.

- Прошу прощения, кажется, мне досталось нечто, желанное столь многими, - говорю я, бросив взгляд на Малфоев, мой голос слегка насмешлив. – Но я попытаюсь найти способ компенсировать это разочарование, поверьте мне. Могу я предложить нечто вроде представления, мой господин?

Темный Лорд прикусывает уголок рта – юного, свежего рта - будто скрывая улыбку. Но я знаю, что он доволен. Я оправдываю его ожидания.

Главное – не позволить себе колебаний, даже на мгновение, не позволить себе признать, что я хочу сейчас быть где угодно, но только не здесь, хочу, чтобы мы были далеко отсюда – я и Поттер. Просто исчезли, просто прекратили здесь находиться, испарились из Большого Зала, полного людей, которым я должен угождать и подыгрывать, используя его тело и находя в его душе место, где еще могу причинить ему боль.

Потому что именно этого от меня хочет Темный Лорд. Это цена за то, что он отдал мальчика мне.

Ну что ж, по крайней мере, я знаю, как контролировать ущерб, который причиню сам.

Я вытаскиваю из кармана флакон, открываю его и подношу к губам Поттера.

- Пей, раб.

Он так приучен повиноваться, страх перед тем, что случится даже при намеке на неповиновение, вбит так глубоко, что он просто открывает рот и без колебаний глотает.

А может, он думает, что с ним уже нельзя сделать ничего хуже того, что уже сделали.

Он ошибается, конечно.

Проходит всего несколько мгновений, прежде чем зелье начинает действовать – и его глаза удивленно распахиваются, в них недоумение. Он не двигается, но руки, висящие по бокам, сжимаются в кулаки. Я вижу, что глаза всех присутствующих направлены на него, на его быстро наливающийся член. Маска пустоты на его лице на секунду пропадает, по нему идет рябь унижения. Я вижу, как мышцы на его ногах напрягаются, а ягодицы подбираются, когда он стискивает фаллоимитатор внутри себя, пытаясь найти неожиданный источник удовольствия.

Я знаю, что пройдет всего несколько минут, прежде чем растущее наслаждение сменит ненасытная жажда… и еще немного времени, прежде чем он поймет, что ничто не удовлетворит эту жажду, не важно, как много и как сильно будут вонзаться в него.

- Маленький педик, - смеется Темный Повелитель.

Я касаюсь спины Поттера, подталкивая его к столу. У него горячая кожа, и я чувствую, как под ней мелко вибрируют мышцы. Он очень сильно прикусывает губу, и это, наверное, единственное, что позволяет ему удержаться от вскрика.

И только понимание, что он будет наказан до полусмерти, удерживает его от того, чтобы прикоснуться к себе.

- Ложись на спину, - я указываю на стол.

Он залазит. Его грудная клетка бешено вздымается, а лицо, бледное, с пылающими щеками, хранит странно покорное и страдающее выражение. Он выглядит как человек, который готов к хирургической операции – но к операции, которая будет проводиться при полном сознании. Я легко касаюсь его колена, и он раздвигает ноги, как уже делал много раз.

Зрелище абсолютно непристойное, его ягодицы раздвинуты широким основанием фаллоимитатора, а бедра уже начали свой слабый танец нетерпения, слегка поднимаясь – приглашая, умоляя. Я вытаскиваю фаллоимитатор, и он ахает, резким прерывистым вздохом, будто я причинил ему боль – и, да, я полагаю, это больно. Быть пустым в его состоянии очень больно.

Его анус полностью не смыкается, багровый и подрагивающий, широко растянутый.

- Подождем несколько секунд, - говорю я окружающим – моим “коллегам”.

Они выглядят заинтригованными, у них жадные взгляды, но я не позволяю обнаружить свое отвращение. Не думаю, что вообще имею право так называть это чувство, учитывая, что я делал, и что я делаю. Я смотрю на Поттера и вижу, что движения его бедер становятся более заметными, он сжимается более сильно. По лбу текут ручейки пота. Я касаюсь его ануса кончиками пальцев, и он с готовностью смыкается вокруг них, пытаясь поймать их.

Я слышу чей-то смех.

Я знаю, как действует это зелье на его тело, вижу, как напрягаются мышцы пресса, как его соски становятся твердыми и ярко-розовыми. Эта жажда угнездилась не только внизу живота, она распространяется по всему его телу.

- Поттер, - говорю я. - Чего ты хочешь?

Я много раз слышал, как он умоляет, чтобы его трахнули – заткнули, наполнили, впихнули, слова слетают с его губ без перерыва, самые непристойные из всех. Но, возможно, он никогда не хотел этого так сильно, как сейчас.

Вот почему, наверное, он не отвечает.

- Скажи мне, чего ты хочешь, - повторяю я.

Я должен сделать так, чтобы все сдвинулось с места, чтобы все быстрее закончилось – у меня нет сил возиться с его вновь-приобретенным упрямством. Другое зелье, скользкое, течет на мои пальцы, и я сую их в него, нахожу его простату, массирую ее.

Его тело выгибается, когда он чувствует это, глаза становятся громадными и черными – я знаю, что это жестоко, но, по крайней мере, это сломает его наверняка.

Так и происходит. Меньше, чем через две минуты, он начинает всхлипывать и бормотать, извиваясь на столе, ноги пытаются сомкнуться, но он не смеет это сделать.

- Пожалуйста, пожалуйста, сэр, сделайте что-нибудь… пожалуйста, разрешите мне себя потрогать… пожалуйста, прикоснитесь ко мне… пожалуйста, пожалуйста, трахните меня…

- Мой Повелитель, - я отступаю в сторону. – Один момент, он так растянут, что это не доставит Вам никакого удовольствия.

- О, Северус, - Темный Лорд выглядит исполненным сожаления, но я вижу, как он доволен. – Ты очень великодушен. Разве ты не собираешься пользоваться им сам?

- У меня будет для этого достаточно времени, мой господин, - я склоняю голову. Они знают, что я гораздо больше интересуюсь скользкими тварями в банках моей лаборатории, чем юными телами. Конечно, я могу применить, когда это необходимо, определенные заклинания - такие существуют, как и заклинания для продления эрекции, и каждый “учитель” мужского пола в Хогвартсе их использовал. Но моя репутация человека, воздерживающегося по собственному выбору, позволяет мне игнорировать такого рода порядки.

Я взмахиваю палочкой, и анус Поттера резко сокращается, до почти нормального размера, напоминающего нетронутый вход. Это принудительное сжатие должно быть болезненно, он слегка дергается и ахает – но затем его ноги раскидываются шире, даже когда он смотрит с отчаянием, как Темный Лорд устраивается между его бедер.

Темный Лорд входит в него, и голова Поттера запрокидывается назад, горло конвульсивно двигается, будто он пытается заглушить крик.

- Почти как девственник, - говорит Темный Лорд. – Напомни мне об этом заклинании после, Северус. Я, возможно, захочу его использовать почаще.

Спорю, что захочешь.

Его бедра работают, двигая член туда и обратно. Я вижу, как его длинные ногти, заостренные и отполированные до блеска, впиваются в бедра мальчика. А Поттер, кажется, этого не замечает, он движется навстречу вбивающемуся в него члену, рот полуоткрыт, с губ слетают бессвязные крики.

Я смотрю, как он насаживает себя на член человека, который убил его родителей, и говорю себе, что делаю это ради него.

Я делаю это, чтобы не позволить ему умереть.

Когда это стало для меня важным? В тот раз, когда я погружался в его тело одновременно с Темным Лордом – после того, как он пришел ко мне в апартаменты и умолял, обещая сделать все, все что угодно – тогда мне было еще все равно. У меня были приказы от Альбуса, ответственность за выполнение задания – и мальчишка, так чудовищно выбрав время, угрожал все разрушить.

Но где-то в середине этих двух с половиной лет, пока он оставался в Хогвартсе игрушкой для траха для каждого Пожирателя Смерти, которому хотелось попользоваться его телом – я полюбил его. Просто это случилось слишком поздно – это случилось, когда его глаза уже стали пустыми и безжизненными.

Но это не имеет значения. Мне не нужно обожание Поттера. Все, что мне необходимо – что я чувствую, что не смогу отдать – несмотря на планы и команды Альбуса – это его жизнь.

Я смотрю, как Темный Лорд наклоняется над мальчиком, прядь прекрасных волнистых волос падает на лицо Поттера – и снова задумываюсь, прав ли Альбус в своих заключениях.

Он сказал, что существует пророчество о том, что они – Поттер и Темный Лорд - связаны вместе. И нахождение рядом с Поттером, со своим избранным врагом, что-то меняет в Темном Лорде. Делает его слабее, вытягивает силу, окунает ее в эту ненависть и растворяет. Каждый раз, когда он дотрагивается до мальчика, часть его силы исчезает. Он не знает этого, но чувствует себя зависимым, ощущает невольное желание повторять это снова и снова.

“Это ли не честный обмен?” - Вспоминаю я голос Альбуса, его вопрос. - “Жизнь одного ребенка – даже нескольких детей – ради безопасности тысяч. Гарри удержит его от победы над миром” - и - “Это только временная мера, Северус. Только пока мы соберем наши силы”.

Я помню тот ноябрьский день, выходной в Хогсмиде, когда мы позволили Хогвартсу пасть. Лишь несколько преподавателей и младшие ученики оставались в школе, так что, когда Пожиратели Смерти атаковали, все оказалось просто. И когда остальные студенты вернулись в школу, их уже ждали.

Принесли в жертву.

Учителя, которые сражались, были казнены, а тех, кого пощадили, заперли в камеры в подземельях. А я занял свое место среди моих новых “коллег”.

И “веселье” началось.

Сумасшедшие, они все сумасшедшие, думаю я временами, те, кто “преподает” сейчас здесь. Трудно поверить, что они действительно пошли на это. Я готов биться об заклад, что эти люди воображают себе, что управляют всем миром, руководя школой. Но большинство из них только что покинули Азкабан, и я думаю, что время в тюрьме отразилось губительнейшим образом на их рассудке.

Пожалуй, за исключением Малфоев. Малфои – это совершенно другое дело.

Кроме того, Темный Лорд всегда заставлял людей подчиняться его желаниям. И если он хочет, чтобы они “преподавали” в Хогвартсе… Наверное, он тоже не в самом в здравом рассудке, по крайней мере когда это касается Поттера.

Я помню слова Альбуса. “Неужели лучше, если в битве погибнут сотни, чем если один отдаст свою жизнь?”

Интересно, он именно это сказал родителям Гренджер? Или вообще не оповестил их о смерти дочери?

И сейчас Альбус думает, что если Темный Лорд доведет свою странную связь с Поттером до логического завершения - *убив его* - этим он разрушит самого себя. Утратит силу настолько, что его можно будет брать голыми руками.

И Орден не понесет ненужных потерь. И победа будет нашей.

Раньше я не сомневался в мудрости Альбуса. Но только на этот раз – может быть, самый важный для всех – я задумываюсь, а что, если он ошибается. Что, если пророчество ошибочно? Что, если смерть мальчика ничего нам не даст? Что, если он умрет зря?

Но страшнее всего то, что в любом случае я знаю: даже если Альбус прав и пророчество правдиво, я все-таки продолжу то, что начал. Я не хочу, чтобы Поттер умер.

Я могу смотреть, как его берет весь мужской состав Хогвартса, но я не могу позволить ему умереть.

И когда Темный Лорд кончает, я приглашаю остальных занять его место – до тех пор, пока мальчишка не оказывается стерт изнутри до крови, но так и не может прекратить вскрикивать при каждом толчке следующего члена – десятого? двадцатого? – входящего в него. Это все равно не помогает, он нуждается в большем, и открывается для них, а его тело принимает и принимает каждого...

* * *

Когда все заканчивают, Темный Лорд тоже уходит. Ленивый взмах ресниц дает мне понять, что он мною доволен.

- А теперь, джентльмены, оставим Северуса наслаждаться его трофеем, самое для этого время.

Получив его разрешение – вступившее в законную силу – я подхожу к Поттеру, пока остальные выходят из Большого Зала. Драко все еще возмущенно на меня смотрит, несмотря на то, что тоже получил свою долю удовольствия.

Поттер лежит на столе, ноги широко раскинуты в стороны, сперма и кровь сочится из его растянутого ануса – никто не беспокоился, что может порвать его еще больше – а его грудь вздымается в отчаянных, судорожных рыданиях.

У него все еще стоит.

- Mobilicorpus, - говорю я.

Его тело поднимается, руки и ноги подергиваются, пока я левитирую его рядом с собой. Такой способ передвижения унизителен для того, кто находится в сознании. Но я не думаю, что он может идти – и не имею причин щадить его достоинство… не то, чтобы там было, что щадить.

В моих апартаментах я отпускаю его, и он падает на пол, дрожа и задыхаясь. Его бедра конвульсивно содрогаются, подаваясь вперед, ноги снова раскидываются в стороны. Он выглядит измученным и двигается как марионетка, которая не может остановиться по собственной воле. Его член опух, почти синий и выглядит болезненным – они терли его, пародируя попытки довести до оргазма. Но, конечно, это было невозможно.

Я подхожу к комоду, беру флакончик и сую ему под нос.

- Пей.

Он дрожит и смотрит на меня, в его близоруких глазах затравленное выражение, они исполнены такого ужаса, что я хмурюсь. Он стискивает зубы и трясет головой, пытаясь подтянуть колени как можно ближе к груди, раскачиваясь и подвывая почти как животное.

- Прекрати, Поттер. Выпей это. Здесь противоядие. Оно все прекратит …

Я вижу, что он меня не понимает. И разговоры с ним – просто потеря времени.

Мерлин знает, я не хотел этого делать. Я не хочу начинать с подобного. Но разве я уже не начал? И с гораздо худших вещей.

Я хватаю его за плечи, он начинает вскрикивать и пытается вырваться. Я с силой прижимаю его к полу, придавливая руки, прижимая его плечи коленями. Он бешено брыкается, жалкие остатки самоконтроля исчезают, и он бессвязно рыдает сквозь стиснутые зубы. Его тело подо мной горячее и костлявое, и у него не хватает сил, чтобы спихнуть меня с себя.

Я ловлю его лицо и зажимаю нос, пока он не делает одного-единственного вдоха. Но я уже готов, прижимаю горлышко флакончика к его зубам и выливаю содержимое в рот.

Он задыхается и заходится в кашле, бешено содрогаясь, но некоторое количество зелья все же проскальзывает в горло.

Я продолжаю удерживать его – и вскоре чувствую, как напрягается в одном мощном спазме его тело подо мной. Это продолжается несколько секунд, может, минуту, а потом Поттер обмякает, вялый и несопротивляющийся.

Я встаю с него, запрещая себе думать о том, как его тело ощущалось под моим. Есть вещи, которые я должен и буду продолжать делать. Но получать удовольствие от этого - это совсем другое. Я клянусь своей собственной жизнью, что не допущу такого.

Он лежит, распростершись на полу, ловя ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Он выглядит таким измотанным. Его жуткая эрекция пропала.

- Лучше? - спрашиваю я. Он не отвечает. Я не знаю, слышит ли он меня. – Поттер, - продолжаю я. - Я хочу, чтобы ты принял ванну.

Он никак не реагирует на мои слова, и я не знаю, зачем я разговариваю с ним. Он, должно быть, привык, когда с ним делают все, что угодно, безо всякого спроса.

- Mobilicorpus.

Он дрожит, когда поднимается вверх и плавно движется вперед. Я опускаю Поттера в ванну, включаю воду, забрызгивая его. Он съеживается в самом дальнем углу ванны, как будто вода причиняет ему боль, обняв колени и уткнув в них лицо. Через некоторое время я понимаю, что он не собирается шевелиться – и почему-то я не хочу приказывать ему. Я беру душ с крюка и начинаю поливать его водой.

- Она не горячая, - говорю я рассудительно, – правда?

Кажется, мои слова проникают в его сознание. Голова слегка покачивается, хотя он все еще не смотрит на меня. Но его голос кажется почти нормальным, почти контролируемым; он мог бы меня обмануть. Если бы я не знал лучше.

- Нет. Сэр, - говорит он.

Он распрямляется с заметным усилием, то ли от того, что все его тело болит, то ли потому, что хочет оставаться в этом положении, свернувшись в комок. Он тянется к душу, и я передаю ему его. Его рука так сильно дрожит, что он его роняет.

Я снова поднимаю душ.

- Встань на колени, - говорю я. – И раздвинь ноги.

Мне нужно смыть с него их сперму. Лицо Поттера не меняется, пока я это делаю. Вероятно, он не ощущает больше вообще никакого стыда. Было бы идиотизмом злиться по этому поводу. Особенно учитывая, что я – один из тех, кто послужил этому причиной.

Мне интересно, думает ли он о моих словах, о том, что я якобы хочу отомстить ему за то, что делал со мной его отец – понимал ли он вообще, о чем я тогда говорил. У него такое пустое, бессмысленное выражение лица, по-совиному моргают глаза.

Я закрываю краны. Поттер стоит на коленях в ванной, вода обтекает его лодыжки. Она еще слегка розовая, у него до сих пор идет кровь. Я раздумываю, стоит ли поднять его за руку, но на предплечьях у него целое кольцо синяков.

- Можешь встать? – спрашиваю я. Он кивает и поднимается на ноги. Вода бежит с повисших сосульками мокрых волос.

Я передаю ему большое полотенце, и на мгновение он смотрит так растерянно, словно не понимая, чего я хочу. Затем заворачивается в ткань. Он дрожит. Вода была теплой, но он все равно дрожит.

- Идем со мной.

Он медленно бредет в спальню. Его глаза не меняют выражения, когда он видит кровать.

- Садись, - говорю я. Есть ли хоть что-то, что он не сделает, если я прикажу? Он когда-нибудь меня ослушается? В нем так много сломано… Но все, что я делаю, - ради того немногого, что, как я надеюсь, еще уцелело.

Он садится на кровать, ноги касаются пола. Я иду в гостиную и возвращаюсь с тремя флаконами и стаканом воды.

- Выпей их. Сначала красный.

Мне очевиден его страх. Он, наверное, никогда не примет больше ни одно зелье без этой реакции. Его рука дрожит, пока он тянется к первому флакончику.

- Да ради Мерлина, Поттер, - говорю я. – Это всего лишь болеутоляющее, исцеляющее зелье и снотворное.

Почти невероятно, но я вижу призрак ухмылки на его губах, гримасу, в которой нет ничего от юмора. Его голос звучит безжизненно:

- То есть вы хотите, чтобы мне не было больно, чтобы у меня все зажило и чтобы я хорошо спал. Сэр.

То, с каким выражением произносит он это “сэр”, само по себе почти оскорбление – и несколько лет назад я бы разъярился, услышав это. Но сейчас я почти доволен. Мог ли я когда-либо представить, что буду счастлив видеть Поттера все таким же дерзким?

- Пей.

Его лицо искажается, когда он глотает исцеляющее зелье. Я киваю на стакан с водой, и он запивает. Последний флакон, и я показываю на подушки движением подбородка.

Снотворное действует моментально. Я вижу, как его ресницы становятся тяжелыми и трепещут в попытке держать глаза открытыми. Его лицо выглядит почти детским в этот момент, и я стискиваю зубы.

- Под одеяло. Быстро.

Он повинуется, скорее всего, потому, что у него нет больше сил сопротивляться, – проскальзывает под одеяло, ложится на спину, и его ресницы больше не поднимаются.

У него лицо очень молодого человека, очень бледное и очень усталое, однодневная щетина, губы кривятся слабым трагическим изгибом.

Я подтыкаю вокруг него одеяло и гашу свет. Зелье продлит его сон до самого утра.

В ванной я крепко стискиваю раковину, внезапно почувствовав нахлынувшую на меня усталость, от которой слабеют колени. Держусь и жду, пока перед глазами перестанут летать черные мушки, и я смогу снова увидеть свое темное, суровое отражение в зеркале.

Ты хоть знаешь, во что ты впутался, Северус, спрашиваю я себя. Ты предал доверие Альбуса. Ты решил, что это хорошая идея – играть против Темного Лорда самостоятельно. И даже больше, - отныне именно ты будешь тем, кто станет нести ответственность за все, что случится с Поттером.

Ты должен будешь причинять ему боль – если хочешь защитить его. Сумеешь справиться?

А затем я вспоминаю тот день, когда он стоял в моем классе, обнаженный – ему запретили носить одежду целый месяц к этому времени – и желто-коричневые ручейки текли по его ногам. Потому что Крэбб и Гойл за день до этого брали его на отработку взыскания, и его анус больше не закрывался после того, что они с ним сделали, пользуя вдвоем в одно отверстие. Вне всякого сомнения, это развлечение стало популярным после того, как Темный Лорд завел такую моду.

Забини смеялся, Уизли выглядел убитым, а я ничего не мог сделать, только выглядеть таким же довольным, как и все слизеринцы.

А после этого Люциус засунул в него этот фаллоимитатор, как он сказал, “чтобы предупредить подобные вещи в будущем”.

Контролируемый ущерб. То, что я могу сделать. И эта мысль заставляет меня не испытывать сожалений о принятом решении.

Я умываюсь и иду в спальню. И проскальзываю под одеяло на другом конце кровати.

* * *

Я просыпаюсь резко, как от толчка. Еще очень рано, но мне следовало этого ожидать. Поттер в моей постели, он не спит и лежит очень тихо. И эта бесшумность беспокоит меня больше всего.

Когда он проснулся? Снотворное должно было действовать дольше. Но ему, наверное, слишком больно. Я не вижу причин продолжать спать, поэтому встаю с постели и, не глядя на него, быстро накидываю халат.

Я отдаю домовым эльфам приказ принести завтрак, и когда я одетый выхожу из ванной, поднос уже здесь – огромный и весь заставленный едой.

Учебный год закончен; для Поттера больше нет необходимости появляться в Большом Зале на завтраки, говорю я себе. Если только мне не прикажут привести его.

- Прекрати притворяться, Поттер. Сядь и завтракай.

Я ставлю поднос на кровать, когда он исполняет мое указание. На его лице упрямое выражение, он бормочет что-то вроде того, что он не голоден.

- Ешь, Поттер, - мой голос достаточно холоден, чтобы лишить его желания со мной пререкаться. Я смотрю, как он наливает себе кофе и начинает апатично жевать тост. – Поттер.

Он смотрит на меня. Без очков его лицо выглядит незащищенным, странно уязвимым. Я не думаю, что он в состоянии разглядеть выражение моего лица.

- Я хочу, чтобы ты очень внимательно меня выслушал, - говорю я сдавленным голосом, стиснув руки за спиной. Он не видит, как я до боли сжимаю пальцы. – Тебя отдали мне.

- Я знаю, - бормочет он.

Я должен дать ему пощечину за то, что он перебивает меня – указать ему на его место. Но почему-то я не могу заставить себя это сделать.

- Если ты проявишь неповиновение или будешь перечить мне, я тебя накажу, - говорю я. – Кроме того, я буду наказывать тебя не реже, чем раз в три дня независимо от твоего поведения. – Потому что от меня этого ждут. Потому что я буду обязан появляться с тобой на публике, и на тебе должны быть следы побоев. Я не говорю этого вслух, конечно. Вместо этого в качестве объяснения добавляю. - Чтобы держать тебя в узде. Ты должен будешь оказывать услуги определенного свойства по просьбе моих коллег и по моему решению. А еще ты будешь оказывать упомянутые услуги мне, публично и наедине. Это ясно?

Говоря проще, я буду бить его, и позволю остальным его насиловать, и буду насиловать его сам. Это единственные обещания, которые я могу дать. Все остальное неопределенно.

В самом начале я верил, что если я приму твердое решение не делать чего-то, то смогу сдержать свое слово – и это, по крайней мере, даст мне иллюзию здравого рассудка, иллюзию контроля. Например, не прикасаться к студентам в сексуальной манере. Я не могу заставить остальных не делать этого - но это же мои *студенты*, это же *дети*, в конце концов. Даже, несмотря на то, что Альбус и сказал, что я могу делать все, что должен, выполняя свои обязанности.

Ну что ж… вы знаете, что бывает с благими намерениями.

- Да, - безразлично произносит Поттер.

Правильно. Что для него в этом нового?

- Ты можешь одеваться, пока находишься в моих комнатах, - продолжаю я. – Я послал за твоими вещами.

Ничего не меняется в его лице, он продолжает грызть тост. Я вижу, как мерно поднимается и опадает его живот, полуприкрытый одеялом.

- Естественно, если кто-нибудь придет сюда с визитом, или мы выйдем отсюда, ты должен быть обнаженным. Твоя палочка хранится у меня, - говорю я. - Полагаю, ты знаешь об этом.

Пока он был студентом, ему позволялось применять некоторые заклинания – совсем немногие, конечно. Но теперь это прекратится. Рабам не позволено иметь волшебные палочки.

Его ресницы, кажущиеся чернильными, медленно опускаются, и чуть-чуть приподнимаются снова.

- Ты можешь спать на диване в гостиной, - продолжаю я. - Если хочешь.

Впервые что-то вроде удивления отражается на его лице. Что ж, я не очень-то расположен делить свою постель с кем бы то ни было. На самом деле, я этого не делал никогда в своей жизни. Сон делает людей уязвимыми.

Я продолжаю мерить шагами комнату.

- Ты можешь читать, пока меня нет. Но только книги с нижних полок. Если я обнаружу, что ты прикасался к тем, что стоят на полках выше или к чему-то еще в гостиной, я сломаю тебе пальцы.

Он продолжает смотреть в чашку.

- Обед у тебя будет в два часа, ужин – в семь вечера. Домашние эльфы будут приносить еду. И ты. Будешь. Есть, - говорю я с нажимом. Мне не нужны проблемы с его питанием, мне ни к чему любые дополнительные проблемы. – Ясно?

- Да, - шепчет он.

Кажется, теперь все. Но я хочу сказать еще кое-что.

Я не причиню тебе боли, хочу сказать я. Но это ложь, и он знает это так же хорошо, как и я. Я буду причинять ему боль, столь же ужасную, как раньше, и даже хуже.

Я делаю это, чтобы спасти тебя, хочу сказать я. Но он никогда не спросит меня, почему я так поступаю.

И я тоже не могу сказать ему больше. Я не уверен, что комнаты не прослушиваются. Да, я параноик – но это позволило мне до сих пор оставаться в живых. Все знают, как подозрителен Темный лорд – или как сильно Люциусу нравится знать все о “сослуживцах”. И эти домашние эльфы вокруг. Я проверяю апартаменты дважды в неделю, но все равно не уверен.

Поттер поднимает голову и смотрит в моем направлении, на его лице задумчивое выражение.

- Могу я получить обратно свои очки? - спрашивает он. - Сэр.

Да. Да, конечно. Я вздыхаю и кладу их на прикроватный столик с его стороны. Он не берет их до тех пор, пока я не выхожу из комнаты – наверное, не хочет прикасаться к ним, пока они хранят тепло моих пальцев.

* * *

Сегодня я приступаю к приготовлению зелья Забвения. Оно должно быть готово к завтрашнему дню, ко времени, когда студенты будут разъезжаться на каникулы.

В самом начале школьников лишали воспоминаний при помощи заклинаний – то есть, тех из них, кто не собирался присоединяться к Пожирателям Смерти после окончания школы. Но это отнимало слишком много усилий – накладывать заклинания на каждого – и *учителя* уставали. Так что, я вышел из положения при помощи рецепта. Зелье работало превосходно, даже мягче, чем заклинания, просто подавляло определенные воспоминания. Большому миру не следует быть в курсе всего, что происходит здесь, говорил Темный Лорд.

И действительно, согласно той очень отредактированной версии, которую ученики приносят своим родителям, все не так уж плохо. Хогвартс остается школой волшебников, детей здесь *обучают*... под надзором крайне респектабельного Люциуса Малфоя, и какая разница, кто остальные учителя? Лестренджи, Эйвери, Нотты - это все старые, уважаемые семьи.

И Северус Снейп все так же остается учителем зельеделия.

Мне любопытно, знает ли Альбус о зелье – о том, какие воспоминания оно прячет. Он не дурак, должен догадываться.

Но это ведь *жертвоприношение*.

Не все отправятся завтра домой. Конечно, Поттера среди них не будет. И многих других. Мы оставляем здесь только тех, кого безопасно держать. Вроде магглорожденных – я не знаю, что думают их родители, когда они не возвращаются. Вероятно, просто ждут – ведь как могут магглы дотянуться до Хогвартса? А если они обратятся к властям… Темный Лорд сказал, что их просто сочтут сумасшедшими.

А еще мы оставляем тех, за кого некому вступиться. Вроде Невилла Лонгботтома, чья бабушка умерла два года назад. На последнем совещании мы обсуждали, что с ним делать. Я сказал, что мне до смерти надоело смотреть на его физиономию. Но Беллатрикс возразила, что будет забавно, если сын Фрэнка и Алисы закончит как раб Пожирателя Смерти, – и его участь была решена.

Мне интересно, что они говорят родителям погибших. Несчастный случай? Это не редкость для Хогвартса. Если бы Блэку удался его план с Визжащей Хижиной, мои родители получили бы просто письмо с извинениями.

А еще мы удерживаем тех, чьи семьи противостоят Темному Лорду. Когда ребенок из такой семьи не возвращается домой после “учебы”, наверное, все думают, что эти люди сами во всем виноваты, не нужно было бунтовать.

Думают ли так Уизли? За все это время никто из их младших детей не возвращался домой на каникулы.

И сегодня в Большом Зале на помосте стоит Рон Уизли, крепко стиснув зубы, сжав кулаки.

Я даже удивился, когда Петтигрю подал на него заявку. Уизли нельзя считать особо привлекательным, и новизна от переодевания его в женскую одежду и накладывания макияжа давным-давно прошла. Я думал, что он может оказаться где-нибудь в лондонском борделе для Пожирателей Смерти низшего ранга.

Но Хвост говорит, что хочет его, “как бы в память о том, что я был его домашним животным, и разве не забавно, что теперь он будет моим”. Он произносит это своим высоким, почти женским голосом, а его руки нервно дергаются, смахивая невидимые пылинки с мантии. Темный Лорд благоволит ему, так что Петтигрю получает то, что хочет.

А Драко получает Лонгботтома – в качестве компенсации за то, что ему не достался Поттер, я уверен. Я смотрю, как он грубо толкает Лонгботтома, дергает за волосы, разбив ему губы первым же ударом унизанной кольцами руки.

Лонгботтом будет расплачиваться за мою выходку с Поттером. Это нечестно, я знаю.

Жизнь вообще - штука нечестная.

* * *

Когда я возвращаюсь, он лежит на диване, свернувшись, под головой одна из диванных подушек. В руках – книга, какое-то несложное издание по Зельям – но он не читает. Он просыпается, когда я вхожу, и садится, потирая лицо. На щеке остался след от дужки очков.

Я смотрю на него и набираю в легкие воздух, хочу что-то сказать, но не говорю ничего, потому что хочу сказать слишком многое.

На столе стоит чашка со слабо заваренным чаем, значит, он поел. Я прохожу мимо него в свою комнату.

Он не задает вопросов. Не спрашивает, что случилось с Уизли и остальными. Он наверняка знает, что их судьба решалась именно сегодня. Наверное, думает, что я в любом случае не отвечу или солгу. Это правильно, у него нет причин ожидать другого.

Он прекрасно усвоил один урок: показать свое слабое место – значит позволить остальным прицелиться получше, чтобы туда ударить.

Но я из-за этого все равно чувствую себя смутно несчастным, и остаток вечера проходит в молчании. Только шелест страниц слышится из его комнаты, и я тоже пытаюсь притворяться, что читаю. Он не задает вопросов. Я знаю, что ему хочется знать, но он не задает вопросов.

В конце концов, я царапаю несколько слов на клочке бумаги, иду в его комнату и кладу этот листок на книгу, которую он читает. Если кто-нибудь подслушивает, то ничего не услышит. Лучше быть осторожным.

Он смотрит на бумагу несколько секунд – достаточно, на мой взгляд, чтобы успеть прочесть – “Петтигрю – Уизли, Д. Малфой – Лонгботтом, Эйвери – Томас”. Затем я забираю записку, комкаю ее, и испепеляю “Incendio”, когда смятая бумага еще летит к полу.

Поттер не поднимает взгляда от книги, когда я возвращаюсь к себе, и я даже не знаю, понимает ли он, что я сделал, значило ли вообще это хоть что-то для него. Почему мне хочется, чтобы значило? Мне безразлично, что Поттер обо мне думает.

Я это сделал, потому что… Я не знаю, почему я это сделал.

* * *

Мы не разговариваем. Я отдаю ему приказы, и он кивает или говорит: “да, сэр”. Он отвечает, когда я задаю ему вопросы, вроде - ел ли он, нужно ли ему еще одно одеяло – в подземельях ночью становится довольно холодно.

Он и сам задал мне два или три вопроса: куда положить его вещи в ванной комнате. Разрешено ли ему взять книгу с полки *под* верхней полкой. Когда я секу его, он спрашивает, должен ли он положить на голову книгу и считать. Я отвечаю “нет” на вопрос о книге и “нет” на вопрос о счете.

Он стоит под ударами плетки очень прямо и неподвижно, его плечи отведены назад. Я превосходно умею считать, так что мне не нужен кто-то еще, чтобы считать вслух. Это уже заложено в память движений моей руки. Ровно столько ударов, сколько необходимо, чтобы его тело покрыл причудливый орнамент розовых и красных рубцов.

На столе я оставляю маленький флакон; там зелье, которое не вылечивает раны, но снимает боль. Поттер выпивает его, не задавая вопросов.

Ночью дверь между нашими комнатами не закрыта – и я слышу его дыхание, иногда оно становится громче, чем обычно. А иногда он тихо стонет и скрипит зубами, мечется и ворочается на кровати. Я лежу и слушаю его, а сам размышляю о событиях прошедшего дня, когда студенты выстроились в очередь в Большом Зале за своей дозой зелья Забвения. Как правило, они ведут себя тихо и покорно, некоторым не терпится вернуться домой, совсем немногие плачут – я задумываюсь, наверное, это те, чьи друзья должны остаться.

А затем эта девочка из Равенкло, Лавгуд - ее глаза, обычно такие отрешенные, на мгновение становятся неожиданно проницательными. И когда она отходит от стола, я вижу по ее мимике, что она пытается не проглотить зелье. Она поднимает руку, будто вытирая рот, и осторожно сплевывает на рукав.

Я мог заставить ее вернуться и принять другую дозу, а затем удостовериться, что она ее выпьет. Но я этого не сделал.

Может быть, это что-то изменит. Если Альбус не хочет или не может ничего менять – может, хочется мне надеяться, это сделает кто-то другой.

* * *

“Дамблдор жив”.

Гарри смотрит, как я пишу эти слова на листке пергамента. Я не знаю, почему решил сообщить именно это. Потому что это важно? Потому что это самая важная вещь для меня? Потому что это причина и оправдание всему, что я делаю?

Я незамедлительно уничтожаю клочок бумаги, едва дождавшись, чтобы он прочитал. Я беспокоился, сумеет ли он себя контролировать. Но если я ждал какой-то реакции, то сильно ошибался.

Он поднимает ко мне лицо, у него холодные глаза цвета зеленого яблока, и выдыхает беззвучно, безразлично:

- А.

Возможно, он не понял, думаю я, и пишу еще: “Он на свободе. Он знает, что происходит”.

Темные ресницы Поттера на мгновение опускаются, пока он читает, а затем он снова смотрит на меня. Он тянет руку, и я даю ему перо.

“И что?”

Что? Я думал – разве он не обрадуется, узнав, что Темный Лорд лжет, что Альбус не в плену, не подвергается ежедневно пыткам, как любит говорить Темный Лорд?

“Мы просто должны подождать”.

Я повторяю любимую фразу Альбуса, хотя она больше не кажется мне убедительной.

“Чего подождать?”

“А. думает, что ты можешь уничтожить Темн… В.”

Он смотрит на меня – и никакой радости в его глазах нет, там только отвращение. Затем он быстро пишет. “Для некоторых из нас слишком поздно”. Перо соскальзывает, разрывая бумагу.

Я знаю, о ком он. Гермиона Гренджер.

“Слишком поздно для всех нас”, пишу я в ответ и холодно смотрю на него. По крайней мере, я не повторяю слова Альбуса о “жертвоприношении” и прочем. Это правда - нас всех уже принесли в жертву – и мы должны принять это.

Его плечи слегка горбятся, он смотрит мимо меня, в угол комнаты.

Я хотел, чтобы это было по-другому – я хотел бы, чтобы я мог сейчас сказать что-то другое, найти верные слова. Но как это сделать? Прости меня за то, что насиловал тебя? Прости меня за то, что я подкладывал тебя под твоего худшего врага? За то, что варю зелья, которые мучают, унижают и разрушают тебя и твоих друзей? Я не могу сказать такого. Я не могу молить о прощении.

И я не могу притронуться к нему. Наверное, существуют прикосновения, которые могут как-то улучшить ситуацию. Но я не знаю, как это делается. Я знаю, как прикасаться, чтобы причинять боль и ломать – но не как утешить. Я даже не могу сжать его плечо – он отдернется, если я это сделаю.

Я ухожу в другую комнату и оставляю его одного.

Возможно, все было бы по-другому, если бы я мог сказать себе со всей честностью, что это прикосновение было бы только для его блага.

Но как я могу сказать такое? В моих чувствах к нему нет ничего чистого.

Как могу я лгать, утверждая, что не хочу его? Что я не хотел его тогда, когда его рот, горячий, влажный и нежный, не потому что пытается быть нежным, но потому что он такой от природы, скользил по моему члену? Когда горячие гладкие мышцы сжимали внутри мой входящий член.

Когда мы трахали его вместе – Темный Лорд и я - человек, которого он ненавидит больше всего в жизни, убийца его родителей, и тот, кому он имел глупость довериться, пусть только на мгновение, ошибочно.

Знаете, за что я не могу простить себя до сих пор? За то, что я позволил Темному Лорду использовать на нем ту смазку. В тот момент мне не пришло в голову, только позже я отчетливо понял, что мог заменить флакон и использовать точно такой же, без последствий. Темный Лорд никогда бы не узнал, верно?

И совсем недавно, в Большом Зале, когда я смотрел, как они трахают его, и смеются над его жалким состоянием, когда его тело непроизвольно подавалось навстречу их толчкам – я тоже хотел его. Я не притронулся к нему тогда, я не был обязан, отдавая его любому, чтобы Темный Лорд был доволен. Но я его хотел.

Я хочу его. Я хочу его всего – с этим тонким телом, с выступающими под мягкой кожей ребрами, резкие очертания которых становятся заметными, когда он поднимает руки. С черными волосами в подмышечных впадинах и паху. С теплыми, круглыми яичками, покрытыми темным мягким пушком. С членом, бледно-красным и сморщенным, когда он не возбужден, и твердым и длинным, когда эрегирован. С анусом, открытым и растянутым так много раз – мне бы хотелось ласкать его своим языком до тех пор, пока он не выгнул бы спину и не закрыл глаза, и напряжение покинуло бы его тело. Я хочу целовать его руки с синими линиями вен, и очертаниями сухожилий.

Я хочу его с этим выстиранным нижним бельем и потрепанной футболкой, с мятной зубной пастой и чуть горьковатым лосьоном после бритья. Я хочу целовать линию его челюсти и веки – если он закрыл бы глаза для меня, не испытывая настороженности. Я хочу ловить дыхание с его губ.

Но я никогда не сделаю этого. Я никогда не буду держать его лицо в своих ладонях.

Нельзя целовать того, кого ты насиловал одновременно с кем-то. Это богохульство.

* * *

Я подношу к губам чашку с кофе и вижу на блюдце конфету в кричаще яркой обертке. Мгновение я смотрю на нее, будто возможно убрать ее отсюда одним лишь усилием воли. Я никогда не понимал, как Альбус ухитряется доставлять мне свои послания; наверное, здесь еще остались верные ему домашние эльфы. Или есть способы, о которых я и не догадываюсь – и так даже лучше. То, чего не знаю, я не выдам в случае чего.

Я очень осторожно беру конфету, она выглядит до смешного нелепо в моих запятнанных зельями пальцах, и разворачиваю.

Мое тело неподвижно застывает, когда молчаливое послание, изобретение Альбуса, начинает звучать в голове. Было бы слишком опасно посылать мне нечто материальное, то, что можно прочесть или подслушать. Поэтому мой мозг был настроен на прием его посланий. Обычно это просто поток информации – за исключением сегодняшнего.

Сегодня мне прислали Вопилку.

Ужасающе громкий голос врывается в мозг – я почти забыл, как страшен Альбус в гневе.

“Ты нарушил инструкции, Северус! Я очень разочарован. НЕМЕДЛЕННО отдай Поттера обратно Вольдеморту. Мы должны следовать нашему первоначальному плану. Ты понял? Скажи Вольдеморту, что ты устал от Поттера. Немедленно верни мальчика. Не заставляй меня принимать меры, которые мы оба посчитаем достойными сожаления.”

Голос исчезает, но его эхо еще долго звучит в голове. Кажется, в моей черепной коробке не осталось ничего кроме пустоты и боли. Мои пальцы подрагивают, стискивая край стола. Мне приходится приложить неожиданно большие усилия, чтобы это прекратить.

- Что это?

Новое вторжение в мое личное пространство заставляет меня съежиться; я поворачиваюсь. В дверях стоит Поттер, он свежевыбрит, волосы слегка влажные после утреннего душа. Черт, вот ведь какой восприимчивый! Я совершенно точно знаю, что не издал ни звука. Наверное, моя неестественно напряженная поза встревожила его.

Я не должен ничего говорить. На самом деле, я могу просто дать ему пощечину за то, что он задает мне такие вопросы, еще и подобным тоном.

Но слова Альбуса продолжают звенеть в сознании, и от этого становится жутко.

И это первый раз, когда Поттер заговорил со мной, выказал хоть какой-то интерес.

Он пожимает плечами, берет перо и быстро пишет: “Это Дамблдор?”

В его лице такая холодная насмешка, какой я не видел раньше. Я киваю. “Говорит, что нам следует подождать еще?” Кажется, он хочет швырнуть эту бумагу мне в лицо – а затем он говорит вслух, ломающимся от сарказма голосом:

- Да, почему бы и нет? Вы можете, к примеру, взять себе еще одного раба, когда устанете от меня. Сэр.

- Прикуси язык, - говорю я.

- Или что? – его вопрос звучит горько. – Или Вы отдадите меня обратно Вольдеморту?

Он даже не знает, насколько прав. И это, вкупе с упоминанием имени Лорда, заставляет меня вздрогнуть. Я инстинктивно подавляю движение. Поттер смотрит на меня, сжимая в кулаке бумагу.

Как я могу сделать то, чего хочет от меня Альбус? Я никогда не оказывал ему неповиновения раньше, никогда - с тех самых пор, когда пришел к нему семнадцать лет назад. Я *хотел* выполнять любое задание, которое он давал мне, и чем труднее оно было, тем лучше. Но в этот раз…

Внезапно я чувствую себя ужасно одиноким. Как будто я за все эти годы никогда не был один – всегда чувствовал поддержку Альбуса за своей спиной. А теперь у меня больше нет права на это чувство.

Отчаяние и отвращение к себе заставляют меня написать то, что я не должен был. О том, что думает Альбус и что он хочет, чтобы я сделал.

Я вижу, как застывает лицо мальчишки, как с него сходит любое выражение. Несколько секунд он просто смотрит на бумагу.

- Значит, он хочет, чтобы меня вернули Тому.

Тому? В каком-то смысле это даже хуже, чем имя Темного Лорда. Я не отвечаю. Поттер трет лоб тыльной стороной ладони, как будто у него болит голова. Он снова берет перо.

“Он думает, что если В. убьет меня, с ним будет покончено. Но почему?”

“Это все идеи Альбуса. Он говорит, что существует пророчество. Что-то насчет невинности и мученичества”

Его губы кривятся при слове “невинность”, и внезапно я чувствую желание вступиться за Альбуса, доказать, что все это не настолько бессмысленно, как кажется.

“В этом есть смысл. Каждый раз, когда Темный Лорд входит с тобой в контакт, он теряет часть своей силы. Он не осознает этого, но для него это зависимость”.

От тебя. Я не произношу этого. От насилия над тобой. От твоих мучений. О Мерлин, и я тоже отравлен тобой.

Я не могу позволить тебе умереть.

Поттер смотрит на меня, его глаза похожи на холодное зеленое стекло.

“Тогда почему Вы взяли меня к себе в рабы?”

Я не могу на это ответить. Не смогу.

- По крайней мере, ты жив, - говорю я. Ярость, искажающая его лицо, так сильна, что я почти чувствую, как она ударом врезается мне в грудь. Но его голос, когда он продолжает, так тих, что я с трудом разбираю слова.

- Считаете, что Вы оказали мне этим большую услугу?

Я отказываюсь думать об этом. Я не отвечаю ему.

- Думаете, я бы в любую секунду не променял такое *существование* на шанс убить его? Как посмели Вы отобрать это у меня?

Он смотрит на меня, как будто хочет ударить. Я знаю, что могу прекратить это, что могу встать и использовать силу, запугать его. Он в полной моей власти, я могу наказать его за любое проявленное неуважение.

- Отдайте меня обратно Вольдеморту, - говорит он, и добавляет после паузы. - Сэр.

Логика – это единственное, что мне остается. Я беру перо и пишу, теперь медленно.

“Ты идиот. Ты многого не учитываешь”.

“Да? И что же?”

“Представь, что вычисления Альбуса верны. Представь, что ты даже сумеешь привести Темного Лорда к гибели ценой своей жизни”. Только вот я не могу позволить этого. “Здесь еще остаются Малфои. Здесь Пожиратели Смерти. Как ты думаешь, что они сделают с твоими друзьями, если их Повелитель погибнет из-за тебя? Вообрази, что они сотворят с Уизли. С Томасом. С сестрой Уизли. С Люпином”.

Я вижу, как мои слова доходят до его рассудка, и чувствую облегчение. Да, верно. Мне ни в коем случае нельзя было давать ему эту информацию, я должен был догадаться, что он захочет принести себя в жертву. Обычные Гриффиндорские штучки. Но сейчас он, вероятно, оставит свою идею.

Его губы подергиваются, когда он смотрит на меня, в его глазах нет ничего, кроме холода. Он прикусывает краешек губы и говорит:

- Вы просто не хотите, чтобы он умер. Не надо сливать мне все это дерьмо насчет беспокойства за судьбу моих друзей.

* * *

Он стоит, сцепив пальцы на затылке, даже не покачиваясь под ударами плетки. На его лице отстраненное, погруженное в себя выражение, как будто боль его не беспокоит, как будто это происходит с кем-то другим.

Я не считаю ударов, он тоже. Мы просто делаем это до тех пор, пока орнамент вспухших рубцов на его теле не будет выглядеть убедительно.

Что случилось с моими правилами? Смыло в канализацию, я полагаю. Я никогда раньше не был так слаб, я всегда на что-то опирался, всегда имел точку опоры в своих действиях. Но с тех пор, как он здесь, этого недостаточно. Моя рука, стискивающая плеть, онемела. Он не смотрит мне в лицо, когда я приказываю ему повернуться и начинаю пороть грудь и живот. Он вздрагивает только один раз, когда плеть попадает в пах, хлестнув по члену.

Я убираю плеть. Он надевает трусы и мантию в тишине. Его нижнее белье такое ветхое, что, наверное, однажды просто рассыплется у него в руках. Но ведь мне не полагается покупать ему одежду, да? Эта мысль заставляет меня безрадостно хмыкнуть.

После этого он ложится на диван, на бок, лицом к стене. Только когда я уже почти у двери, я слышу его голос, и услышанное заставляет меня желать, чтобы он немедленно заткнулся:

- Отдайте меня обратно Вольдеморту, - говорит он. – Или я…

- Что? – Это что-то новенькое, он никогда раньше не угрожал мне, не говорил ничего подобного. Я быстро подхожу к нему и шепчу, так тихо, что я надеюсь, меня нельзя подслушать. - Или ты меня выдашь? Разоблачишь мои контакты с…

Я чувствую себя пойманным в ловушку, запертым между проклятой настойчивостью мальчишки и Вопилкой Альбуса. Они толкают меня в одном направлении, и иногда мне кажется, что сил сопротивляться почти не осталось. Что, если Альбус прав, и жертвоприношение мальчишки со всем покончит? Имею ли я право решать судьбу всего волшебного мира только потому, что… только потому, что я не могу вынести мысль о том, что из своей комнаты я больше никогда не услышу его сонного дыхания.

После того, последнего, Альбус больше не посылал мне сообщений, и его молчание производит зловещее впечатление. Мне интересно, что, если меры, которые он должен будет принять - это те самые, о которых думает Поттер. Выдать меня – и тогда Поттер сможет вернуться обратно к Темному Лорду. Я знаю, что Альбус на это способен. Цель оправдывает средства.

- Оставь эту идею, - говорю я. - Ты не знаешь, что он сделает с тобой, если получит тебя. Он сотворит с тобой такое, что ты будешь умолять о смерти.

Мои руки сжаты до боли, и я счастлив, что он не может этого видеть.

- Но это закончится, - говорит он громко.

Я выхожу, хлопнув за собой дверью.

* * *

Он спит, когда я возвращаюсь из лаборатории вскоре после полуночи. Диван слишком короткий и неудобный; пока я как можно тише, чтобы не разбудить, иду мимо него, в приглушенном свете палочки мне видно, как он мечется и ворочается.

Его дыхание прерывается. Это не спокойный сон. И когда его снова сотрясает дрожь, я вижу, что его лицо мокрое от пота, пряди волос прилипли ко лбу, шрам воспаленно-багровый. Он дышит так затрудненно и странно, что я застываю.

- Нет, - стонет он. - Пожалуйста, нет.

Я стою неподвижно. Как часто говорил он эти слова? Мы никогда не слушали их. *Я* никогда не слушал. Судорожным движением он прижимает руки к груди, и его тело начинается содрогаться в таких конвульсиях, что он чуть не падает с дивана. Его лицо похоже на маску неприкрытого страдания. Он снова говорит, в его голосе звенит паническая заикающаяся нотка.

- Пожалуйста, нет. Не надо, пожалуйста. Хагрид…

Я чувствую, как у меня немеет кожа на голове, дыбом встают волосы. Я хочу, чтобы я не знал, что ему сейчас снится. Я хочу, чтобы я мог забыть это.

Я просто надеюсь, что он не помнит об этом постоянно. У памяти есть свойство вытеснять некоторые вещи, просто из самосохранения. Я надеюсь, что эти воспоминания не мучают его, пока он бодрствует. Они приходят только, когда он спит.

Я видел это в Омуте памяти, Люциус показал мне – день рождения Драко, апрель прошлого года. Его подарок на день рождения.

Поттер распростерт на столе в кабинете директора, его руки широко растянуты и прикованы по сторонам, а ноги бессильно свисают со стола. Тело покрыто рубцами, розовыми и набухшими, некоторые из них толщиной почти в два пальца. Его уже насиловали, сперма вытекает из незакрывающегося, зияющего отверстия с каждым судорожным спазмом его живота.

Люциус стоит у высокого окна, глядя на мягкие сиреневые сумерки.

Дверь открывается, и Поттер слабым движением пытается поднять голову, открывая крепко зажмуренные глаза. Он в очках – Люциус и Драко всегда их оставляют, чтобы он мог видеть, кто именно его трахает.

Фигура, входящая в кабинет, огромна и громоздка, гораздо больше любого человека. Спутанная черная борода лежит на неестественно широкой груди.

Я вижу вспышку радости в глазах Гарри, на мгновение их наполняет безумная надежда. Он ведь думал, что Хагрид мертв - именно так говорил Темный Лорд. А затем он хмурится.

Лицо Хагрида какое угодно, но только не доброе и не дружелюбное. В его поведении, в его темных глазах есть что-то необъяснимо жестокое, когда он подходит к Гарри и встает у него между ног.

Ни одного звука не срывается с губ Гарри – как бы мало целого в нем не осталось, гордость – одна из этих вещей. Он не называет Хагрида по имени, ни о чем не спрашивает – но его взгляд такой пронзительный, такой отчаянный в очевидном усилии понять, выяснить, что происходит.

Полу-гигант улыбается. Такую улыбку никто никогда раньше не видел на лице Хагрида, и она превращает его черты в пугающую, чудовищную маску. Он хватает ноги Гарри и растягивает их в стороны.

Мальчик дрожит – захват такой жестокий, что его ноги раздвинуты просто невероятно широко. Почти настолько, чтобы порвать связки – но концентрация в его взгляде не слабеет. Я пытаюсь угадать, что он хочет прочесть на лице полу-гиганта, на что пытается надеяться. А затем понимаю. Он думает, что Хагрид под заклятием Imperius. Он надеется, что это не Хагрид так поступает, а тот, кто им командует.

Он дергает тело Гарри ближе к краю стола, так, что его прикованные запястья чуть не выворачиваются. Его ноги так широко раздвинуты, что боль должна быть достаточной, чтобы заставить кричать любого. Поттер хорошо терпит боль – но скорее, его восприятие просто притупилось.

Он молчит. Только губы у него невозможно белые, и лицо приобрело восковой цвет. Хагрид одной рукой продолжает держать его за лодыжку, а другой расстегивает свои брюки.

Я думаю, хорошо, что Гарри этого не видит. Но полагаю, он и так понимает все по звукам. Он не пытается смотреть. Его взгляд зафиксирован на потолке, а губы сжаты в тонкую линию. Хагрид любовно гладит свой член, доводя до полной твердости.

Люциус подходит ближе к столу, его палочка наготове, чтобы остановить кровотечение в случае необходимости.

Хагрид хватает Гарри по-другому, стискивая его бедра ближе к ягодицам. Широкие темные пальцы жестоко раздвигают ягодицы Гарри.

Растянутое, незакрывающееся, багровое отверстие ануса юноши кажется крошечным в сравнении с громадным членом, прицеливающимся в него. Я на мгновение закрываю глаза – только на долю секунды больше, чем это необходимо, чтобы моргнуть. Я не могу позволить себе не смотреть – Люциус наблюдает за моей реакцией.

Ему уже больно, его грудь бешено вздымается и опадает, в дыхании звучит страх и страдание. А ведь ничего еще и не начиналось. Хагрид приставляет конец члена к деформированной, ободранной дырке и толкает внутрь.

Мальчик выглядит ошеломленным, как будто получил смертельный удар. Боль, должно быть, так ужасна, что его мозг отказывается ее понимать. Его дыхание срывается на полу-всхлип. И только тело дергается, пытаясь избежать вторжения, показывая, что на самом деле происходит.

Хагрид нажимает сильнее и одновременно тянет на себя бедра Гарри с одинаковой силой, натягивая его на себя, растягивая и разрывая.

Рот Гарри полуоткрыт, и теперь оттуда вырывается слабое хриплое дыхание. Его тело выгибается, а затем одним жутким рывком Хагрид погружается до основания.

Я вижу, как Люциус взмахивает палочкой, исцеляя разрывы. Мальчик пришпилен к столу громадным телом полу-гиганта. Его ноги дрожат в захвате рук Хагрида.

Грудь Гарри трепещет. Это выглядит так, словно он даже не может кричать. С его губ срываются жалкие мяукающие звуки. Хагрид покачивается, удерживая его, на его лице выражение глубокого наслаждения. Я не знаю, видит ли это Гарри, наверное, его зрение затуманено. Но так даже лучше – если бы он мог это видеть, то утратил бы все надежды, что причина в Imperio.

Полу-гигант растягивает его ноги еще шире и вытаскивает член. Теперь мальчик кричит, но это очень слабый звук, будто он просто больше не может дышать. Его голова мотается из стороны в сторону на столе, тоненько звенят дужки очков. Я вижу, как вместе с членом Хагрида наружу вытягивается часть прямой кишки Гарри.

Затем Хагрид входит обратно, тяжело дыша, наваливаясь на мальчика. Я едва могу удержаться, чтобы не вздрогнуть, ожидая услышать тошнотворный звук вывихнутых суставов.

Но этого не происходит. Член просто появляется снова и входит опять внутрь. Гарри не кричит. Но эта тишина придает всей сцене даже более зловещий оттенок, чем ранее. Лицо мальчика выглядит пустым и каким-то ужасающе лишенным возраста. Его глаза, почти полностью черные, не зеленые, открываются и закрываются снова.

Он дышит так, будто его сердце вот-вот остановится.

Я знаю, Люциус это тоже видит - он накладывает на него еще одно заклинание, которое заставляет тело дернуться. Теперь на лице мальчика возникает обреченное, отчаявшееся выражение.

Внутрь. Наружу. Это не кажется сексом – что в этом вообще общего с сексом? Это выглядит, как будто работающая машина, вбивается в живое тело. С каждым ударом я вижу, как живот Гарри слегка вспухает, когда конец члена Хагрида подвигает его внутренности. Это длится и длится.

Я знаю, что все в целом не может продолжаться дольше часа. Возможно, прошло уже сорок минут. Хагрид рычит и наклоняется ближе.

- Да, ‘арри, - его громадная ладонь похлопывает по лицу мальчика в пародии на ласку. - Вот так вот.

В конце концов, движения бедер Хагрида убыстряются. Он дергает тело Гарри на столе вместе с собой. Левое запястье Гарри сломано и опухло и, я полагаю, правое тоже как минимум вывихнуто, но боль в руках – это наверное, последнее, что он чувствует. Он выглядит тряпичной куклой, встряхиваемой жестокими толчками.

Затем Хагрид замирает, содрогается, кончая в него мощными струями.

Глаза Гарри открыты, и он, не моргая, смотрит в потолок.

Полу-гигант остается в нем еще недолго, струи густой скользкой жидкости вытекают из ануса Гарри вокруг опадающего члена Хагрида. Затем он вытаскивает член, и Гарри почти беззвучно всхлипывает, его голос совершенно сорван.

Кажется, из него вытекло ведро спермы. Весь пол под столом покрыт ею. Белая жидкость богато разбавлена красным. Люциус снова взмахивает палочкой, просто на всякий случай.

Хагрид обходит вокруг стола, оказавшись теперь рядом с лицом Гарри.

- Понравилось, ‘арри? – спрашивает он.

Кажется, что эти простые слова ломают мальчика сильнее, чем все остальное, что полу-гигант сделал до этого. Гарри начинает дрожать, мощные конвульсии сотрясают его тело. Он извивается, пытаясь глядеть в другую сторону, но он слишком слаб, чтобы двигаться, а Хагрид хватает его за волосы и удерживает голову на месте.

- Оближи меня, - говорит он, подтягивая лицо Гарри к своему испачканному спермой и кровью члену, который внушает страх даже в мягком состоянии. Мальчик слабо, насколько позволяет ему рука Хагрида, трясет головой и сжимает губы.

Упрямый мальчишка; я почти не могу поверить, что он все еще сопротивляется. Я почти не могу вообразить, что есть еще что-то, что он отказывается делать – даже зная, какого рода наказание может последовать, даже зная, что он снова будет сломан, и в любом случае его заставят подчиниться.

- Хорошо, - неожиданно соглашается Хагрид. Он отпускает волосы Гарри – и лицо мальчика искажается от отчаяния, потому что он знает, что теперь ему не следует ждать никакого милосердия – что сейчас с ним случится что-то гораздо худшее, чем то, чего потребовал Хагрид.

Полу-гигант снова становится между его ног – и направляет член в огромный зияющий анус. Гарри хрипло кричит – но член мягкий. Хагрид хватает его ноги за лодыжки и вздергивает вверх, таз Гарри отрывается от стола. А затем начинает мочиться.

Это ужасно. Мне перехватывает горло, пока я пытаюсь справиться с подступающей тошнотой.

Мальчик кричит и корчится, пытаясь освободиться – но это тщетно, конечно. В конце концов, Хагрид бросает его ноги.

Затем он поворачивается и уходит. Я кидаю взгляд на часы. Пятьдесят восемь минут. Драко безупречно пунктуален. Он настоял на том, чтобы изображать Хагрида. Когда Хагрида казнили, он сохранил несколько волос полу-гиганта для Многосущностного Зелья.

И я знаю, как он этим наслаждался.

Какое-то время мальчик просто безжизненно лежит. Его ноги слабо дергаются, когда он пытается подтянуть их ближе к груди.

- Поттер, - шипит Люциус, наклоняясь к нему ближе. Это мягко сказанное слово заставляет все тело мальчика содрогнуться. Люциус взмахивает палочкой, и цепи расстегиваются. – Хочешь посмотреть на себя? Хочешь увидеть, каким грязным пидором ты стал?

Гарри не отвечает, его глаза крепко зажмурены, и устойчивое покачивание головой можно принять за “нет, нет”, но движения, скорее всего, непроизвольны. Когда это его желания принимали в расчет?

Люциус дергает его вверх за предплечье. На его лице гримаса отвращения, но его изящные пальцы крепко стискивают руку мальчика. Гарри задыхается от боли, когда его стаскивают на пол. Он не может стоять, но Люциус удерживает его в прямом положении.

- Взгляни – шипит он, наколдовывая перед ним зеркало.– Посмотри на себя.

Еще один взмах палочки, и глаза мальчика открываются помимо его воли.

Он смотрит в зеркало.

Его тело все покрыто черными и фиолетовыми синяками, что там едва ли есть островок незапятнанной кровоподтеками кожи. Он мокрый, грязный, и с него капает.

- Тебе нравится то, что ты видишь? – спрашивает Люциус. – Погоди, это еще не все.

Появляется еще одно зеркало. В нем Гарри может видеть свою спину, и, когда трость Люциуса раздвигает шире его ноги – свой собственный анус – эту зияющую рану, кровоточащую, пульсирующую и незакрывающуюся. Это даже не похоже на что-то человеческое. Кажется, туда можно засунуть два кулака сразу.

Люциус отпускает его руку, и он, дрожа, сползает на пол, будто лишенный костей.

- Мальчик-Который-Выжил-Чтобы-Его-Выебал-Гигант, - говорит Люциус, презрительно кривя губы. - Вот и все, на что ты годен, Поттер.

Они отправили его в больничное крыло после, и он провел там несколько дней. Темный Лорд был не особо доволен тем, что кто-то другой, кроме него вытворил нечто настолько радикальное.

Возможно, это еще одна причина, по которой Гарри был отдан мне, а не Малфоям.

Лицо Гарри становится мокрым от слез. Я неслышно сажусь на край дивана рядом с его дрожащим телом, и он не слышит, не чувствует меня. Я протягиваю руку и прикасаюсь к его лицу, убирая влажные, тяжелые волосы. Я никогда не прикасался так ни к кому в своей жизни. Это то ощущение, которое, как я привык сознавать, я никогда не испытаю. Я отвожу волосы с его лба, глажу по щеке.

Его лицо страдальчески морщится, а тело все еще сжато в защитную позу. В позу, которая никогда не сможет его ни от чего защитить. *Я* не могу защитить его. Я даже не пытаюсь.

Я прикладываю кончики пальцев к его лбу, но не касаюсь шрама. Кожа горячая и влажная. Если он проснется, то отпрянет от меня, содрогнется от одной мысли, что я его трогаю. Но он спит. Он там, в своем прошлом, с этими кошмарными вещами, которые с ним происходят, с теми, кому он доверял, и кто его предавал, - снова и снова.

Я глажу его лицо и шепчу:

- Успокойся, все хорошо, ты в безопасности.

Я лгу, и я это знаю, и он рассмеялся бы мне в лицо, если бы услышал. Но мои пальцы холодны – они всегда холодные - а это то, что ему нужно при такой лихорадке.

Его лицо немного смягчается, а через мгновение руки, судорожно охватывающие грудь, слегка ослабевают.

- Успокойся, Гарри, - говорю я.

Его имя – сейчас я осмеливаюсь назвать его так, как очень редко позволяю себе даже мысленно – и оно звучит так опьяняюще, ошеломляюще на моем языке и губах. Я не могу остановиться.

- Гарри, - я все время глажу его лицо. - Гарри.

Гримаса страдания на его лице исчезает, лоб больше не морщится, и хнычущие, мучительные вздохи стихают. Больше не видно новых ручейков слез, и его лицо высыхает, слегка мерцая в тусклом свете. Я расчесываю его волосы и шепчу его имя.

Затем он вздыхает, глубоко и почти спокойно, и напряжение вдруг оставляет его тело. Он поворачивается на бок, отвернувшись от моей руки.

Мгновение я сижу очень тихо, думая, что если я его разбудил, то увижу сейчас этот непримиримый взгляд. Но его дыхание глубокое и тихое, и он больше не шевелится.

Моя рука все еще помнит прикосновения к его мягкой коже и твердому лбу. И на мгновение мысль об этом причиняет такую боль, что приходится закрыть глаза, чтобы переждать ее. Затем я встаю и ухожу к себе в спальню.

* * *

- Я никогда не понимал, Северус, как ты можешь здесь жить. Я еще студентом ненавидел подземелья. Это было для меня очередным доказательством несправедливого отношения к нам, слизеринцам.

- Простите, мой господин, - говорю я, пропуская его в мои комнаты. В дверях я задерживаюсь, закрывая их.

- За что? Это не твоя вина, - он добродушно улыбается. – Если тебе здесь нравится, то ты вполне можешь здесь оставаться.

- Я человек привычки. Кроме того, благодаря этому мое уединение редко бывает нарушено.

Взмахом палочки я зажигаю камин. Дверь открывается – в дверном проеме стоит Поттер, на нем ни клочка одежды. Волосы все еще взъерошены после того, как он поспешно стаскивал мантию.

Мальчишка сообразителен, думаю я. Я уже собирался выдумывать какую-нибудь историю о том, почему я позволяю ему оставаться одетым, - сырой воздух подземелий должен был послужить оправданием. Часть меня ощущает облегчение, но гораздо большая часть все еще отчаянно хочет, чтобы он был как можно дальше отсюда … или чтобы я входил в свои апартаменты с кем угодно, кроме Темного Лорда. Но, конечно, у меня нет выбора.

Глаза у Поттера темные и серьезные, а его подбородок резко вздергивается вверх, когда он видит, кто пришел вместе со мной. Темный Лорд смотрит на него, открыто изучая обнаженное тело, губы кривятся в легкой улыбке.

- Что ж, Северус, я только что обнаружил, что ты дорожишь своим шансом на возмездие гораздо больше, чем уединением, - говорит он.

Тело Поттера покрыто полузажившими красными рубцами, и я надеюсь, что этого будет достаточно. Я изо всех сил стараюсь сделать так, чтобы мой голос звучал невозмутимо.

- Его присутствие не утомляет меня, мой повелитель. Фактически, как Вы можете видеть, Поттер изо всех сил пытается сделать себя настолько незаметным, насколько возможно.

Я не осмеливаюсь внести в слова интонацией дополнительный намек, но очень надеюсь, что чертов мальчишка поймет. Ну давай же, сделай что-нибудь – вздрогни от страха или рухни на колени, беззвучно умоляю я его. Он просто стоит и молчит.

- Да, да, конечно, Северус, - Темный Лорд пропускает мои слова мимо ушей, и это доказывает, что защитную нотку в них он заметил. Он подходит к неподвижному Поттеру ближе и берет со стола перо. – Хотя, должен признать, я ожидал, что увижу более заметные признаки того, как ты срываешь на нем свою злость.

Он берет руку Поттера, мальчишка не сопротивляется, его пальцы вяло лежат в руке Темного Лорда. Меня начинает подташнивать, когда я вижу, как он просовывает кончик пера под ноготь. Поттер беззвучно втягивает воздух.

- Что-то вроде этого, - говорит Темный Лорд. – Разве ты не должен хотеть сделать с ним нечто подобное?

Он поворачивает перо, и лицо Поттера бледнеет.

Теперь из-под кончика пера брызгает кровь, и на мгновение мои глаза прикованы к этому зрелищу, я с трудом могу отвести взгляд. Затем я поднимаю глаза на Темного Лорда и говорю:

- Конечно, я это делаю. Но, по правде говоря, я наслаждаюсь его унижением в равной степени, если не больше, чем его болью.

Я делаю шаг к Поттеру и бью по лицу, достаточно сильно, чтобы его голова дернулась.

- Ты что, язык проглотил, раб? Разве не знаешь, как следует встречать гостей?

Лицо Поттера бледное, в нем отражается боль – но в его глазах, когда он смотрит на Темного Лорда, пока тот держит его руку и садистски улыбается, продолжая поворачивать перо, есть нечто, нечто такое… Будто он прислушивается к чему-то, происходящему между ними, к течению магии.

Чертов идиот. Я хочу ударить его еще раз – и это только улучшит мой имидж в глазах Темного Лорда, не так ли?

- Очевидно, язык он действительно проглотил, - говорит Темный Лорд и вытаскивает перо.

- А что мне полагается говорить? – у Поттера монотонный голос – и мгновение я не верю своим ушам, неужели он действительно это говорит? Он прижимает кровоточащую руку к груди, неловко согнув ее – а затем добавляет – Может, “Спасибо, мой повелитель?”

Я не смею взглянуть на Темного Лорда, но все равно должен это сделать. Он улыбается, но в этой улыбке лед.

Черт! Поттер, чтобы ты в аду горел! Что ты делаешь?

- Твой раб что-то сказал, Северус?

Ну конечно, сказал. И я знаю, что он пытается сделать. Прекрасно знаю. До этого я никогда не испытывал ненависти к Альбусу, такой ненависти, как сейчас. Но это моя вина, это я ему рассказал… и теперь все разваливается на куски.

- Иногда он себя не контролирует, - говорю я и добавляю очень настойчиво. – Да, Поттер. Ты должен поблагодарить нашего Повелителя.

Черт тебя возьми, ты губишь не только себя, но и меня. Разве не понимаешь?

Его глаза вспыхивают зеленым ярким светом, когда он качает головой.

- О, ну да. Благодарю покорнейше.

Я даю ему пощечину, и силы удара достаточно, чтобы сбить его с ног. Он прижимает тыльную сторону ладони к кровоточащему рту, а я выхватываю палочку. Я заставлю его кричать, применю к нему Круцио – только бы он заткнулся.

- Я не оскорблял *Вас*, - говорит Поттер. И в его взгляде есть что-то настолько дикое, а слова звучат так нелепо, что у меня мелькает мысль: не потребуется больших усилий, чтобы поверить, будто он не осознает, что говорит. Я гневно рычу и взмахиваю палочкой.

Холодная длиннопалая рука Темного Лорда касается моего запястья, останавливая движение. Я заставляю себя повернуться к нему – и вижу в его глазах искры наслаждения, здесь ошибиться невозможно.

- Он прав, Северус. Единственный раз в своей жизни маленькая шлюшка права. Это касается только меня и его.

Я не могу вынести вспышку радости в глазах мальчишки.

Идиот, ты же сейчас погибнешь – ну конечно, он сделает все, чтобы погибнуть. Я это знаю. Он ну просто самый подходящий человек, чтобы сделать работу, которая, как считает Альбус, должна быть сделана – радостно принести себя в жертву во имя безопасности мира.

И все мои разговоры о его друзьях, которые окажутся в опасности – не помогли. С другой стороны, разве сейчас они в безопасности?

- Что Вы хотите сделать, мой Лорд? – осторожно спрашиваю я, пока он подходит ближе, нависая над Поттером. Что бы он ни намеревался сделать, думаю я, если он начнет, мальчишка не позволит ему остановиться, будет провоцировать его снова и снова, пока все не закончится.

- Еще не знаю, - небрежно бросает Темный Лорд, склонив набок свою красивую голову. Он выглядит практически ровесником Поттера – фактически, он выглядит гораздо лучше Поттера, потому что у того нездоровая худоба и бледность, он годами не выходил на свежий воздух. И в том, что они выглядят почти одногодками, есть что-то даже более тревожное, когда они стоят рядом. – Такого рода неповиновение требует особого наказания, разве нет?

- Он самоубийца, - беспомощно говорю я. - Он хочет умереть.

- Это можно устроить, - говорит Темный Лорд. Его длинные ногти касаются губ в задумчивом ленивом жесте.

- Он хочет, чтобы Вы его убили, мой повелитель. Неужели Вы *хотите* дать ему то, о чем он мечтает, мой повелитель?

Мне кажется, что отчаяние сочится из моих слов. Но их смысл все же постепенно проникает в его разум, и он поворачивается, смотрит на меня, его мягко очерченные брови сведены вместе.

- Позвольте мне наказать его, мой повелитель, - хрипло говорю я, ловя момент его нерешительности. - Я сделаю все, чтобы Вы нашли это достаточно забавным.

Я заставлю тебя пожалеть о твоей глупости, Поттер, мрачно думаю я. Только пожалуйста, останься в живых, чтобы я мог это сделать.

Темный Лорд смотрит на меня, обдумывая мое предложение и покусывая губу. А затем, когда я почти теряю всякую надежду, он говорит:

- Хорошо.

И делает шаг назад.

* * *

И я делаю то, что должен – и это кроваво, настолько жестоко, насколько у меня получается. Проходит совсем немного времени, прежде чем Поттер начинает кричать. Его лицо покрыто потом, а губы – кровью – но глаза, даже сквозь пелену слез, смотрят на меня обвиняюще.

И все-таки самое худшее, когда я вхожу в него, и его тело сжимается от боли в бесполезной попытке предотвратить вторжение, это то, что я *хочу* его. Мне не требуется никаких возбуждающих заклинаний. Когда я вижу его согнутое тело, голова прижата к коленям, а анус открыт для меня, я едва могу дождаться момента, когда я туда войду. И когда я вбиваю в него свой член, жестоко и быстро, это не только потому, что этого от меня ожидает Темный Лорд – но потому, что это то, чего я хочу сам.

Моя спина плавится от наслаждения, которое распространяется от точки соединения наших тел. Мой член пульсирует, стиснутый бархатистыми стенами его внутренних мышц. И когда я кончаю в него, это один из самых сильных оргазмов, которые я знал в моей слишком долгой жизни.

Поттер съеживается на полу, его ноги и лицо покрыты кровью – и Темный Лорд встает со своего места, длинные пальцы переплетены.

- Это все, конечно, замечательно, Северус, но я считаю, что беспримерно дурное поведение нуждается в более серьезном наказании. Если он так отчаянно хочет умереть, возможно, мы можем некоторым образом дать ему почувствовать вкус смерти. - Я молча смотрю на него, ожидая, что он скажет дальше. - Завтра полнолуние, и я планирую остаться здесь. Помнишь его подружку, Грейнджер? Я должен признать, что питаю большую слабость к подобного рода представлениям. Посмотрим, будет ли Мальчик-Который-Выжил так же удачлив, как и она. Спокойной ночи, Северус.

Он идет к двери, и она мягко закрывается за ним, а я поворачиваюсь к Поттеру, который пытается приподняться на локтях, глядя на меня затуманенными болью глазами.

Желание пнуть его так, чтобы услышать хруст ребер под ботинком, почти нестерпимо.

- Ты счастлив? – шиплю я, глядя на него. - Видишь, чего ты добился?

Он встречает мой взгляд – а затем что-то в нем внезапно меняется, и он шипит в ответ, почти неслышным, сорванным от криков голосом:

- Он почти… он почти сделал это. Почему Вы его остановили?

Я не могу совладать с собой. И бью его. Его голова ударяется об пол, и он не может снова подняться - но выходя из комнаты, я слышу, как он смеется.

* * *

Я запираю за собой дверь лаборатории и смотрю на полки, уставленные флакончиками с ингредиентами и пустыми котлами. Проходит достаточно много времени, прежде чем мои руки перестают трястись. Затем я зажигаю огонь и начинаю подбирать необходимые составляющие для зелья.

Я никогда не пробовал эту разновидность зелья прежде, хотя рецепт прилагался к тому, которым я пользовался - в последний раз еще три года назад. Я не думаю, что эта вариация применялась часто - опасность далеко превосходит возможную пользу.

Собственно, это зелье может с тем же успехом прикончить оборотня. Не то, чтобы меня это волновало.

Я заканчиваю варить его следующим утром. Жидкость получилась темной, тягучей и пахнет ужасно. Я наливаю ее во фляжку и иду вниз, значительно ниже уровня, на котором располагаются мои апартаменты.

- Обычная проверка. Темный Лорд заказал сегодня представление с оборотнем, - говорю я охране. – Так что мне необходимо удостовериться, что он функционирует.

Люди знают, что не стоит задавать вопросов, когда звучит имя Темного Лорда, и меня пропускают.

Я прохожу между рядов камер, большинство из них кажутся пустыми, лишь несколько съежившихся фигурок поглубже прячутся в свои лохмотья, заслышав мои шаги. Их лица грязны, волосы всклокочены, но если приглядеться, я уверен, что узнаю их. Мы раньше работали бок о бок, для Ордена и для школы. А теперь они тут, а я по другую сторону решетки.

Минерва МакГонагалл, держа спину безупречно прямо, сидит в углу своей камеры, ее взгляд следует за мной. Она до сих пор выглядит строгой, несмотря на униженность своего положения. В ее глазах застыло странное, неодобрительное выражение – как будто я один из ее учеников, который заслуживает снятия баллов с факультета. Кажется, она не в себе.

Я иду к последней клетке, и оборотень там. Он выпрямляется, увидев меня. Он выглядит больным; полнолуние близко, и его лицо даже более изможденное, чем обычно, глаза окружены глубокими тенями.

В его глазах стынет выражение неизмеримого страдания, когда он видит меня. Ведь я прихожу сюда только перед его “представлениями”, и он знает, что произойдет этой ночью.

Он пошел на это добровольно, думаю я холодно – точно так же, как я добровольно согласился со своей участью. Он позволил захватить себя в плен вместе с остальными, чтобы Темный Лорд поверил, будто Ордену пришел конец и ему никто больше не угрожает.

Но он не знал, конечно, что они будут его использовать вот так. Он не знал, что будет насиловать и убивать детей. Грейнджер не стала последней, после нее были еще двое – мальчик, который сошел с ума и умер позже, и девочка, она выжила, но была инфицирована – я думаю, Люциус приказал ее убить, потому что ее нельзя было использовать тем же образом, что и Люпина.

- Северус, – худые руки с обкусанными ногтями и разбитыми костяшками – я прямо-таки могу видеть, как он страдальчески бьет кулаками в стену – стискивают прутья, когда он подтягивается ближе. – Кто на этот раз?

- Поттер, - отвечаю я.

У меня нет времени смотреть на то, как его лицо делается полотняно-белым от шока. Я вынимаю фляжку и сую ее ему.

- Выпей это. Сейчас же.

- Что это?

- Wolfsbane.

Он хмурится.

- Слишком поздно. Оно не сработает…

- Это другая формула, - шиплю я, - концентрат. Оно выжжет дыру в твоем желудке, но - сработает.

Люпин подносит фляжку к губам, больше не задавая вопросов. Я вижу, как движется его гортань, когда он пытается проглотить зелье. Думаю, жжение началось уже у него во рту.

Фляжка падает, стукнув об пол, а он прижимает руки к груди.

Он падает, сначала на колени, а затем складывается вдвое, сжавшись в тугой комок – и я вижу, как его тело содрогается в жутких спазмах, но он не издает ни звука. Я смотрю на фляжку, лежащую на полу. Она слишком далеко, чтобы дотянуться. Мне нельзя использовать магию здесь, но я полагаю, другого способа нет.

Затем Люпин поднимается, медленно выпрямляясь, и его дрожащая рука протягивает мне фляжку.

На его губах я вижу кровь, и глаза кажутся огромными, с черными зрачками, плавающими в желтой радужке. Он смотрит на меня так, как будто не верит, что до сих пор жив.

И внезапно я понимаю: я могу его отравить – и он примет яд точно так же, без колебаний.

- Спасибо, - шепчет он.

- Поттер очень важен для нашей борьбы, - говорю я тихо. Что ж, он не знает о теориях Альбуса, верно? – Ты должен будешь вести себя так, как будто ты зверь. Никто не должен ничего заподозрить. Но если ты хотя бы поцарапаешь его…

- Я знаю, - шепчет он. - Разве ты не знаешь, он - это все, что у меня осталось?

* * *

Мальчишка напуган. Он скрывает это настолько старательно, насколько может. Но в молчании, провожая его на место, я слышу, как неровно его дыхание.

Я мог бы сказать, что, по крайней мере, его жизнь вне опасности, или что он не будет инфицирован – хотя и нет способа избавить его от остального. Но сперва я был очень зол на него за то, что он пытался сделать, за то, что он почти погубил все мои усилия сохранить ему жизнь. А позже говорить о чем-то в этом роде было уже небезопасно.

Поэтому он идет рядом со мной, не зная, выживет сегодня ночью или нет.

Комната полна народа. Все здесь, но тот, кого я вижу первым и от кого почти не могу отвести взгляд – это мальчишка Уизли, он стоит рядом с прутьями, разделяющими комнату на “безопасную” и “опасную” зоны. Его обычно невыразительные голубые глаза сейчас кажутся почти черными из-за неестественно расширенных зрачков.

- Северус, - говорит Темный Лорд, улыбаясь. - Иди сюда, садись со мной.

Я кидаю взгляд на середину комнаты.

- Мне сначала нужно…

- Просто отдай это ему. Я совершенно уверен, что он способен намазать себя сам.

Я бросаю еще один взгляд на каменный алтарь и вижу, что к нему не прикреплены цепи.

- Все в порядке, - говорит Темный Лорд, его улыбка по-мальчишески очаровательна. - Нет необходимости его приковывать. Посмотрим, что возьмет верх – его желание умереть или инстинкт самосохранения.

На мгновение я просто теряю дар речи. Кулаки конвульсивно сжимаются, и я рад, что мантия достаточно просторная, чтобы скрыть это.

Затем Поттер поворачивается ко мне, снимает очки и передает их мне.

Я убираю их, чуть ли не силой заставляя себя двигаться, вытаскиваю флакончик с маслом и вкладываю в ладонь Поттера.

Его рука сжимает стеклянную бутылочку, и он проходит за ограду.

- Питер, друг мой, следи за своим рабом, а то он может перепрыгнуть через ограду, - бросает Темный Лорд, и я чувствую, как меня охватывает дрожь. Он даже не смотрел на Петтигрю все это время, как он мог заметить? Хвост раздраженно крякает и дергает за поводок, оттаскивая Уизли от прутьев решетки.

Драко хихикает, а его рука, не прекращая движения, вжимает лицо Лонгботтома глубже и глубже себе в промежность.

Я сажусь рядом с Темным Лордом, спокойно складываю руки на коленях и смотрю, как Поттер сражается с пригоршней масла, намазывая им себя.

- Мне кажется, он передумал умирать, - замечает Темный Лорд. - Посмотри, как усердно старается.

Все это время моим самым худшим страхом, тем, в котором я не хотел признаваться – оставалась мысль, что мальчишка может сделать что-нибудь беспримерно глупое, что он на самом деле попытается совершить самоубийство. Но я полагаю, он думает о своей полезности – умереть, прихватив вместе с собой Темного Лорда – это одно, а умереть просто так… он не может позволить себе этого.

Он смотрит вверх на открытый потолок, как будто пытается увидеть, сколько осталось времени до восхода луны – а затем вскарабкивается на алтарь и ждет, обхватив руками колени.

Идея Темного Лорда великолепна в своей жестокости. В некотором отношении гораздо проще отказаться от контроля – быть прикованным, неподвижным, неспособным ничего сделать. А ждать вот так, подчиниться, не пытаясь бежать или сопротивляться – я не знаю, насколько это возможно.

Затем ограда поднимается, и внутрь заводят Люпина. На мгновение - после того, как он трансформируется, а Гарри откидывается на спину на алтаре, раздвинув ноги в стороны и придерживая их под коленями – я отвожу взгляд. Я не могу смотреть.

Момент моей слабости длится всего долю секунды, мое самообладание возвращается почти немедленно. Но когда я принимаю обычную позу, то замечаю странный взгляд Драко, лениво пробегающего пальцами по волосам Лонгботтома.

Я смотрю в центр комнаты и больше не отвожу глаз.

По крайней мере, ночь коротка.

Луна начинает садиться, пока Люпин все еще *внутри* Гарри - и вот он отрывается, завыв от боли, а потом корчится на земле, меняясь. Он заглушает стоны, превращаясь в человека, лежит, дрожа, у основания алтаря.

Я вижу, как он пытается приподняться, чтобы увидеть, все ли в порядке с Гарри, но охрана утаскивает его прочь из комнаты.

Охранные заклинания сняты, но я медлю, заставляю себя оставаться на месте, обмениваясь парой слов с моими уходящими коллегами. Слышу возгласы разочарования из-за того, что ничего не случилось – ничего *больше* не случилось. Но женщины выглядят раскрасневшимися, а мужчины возбужденными. Петтигрю дергает своего раба за собой; Уизли с искаженным лицом до последнего пристально всматривается в центр комнаты.

Я чувствую что-то непонятное во взгляде Драко, когда он смотрит на меня – но у меня и в самом деле нет ни сил, ни желания пытаться отгадать, что он думает в этот момент. Он ненавидит меня за то, что я забрал у него Поттера, за то, что ему пришлось уступить – и что? Я вполне могу жить с этим.

В конце концов, мне позволено идти – и этот момент исполнен облегчения и страха. Это мгновение, когда я могу забрать мальчика отсюда, и знаю, что некоторое время, пусть даже недолго, никто не причинит ему боли. Что будут только он и я, и возможно, я даже смогу обмануть себя и поверить, что на самом деле могу защитить его.

Дыхание Поттера громкое, прерывистое. Он все еще удерживает ноги широко расставленными, хотя в этом больше нет нужды – и это зрелище по какой-то причине оказывает на меня гораздо худшее воздействие, чем все остальное.

Он выглядит потрясенным - что-то сломано в нем, и он не может вернуть самоконтроль, у него нет сил даже попытаться это сделать.

- Поттер, - говорю я – и когда он не реагирует, вздыхаю и наклоняюсь к нему. Его пальцы очень холодные, несмотря на то, что ночь довольно теплая, и они так сильно сжаты - ногти впились в кожу бедер - что я боюсь сломать тонкие косточки, разжимая их.

Как только я расцепляю его руки, он падает с алтаря на пол, свернувшись в такой тугой клубок, что мышцы кажутся деревянными. Я опять вздыхаю и набрасываю на него свой плащ. Я надеюсь, что никто на нас не смотрит, все слишком утомлены, чтобы задержаться дольше – на самом деле, у меня просто нет другого выхода, если я хочу забрать его отсюда.

- Поттер. Все закончено. Ты можешь идти? Ты ведь не хочешь, чтобы я применил к тебе Mobilicorpus, верно?

Кажется, некоторые из моих слов доходят до него. Его черная голова со слипшимися от масла волосами слегка шевелится, когда он кивает.

Я не могу снять с него плащ, когда он встает и ужасно медленно идет за мной. Я просто думаю, что если кто-нибудь увидит и начнет задавать вопросы, отвечу, что не хочу, чтобы мой раб простыл. Но все, должно быть, к этому времени уже спят. Начинается новый день, слепящее солнце льет свет сквозь окна в коридорах Хогвартса.

В своих комнатах я снова с ним заговариваю.

- Иди в ванную, Поттер. Тебе надо вымыться, чтобы я мог проверить, были ли …

- Не было, - говорит он невыразительным – почти нормальным голосом. Его руки под плащом обхватывают тело - как будто на самом деле он хочет закрыть лицо, но знает, что ему этого не позволено. Затем плащ падает на пол, и он идет в ванную.

Он пережил это, думаю я. Там, на алтаре, он так трясся, паниковал, был сломлен – а теперь его самообладание снова вернулось, его плечи распрямились как обычно, голова слегка склонена. Как всегда. Я следую за ним взглядом. О, нет – он не пережил это. Он похоронил воспоминания глубоко внутри себя, как делает это со всем случившимся, с тем, что Драко-Хагрид сделал с ним, с тем, что Темный Лорд и я с ним сделали. Все это там – и я не думаю, что это когда-нибудь оттуда уйдет.

Он выживает снова и снова. Но я не в силах удержаться от мысли о том, что придет день, когда все окажется для него слишком.

Я слышу, как он открывает воду, и вхожу внутрь, он на меня не смотрит, стоит под душем. Вода обтекает его смазанные маслом лицо и волосы, соскальзывая с них – масло слишком жирное, чтобы его можно было так просто смыть. Его ресницы трепещут под падающими на них каплями воды.

А затем… Я не знаю, что со мной случилось – почему я стою так близко, и его лицо оказывается у меня в руках, мои пальцы вплетаются в его скользкие, терпко пахнущие волосы – и я его целую, покрываю поцелуями все его лицо, ощущая горький вкус масла на губах.

Мое дыхание громкое и прерывистое, будто мне не хватает воздуха – и поцелуи беспорядочны: губы, нос, подбородок, лоб. Как будто я пытаюсь получить как можно больше за минимальное время. Мои руки мнут его волосы, ладони баюкают голову.

И действительно, времени очень мало, всего через пару секунд я понимаю, что делаю, и силой возвращаю контроль над собой, и отрываюсь от него, отпускаю его волосы, его лицо. У него потерянный, недоуменный взгляд – глаза влажно блестят, и я чувствую резкую горечь секрета волчицы у себя на языке.

Он смотрит на меня, в его близоруких глазах застыло смутное, затуманенное выражение. Я делаю шаг назад от ванны, обхватываю себя руками – будто защищая себя. Словно этот жест поможет мне перестать к нему прикасаться.

- Прости, - говорю я. Мерлин, это слово - я не знал, сумею ли когда-нибудь сказать его ему. Я хотел произнести это так много раз - а сейчас это вылетело прежде, чем я смог остановить себя. - Прости меня, прости…

Мерлин, Мерлин, какие тут могут быть объяснения? Я себя выдал. Теперь он знает. Он знает, что я его хочу. Все мои действия, все мои попытки заставить его чувствовать себя в безопасности со мной – все это впустую. Я всего лишь еще один, кто вожделеет его тело.

Я резко отворачиваюсь и иду к двери.

- Заканчивай мыться, - говорю я.

Позже он молча стоит передо мной, а я проверяю его тело на наличие укусов. Там есть несколько синяков, которые он поставил себе сам, и те, что оставил Люпин. На его спине я вижу длинные красные царапины.

- Это от камня, - говорит он, - он не слишком мягкий.

Я киваю, хотя он не может меня видеть, и провожу палочкой, исцеляя его.

- Ты можешь отправляться в постель, - говорю я. В такое время все, как правило, уже встают, но я не думаю, что кого-то будет волновать, если он не будет соблюдать правильный режим.

Я жду минут сорок пять. Я не знаю, заснул он или еще нет – он лежит очень тихо, даже не повернулся ни разу с тех пор, как лег в постель, туго обернувшись одеялом, как в кокон.

В любом случае, я ухожу. Сонная охрана, глазевшая на представление, пускает меня к камерам без вопросов.

Люпин лежит на полу клетки, и с первого взгляда я вижу, как ему плохо. Он практически серый, его глаза окружены громадными черными кругами, из-за чего кажется, будто на нем черные очки. И подходя ближе, я слышу, как он заходится в кашле, брызгая кровью. На его подбородке я тоже вижу засохшую кровь.

Его запавшие глаза с неестественно расширенными зрачками смотрят на меня, когда я подхожу, – со страхом и надеждой. Это не те эмоции, которые ему следует испытывать, ему следует на меня смотреть с ненавистью - за то, что я хладнокровно отравил его, за то, что я сделаю это снова, если потребуется.

За то, что я заставил его пройти через весь случившийся кошмар, каждую секунду понимая, что он делает с сыном своего друга, с мальчиком, которого он любит.

- Он в порядке? - шепчет он хриплым, надломленным голосом.

- Да, - отвечаю я. - В порядке. Вот, это для тебя.

Я вытаскиваю из кармана флакончик – когда он его видит, на мгновение в его глазах высвечивается такое отчаяние, такое *разочарование*.

Я сажусь на корточки и протягиваю ему флакон, он берет его окровавленной рукой и подносит его ко рту. Зелье густое и белое, и он с усилием пытается проглотить его. Затем его голова обессилено падает на пол.

Как ни странно, но мне снова хочется попросить о прощении. За то, что я вылечил его, за то, что не позволил умереть. Но он… он сам несет за это ответственность. В точности, как и я. Мы оба это знаем. Мы оба солдаты в этой войне, и мы не можем умереть бесцельно, не принеся хоть какой-нибудь пользы.

Я забираю флакон из его обмякших пальцев и встаю. Люпин дрожит, свернувшись на полу, его глаза закрыты. Ресницы у него влажные. И я ухожу прежде, чем вижу, как он плачет.

* * *

Мне следовало это предвидеть. Это все моя вина. Когда Драко посмотрел на меня тогда, в ночь полнолуния - когда я вздрогнул и отвел взгляд, всего на мгновение – мне следовало это предвидеть. Это было слабостью, мне ни в коем случае нельзя было ее допускать; ничтожное облегчение, которое я получил тогда – теперь оно обернулось огромными проблемами.

Я понимаю это во время ужина в Большом Зале, когда Темный Лорд поворачивается ко мне, и я вижу, как сквозь снисходительность в его глазах просвечивает нечто острое и пытливое.

- Ты слышал, Северус? Драко говорит очень интересные вещи о тебе и о твоем рабе. Что ты слишком с ним нежничаешь. Что твоя привязанность к нему делает тебя уязвимым.

У меня чудовищное ощущение дежа вю. Однажды такое уже было. Обвинения Малфоев и необходимость их опровергнуть. Любой ценой. Пожалуйста, пожалуйста, не дай этому произойти снова.

Но я знаю, что это уже произошло.

В его голосе нет гнева, лишь изучающие, пытливые нотки – но Мерлин помоги мне. Я выпрямляюсь, отбрасываю салфетку с выражением отвращения на лице. Это правильно. Я могу позволить себе быть слегка возмущенным. Я на стороне Лорда уже больше трех лет после его возрождения и никогда не давал ему оснований во мне сомневаться.

- Чепуха, мой повелитель!

- Да, конечно, я тоже так думаю, - перебивает меня Темный Лорд. Кажется, он даже пытается меня успокоить. – Мы все знаем, что восприятие малыша Драко некоторым образом затуманено завистью, - он обводит всех взглядом, как будто в ожидании поддержки, и окружающие раболепно хихикают. Впрочем, Люциус обрадованным не выглядит. - И все же...

Все же. Я не хочу, чтобы это случилось, я хочу, чтобы все закончилось, раз и навсегда. В горле поднимается желчь; я усилием подавляю тошноту. И все же. Снова. Ему снова нужны доказательства. Доказательства моей верности. Моей ненависти к Поттеру. Доказательства того, что я - правильный выбор, чтобы сделать жизнь Мальчика-Который-Выжил невыносимой.

Это когда-нибудь прекратится?

Я не смотрю на Поттера - он сидит на полу у моего кресла - не проявляя ни малейшего интереса. Понимает ли он, что случилось, знает ли, чего ожидать? Я не знаю, замерли ли его плечи от напряжения, стал ли снова его взгляд отстраненным, безучастным – будто он ускользнул в место, где никто не может его коснуться; даже Темный Лорд. Даже я.

- Тот факт, что ты не включил своего раба в сегодняшнее представление, дает некоторую пищу для размышлений, Северус, - говорит Нарцисса, взмахивая ресницами.

- Прошу прощения, - отвечаю я резко. - Я думал, что твои рабы уже заняли всю сцену.

Порочность происходящего на самом деле тошнотворна. Их заставляют совокупляться, пока хозяева едят, едва глядя на них. Эта девочка, Уизли, выгибается, когда Томас входит в нее, его ладони скользят по ее грудям. Она беременна, я вижу пока еще слабо выраженную выпуклость ее живота – интересно, известно ли, кто отец. Мальчик прикасается к ней нежно, почти благоговейно.

Ее брат стоит на коленях, его ноги широко раздвинуты, и он ласкает себя, но на его лице выражение, которое далеко от удовольствия. Рядом с ним младший Криви – сколько ему? Пятнадцать? Он издает короткие, приглушенные звуки каждый раз, когда его брат входит в него, толкая его вперед, еще глубже на член Лонгботтома у него во рту.

Единственная вина братьев в том, что старший когда-то так открыто восхищался Поттером, постоянно снимал его на камеру - тогда, целую вечность назад. Конечно, за такое преступление им пришлось заплатить.

Кто-нибудь вне Хогвартса хоть знает, что происходит здесь с этими детьми? Уизли – их же так много. Я не знаю, что теперь с близнецами, они пропали после того, как мы захватили Хогвартс. Но они хотя бы представляют, что случилось с младшими? Уизли – члены Ордена. Если они знают, то почему ничего не делают?

Я осторожно разжимаю под столом кулаки.

- Ты же знаешь, что я нахожу эти оргии в стиле “ах, какой я римлянин” безвкусными, Нарцисса.

Это звучит чуть резковато, и немного запоздало я понимаю, что это как пощечина для тех, кто наслаждается зрелищем. Но Темный Лорд не выглядит разозленным. Кажется, он позабавлен.

- Тогда, вероятно, ты покажешь нам, что ты считаешь “представлением со вкусом”, Северус?

Я знал, что все закончится этим. Теперь выхода нет.

И я даже не могу позволить себе подумать, как мне жаль, даже не могу позволить себе кинуть на мальчика взгляда. Мне нужно полностью сфокусироваться на том, что я должен сделать. Слабость погубит нас обоих; мне нужна вся моя сила, чтобы пройти через то, что я должен сделать.

Мне так сдавило грудь, что я почти не могу дышать.

- С удовольствием, мой повелитель, - бормочу я.

Я медленно встаю и поднимаю Поттера за предплечье бесстрастным и обезличенным жестом. Я не могу позволить себе нерешительность. Я не могу позволить себе никаких чувств. Я веду его в центр Зала и окидываю взглядом с головы до ног.

Что еще я могу с ним сделать? Что еще не сделано с ним? И это должно быть настолько ужасно, чтобы Темный Лорд остался доволен. Как еще можно осквернить его тело, как использовать, как сломать, чтобы развлечь окружающих?

Темный Лорд с интересом смотрит на меня.

И внезапно я понимаю, чего он от меня хочет – как будто могу читать его мысли. И это не еще одно изнасилование, не еще одно избиение.

Я запускаю руку в нагрудный карман мантии и достаю палочку Гарри.

Я вижу, как на одно мгновение меняется выражение глаз мальчика. Он все прекрасно понимает – ему уже причинили так много боли, что он сразу же думает о наихудшем варианте. Но спохватывается, сильно прикусывает губу – и восстанавливает защитную стену за своим взглядом. Отсекая меня. Отметая все, что я могу сделать – прочь.

- Подержите его, – я киваю двум Пожирателям Смерти – Он может отреагировать на это неразумно.

Они хватают его за руки и заворачивают их за спину – хотя я знаю, что он не будет сопротивляться, он ничего не сделает. Возможно, было бы лучше, если бы он попытался.

Я держу его палочку в руках, так, чтобы все видели – на мгновение мои глаза встречаются со взглядом Темного Лорда, и я вижу в нем одобрение, вижу удовлетворение.

Он боится, внезапно осознаю я. Он боится этой палочки, которая однажды поразила его, там, на кладбище. Он хочет, чтобы она была уничтожена. Но он слишком горд, чтобы признать это.

Возможно, думаю я беспомощно, если бы он понял, что Гарри больше не будет представлять для него угрозы, он... он оставил бы его в покое. Это всего лишь мысль, за которую я должен цепляться. Палочка ломается в моих пальцах.

Гарри дергается. И почему я думал, что было бы лучше, если бы он каким-то образом проявил свои чувства? Теперь, когда он бьется в руках тех, кто его держит, я почти не могу этого вынести. Его руки выкручены за спиной, плечи вывернуты под совершенно невероятным углом, а его взгляд не отрывается от моих рук. Он молчит.

Я еще раз ломаю палочку, этот звук оглушает. А затем еще раз. Кусочки все еще соединены, их держит перо внутри. Я роняю ее на пол и направляю свою палочку.

Я зажигаю огонь, он медленный и слабый, и проходит несколько минут, прежде чем он охватывает сломанные кусочки. Поттер перестает сопротивляться и стоит, глядя на это, отблески пламени отражаются в его очках.

Я взмахиваю палочкой, когда не остается ничего, кроме пепла.

- Можете отпустить его.

* * *

Он неловко прижимает левую руку к груди, пока идет следом за мной в мои апартаменты. Они не церемонились с ним, когда держали. Но это не имеет значения. Ничто не имеет значения. То, что я сегодня разрушил - это гораздо хуже всего остального, что было сделано с его телом.

Даже насилуя его вместе с Темным Лордом, думаю, я не причинил ему такого ущерба, как сейчас.

Я с ним не разговариваю. Мне нечего сказать, а мысль о том, что его передернет от звука моего голоса, просто невыносима. Кажется, я мечтал о том, что он, может быть, когда-нибудь сумеет простить меня. До отвращения глупо, не правда ли?

И неважно, что это был приказ Темного Лорда, ведь это мои пальцы сломали его палочку. Это мой мозг породил эту идею.

Я думал, что смогу контролировать ущерб, который ему причиняется – вот, почему я все это начал. Какая ирония… Разве кто-нибудь другой причинил ему подобную боль?

Я сижу на кровати, пока он моется. И притворяюсь, будто читаю – беспомощная, никудышная игра, которой я не могу никого обмануть. Но, возможно, он думает, что я на подобное вполне способен, что я такой и есть, бессердечный… разве не таким я всегда стремился быть?

Может, ему вообще безразлично, что я делаю.

Он возвращается в свою комнату и ложится на диван лицом к стене. Я жду. Жду, когда он заснет. Он заснул бы быстрее, если бы я мог дать ему какое-нибудь зелье – но я не могу заставить себя подойти к нему, произнести его имя. Буду ли я когда-нибудь способен думать о чем-то другом, кроме слабого пламени на полу в Большом Зале? Будет ли он когда-нибудь способен увидеть что-то другое, глядя на меня?

У меня болит голова. И душа тоже. Как банально. Я всегда думал, что это дурное клише. Но я именно так себя и чувствую.

Я не знаю, сколько прошло времени, два часа или три. Он не шевелится. Он, должно быть, уже спит, я уверен. Я встаю и иду в лабораторию.

Прошла почти неделя с тех пор, как я был здесь в последний раз. Было время, в начале того периода, который я называю “последней эрой Хогвартса”, когда работа с зельями помогала мне чувствовать себя лучше; заставляла меня забыть, порой даже на несколько часов, чем я должен заниматься днем. Это давно уже перестало помогать. Я тупо смотрю на полки, уставленные флакончиками и жестянками. Здесь довольно холодно, не так ли? Но мысль о том, чтобы затопить очаг, вызывает у меня тошноту.

Мне надо взять себя в руки. Что со мной происходит?

Я чувствую, как мои губы изгибаются в язвительной улыбке, и я обхватываю себя руками. Руки и занавес волос - совсем недостаточно, чтобы почувствовать себя защищенным.

Котел, в котором я варил “новейшее, усовершенствованное” зелье для Люпина, все еще на очаге, хотя и давно потухшем. На дне густая, почти черная жидкость, на вид очень едкая. Как это беспечно с моей стороны - оставить здесь все неубранным. Если кто-нибудь найдет это, могут возникнуть ненужные вопросы. А с другой стороны, если кто-то войдет сюда без моего разрешения, к тому времени это уже не будет иметь никакого значения, потому что, в любом случае, я уже буду по уши в проблемах.

Я смотрю на черную жидкость. На дне осадок, переливающийся, как ртуть. Я беру ковшик и зачерпываю.

Это чистейшее безумие, я не знаю, что делаю. Я не оборотень, мне это не нужно… я понимаю это с потрясающей четкостью, пока подношу ковш к губам. От едкого запаха перехватывает дыхание, глаза начинают слезиться. Я делаю глоток, а потом пью, пока ковшик не пустеет.

Ты идиот, Северус. Это так глупо.

Я вспоминаю о книге, которую однажды прочел, о способах, которыми люди кончают с собой. Глотают ключи, вдыхают иглы, сами себя кастрируют. И когда ударяет дикая боль, ко мне приходит мысль, что я могу понять их. Иногда бывают вещи, которые тебе просто необходимо сделать. Просто не можешь удержаться.

Мерлин… Мерлин, как Люпин это смог выдержать? Как смог прожить почти двадцать четыре часа – если *это* хоть отчасти похоже на то, что он чувствовал? Я судорожно пытаюсь ухватиться за край стола, но он ускользает от меня, пол плывет под ногами. Я падаю, прижав руки к животу, где непрекращающаяся боль прожигает дыру. Котел падает следом за мной.

Жжет и жжет, и я чувствую, как кислота пожирает мои внутренности, и на мгновение перспектива смерти, в которой я отказал Люпину, выглядит в моих глазах необычайно соблазнительной.

Затем дверь распахивается, и там стоит мальчишка, зеленые глаза гневно сверкают. Я беспомощно смотрю на него с пола.

Что он тут делает? Ему не следовало приходить сюда, я не разрешаю ему, он не должен видеть меня в таком состоянии, в такой личный момент, знаете, иногда мне необходимо…

Он стоит прямо надо мной, его лицо искажает ярость, когда он шипит мне в лицо:

- Ублюдок гребаный, что ты принял?

О, Мерлин, нет, это не то, что он думает, я не пытаюсь совершить самоубийство. Если бы я хотел это сделать – я был бы уже мертв. Он сжимает кулаки в дюйме от моих плеч, как будто хотел схватить меня и встряхнуть, но так и не сделал этого.

- Как ты посмел? – шепчет он. – Где противоядие?

На самом деле это хорошо, что он здесь. Потому что я не в состоянии дотянуться до зелья сам. Я показываю рукой на полку.

- Белое… вон там…

Он хватает флакон, двигаясь невероятно быстро – или это мое сознание работает в прерывистом режиме; потому что следующее, что я осознаю, это он, стоящий на коленях рядом со мной и прижимающий флакон к моим губам. Я чувствую, что вместе с зельем в рот попала прядь волос, но не осмеливаюсь ее убрать. Я просто глотаю – и чувствую захват его пальцев, потрясающе сильных, на тыльной стороне шеи.

Когда флакон пустеет, он отпускает меня. Я соскальзываю на пол, чувствуя, как жжение медленно проходит. Поднимаю руку и убираю надоедливую прядь.

Поттер стоит и смотрит на меня, на его лице отвращение.

- Это не то, что ты думаешь, - говорю я. - Я не пытался…

- Мне без разницы, - его лицо становится замкнутым. И меня вдруг осеняет. Он пытался меня спасти. Он спасал меня. Но почему? Разве он не обрадовался бы, увидев, как я умираю? Я не думаю, что он здесь из-за того, что ему стало бы хуже без меня. Не похоже, что у него вообще есть инстинкт самосохранения. Я смотрю на него, чувствуя себя слишком слабым, чтобы сделать попытку подняться.

Затем он делает шаг вперед и поднимает мою палочку с пола. Я непроизвольно дергаюсь. Но… что бы он ни сделал, я ему это позволю.

- Думаешь, что я могу тебя убить, - говорит он, и я слышу в его голосе жестокую нотку. – Но я не стану. Ты будешь жить. Как я живу.

Его лицо искажается.

- Я говорил тебе, Поттер, - продолжаю я, - я не пытался…

- Mobilicorpus, - произносит он. Мое тело рывком взмывает вверх. Мерлин, как же я ненавижу это заклинание.

- Отпусти меня, - ровно говорю я. Он смотрит на меня мгновение, палочка подрагивает в его руке, а затем говорит:

- Да. Сэр.

Я приземляюсь на ноги и хватаюсь за угол стола. Он смотрит на палочку в своей руке. Да, верно, он может использовать палочку другого человека. Она, возможно, будет не так хороша, как его собственная, но магия, которая соединяла их с той, единственной – ушла навсегда.

- Не думай, что я никогда не задумывался об этом, - продолжает он. – О том… чтобы покончить со всем. Даже до того, как ты сказал мне о… о том, что этого от меня ждут. Иногда я представлял себе… я мог бы просто откусить очередной гребаный член, который они пихают мне в рот, - просто, чтобы забрать с собой одного из этих ублюдков. Ты знаешь, почему я этого не сделал? Почему я никогда не пытался убить себя, тем или иным способом?

Я не отвечаю, и он, видимо, не ждет моего ответа.

- Потому что все ждали, что я это сделаю, - говорит он. - Потому что они сделали все, чтобы заставить меня. Потому что не делать этого - было единственным, в чем я мог быть сильнее их. Единственное, в чем у меня был выбор.

Он смотрит на меня, кладет палочку на стол в паре дюймов от моей руки и отворачивается. Его острые лопатки исполосованы припухшими незалеченными рубцами, которые оставил я.

Я не хочу, чтобы он уходил. Даже если он меня ненавидит, даже если между нами нет ничего, кроме предательства и вины – я не хочу, чтобы он уходил.

Затем он оглядывается и говорит очень, очень тихо:

- Вы дали Ремусу Wolfsbane, верно? - Я молча смотрю на него, и он продолжает. – Его глаза. Они были человеческими. Я заметил. Как вам это…

- Другая формула, - слабо отвечаю я. – Очень токсичная. Он сейчас в порядке, - хрипло добавляю я.

Он бросает взгляд на перевернутый котел на полу и на флакон с противоядием. Я взмахом палочки убираю остатки зелья с пола. Поттер выходит, а я, собрав все свои силы, следую за ним.

Я накладываю охранные заклинания на дверь лаборатории - это то, чем мне не следовало пренебрегать сегодня ночью – и когда я захожу в его комнату, то Поттера на диване нет. Я иду в спальню, и он там, лежит на самом краю моей постели, лицом от меня. Его очки на прикроватной тумбочке. Глаза закрыты.

Я тихо подхожу к своему краю и ложусь.

- Спокойной ночи, - говорю я. В темноте слышно его мерное, успокаивающее дыхание, звук, который я слушаю до тех пор, пока не засыпаю.

* * *

Этой ночью мне снится зеркало Еиналеж. Я вижу – все они там: высокие и взрослые, на несколько лет старше, чем сейчас. Они хорошо одеты – в вечерних мантиях, а некоторые в униформе - колдомедиков и авроров. Они беседуют между собой, в руках чашки с хогвартским пуншем. Большой Зал украшен в дурацкой, яркой манере, как это любил Альбус – много желтого, зеленого, красного и синего.

Это похоже на встречу выпускников, думаю я в своем сне.

Да, похоже, десятилетие выпуска или что-то в этом роде. Их черты с возрастом стали более определенными – но в их лицах есть что-то общее. Они выглядят счастливыми. Здоровыми. Уверенными в себе. Там Поттер, рядом с ним девушка, ее лица я не вижу, и Уизли, беседующий с Лонгботтомом… и Грейнджер, она улыбается своему собеседнику. Затем поворачивается и весело машет мне рукой.

Они все живы. И не страдают.

Я знаю, что это всего лишь зеркало, я знаю, что это ложь – но когда я вижу их такими, меня переполняет счастье, и когда я просыпаюсь, это чувство все еще греет меня. Вера, что каким-то образом, хоть в каком-то отношении, все будет в порядке.

Поттер у меня в постели, совсем рядом – он не касается меня. Между нами добрых десять дюймов, он обнимает подушку – но каким-то образом я чувствую тепло его тела.

Он свернулся, как кот, почти полностью зарывшись под одеяло, на виду только макушка с взъерошенными волосами и ладонь под его щекой. Дыхание слегка хриплое, как будто у него заложен нос, но это почему-то успокаивает меня. Я хочу оставаться здесь вечно, просто быть в этой комнате, и чтобы он спал в моей постели, и ничего больше.

Я так страстно хочу продлить это мгновение, что даже не смотрю на него, чтобы случайно не разбудить. Но он уже шевелится, сонно вздыхает и подтягивает колени к груди.

Когда его ресницы поднимаются, и он смотрит на меня, я вижу, какие у него невероятно зеленые, затуманенные сейчас сном глаза. Взгляд слегка размыт, но он не тянется за очками, хотя обычно это первое, что он делает после того, как проснется.

Я смотрю на него, не говоря ни слова – просто не знаю, что сказать. Он снова громко вздыхает.

- Почему вы не прикасаетесь ко мне? – спрашивает он хриплым, сонным голосом. Я стискиваю зубы, потрясенный и испуганный – и мне почему-то больно, хотя причин для этого нет. Я не могу ждать от него ничего другого.

Это до странности смущает - смотреть на него, зная, что мое лицо для него сейчас – просто размытое пятно. И почему он не отводит глаз, если все равно ничего не видит?

- Несмотря на твое высокое мнение о привлекательности собственного тела, Поттер, - обретаю я, наконец, дар речи, - я вполне в состоянии держать руки подальше от тебя в это безбожно раннее время.

Он слегка хмурится, что-то в его лице меняется, затем он качает головой.

- Я не об этом. Я имею в виду… как в тот раз, когда я спал.

- Я не понимаю, о чем ты говоришь.

- Я знаю, что это были вы, - говорит он. – Никто другой не мог. Вы гладили мои волосы. Никто не прикасался ко мне так… никто никогда так меня не трогал. Почему вы сейчас не хотите?

Печаль накрывает меня душным облаком, мешая дышать, она пересиливает желание сделать то, о чем он говорит. Мои пальцы дрожат от желания прикоснуться к нему. Но я не могу. Я не приму от него больше ничего. Он не знает, что предлагает. Он так привык к боли, что любое прикосновение, которое просто не причинит ему страданий, может показаться желанным.

Я не воспользуюсь ситуацией. Даже если он не отдает себе в этом отчета, я-то прекрасно все понимаю.

- Пора вставать, Поттер, - говорю я и поднимаюсь с постели. И когда щелчком пальцев я приказываю подать завтрак, он перекатывается на край кровати и тянется к очкам.

- Как хотите, - бормочет он под нос.

Когда приносят завтрак, я уже одет, а он все еще в постели. В моей постели. На его обнаженной груди я сейчас не вижу рубцов и ловлю себя на том, что разглядываю ее.

Скоро мне придется снова наказать его.

Как бы я хотел однажды увидеть это тело без следов побоев на нем.

Он наливает себе какао, я знаю, что ему какао нравится гораздо больше, чем кофе. Стекла очков запотевают, когда он подносит чашку к губам.

Я внезапно сажусь на кровать и наливаю кофе для себя, пробормотав:

- Я тоже могу позавтракать.

Он даже не смотрит на меня, но что-то в его позе, как мне кажется, говорит, что он осознает мое присутствие - и он, по крайней мере, не пытается отдернуться прочь. И что я за идиот, строю какие-то надежды на этих неуловимых признаках? И какая здесь может быть надежда?

Я вижу, как Поттер намазывает на тост клубничный джем, а затем кладет сверху сыр. Это выглядит кошмарно. Он подносит все это ко рту и бездумно жует.

- Сегодня у меня день рождения, - говорит он.

Что? Я одергиваю себя, прежде чем этот вопрос срывается с моих губ. Я все хорошо расслышал.

- Поздравляю, - говорю я.

Он смотрит на меня, и уголок его рта дергается.

- Спасибо.

Ему сегодня восемнадцать. Ему восемнадцать – уже не мальчик, а молодой мужчина – но это почему-то ничего не меняет. Он все еще такой уязвимый, даже сильнее, чем раньше – и я хочу, чтобы я мог что-нибудь сделать, защитить его. Я хочу, чтобы я мог обнять его, и почувствовать, как его гладкая грудь прижимается к моей, чувствовать его худое горячее тело в руках.

Я хочу умереть вместо него – или вместе с ним.

- Я хотел бы увидеть Хедвиг, - говорит он. Я непонимающе смотрю на него, и он продолжает. - Мою сову. Я не видел ее с тех пор… в общем, с тех самых пор. Я тогда успел отпустить ее.

Я на мгновение теряю дар речи, и затем вдруг чувствую резкий приступ боли – загорается моя Темная Метка. Я поднимаюсь. Поттер пристально смотрит на меня.

- Я должен идти, - говорю я.

- Понимаю, - отвечает он.

Будет ли это на самом деле так ужасно, если я попрошу домашних эльфов принести сюда пирог после того, как вернусь? Узнает ли кто-нибудь об этом?

Я выхожу из апартаментов, требовательно подгоняемый болью в руке, и аппарирую на призыв Темного Лорда.

* * *

Он радушно встречает меня. Ничего срочного, говорит он, ему просто хотелось со мной поговорить. Утром Темный Лорд выглядит особенно юным, розовощеким и свежим. Он уговаривает меня разделить с ним завтрак, несмотря на мои заверения, что я уже позавтракал.

Он говорит со мной о новых зельях, о которых он слышал, спрашивает, не хотелось бы мне их приготовить, затем интересуется моими давними исследованиями. Рассказывает о прочитанных им книгах. Он великолепный собеседник. Иногда, разговаривая с ним, я даже забываю, каким он бывает, когда эти отполированные ногти впиваются в чье-то тело.

Он говорит, что был бы рад провести весь день со мной, делает мне комплименты, улыбается этой своей застенчивой мальчишеской улыбкой.

Все, что он говорит, я пытаюсь проанализировать с точки зрения информации, но, кажется, сегодня ничего ценного нет.

Он настаивает на том, чтобы я остался еще и на ленч, и лишь потом отпускает меня.

Я аппарирую обратно и возвращаюсь в Хогвартс, иду в свои подземелья. Темный Лорд может быть *милым*, но я все равно чувствую себя опустошенным, из-за этой необходимости постоянно быть настороже, на случай, если он внезапно попытается прочесть мои мысли. Он перестал делать это некоторое время назад, но я не могу позволить себе быть менее осторожным.

Осознание того, что охранные заклинания у моей двери нарушены, оказывается для меня ударом. Я какое-то время просто смотрю, не в состоянии поверить, что это правда, шокированный почти до немоты. Неужели Поттер… А затем я понимаю, что заклинания взломаны снаружи.

Я вхожу; и там четверо.

Люциус, в своем подбитом алым плаще, накинутом на плечи из-за холода в подземельях. Драко рядом с ним кажется некачественной копией своего отца – и злоба на его лице не имеет ничего общего с выдержанной маской Люциуса. Лонгботтом, - его длинное тощее тело съежилось в углу, он обнимает колени, губы трясутся.

И Поттер – я вижу, как он бьется, грудь мокрая от пота, хриплые звуки рвутся из его горла, когда Драко медленно затягивает петлю на его шее, продолжая вбивать член в его тело.

- Северус, - Люциус поворачивается ко мне, приветливо улыбаясь.

- Отпусти его.

Руки Драко выпускают петлю, и я слышу, как Поттер кашляет и хрипит. Ожидать, чтобы Драко прекратил трахать его, было бы уж слишком, верно? Поттер привязан к столу, на спине, широко растянут, он пытается поднять голову. Мерлин… Он ужасно выглядит. Вокруг его шеи кольцо ободранной кожи, чернеют синяки, значит, Драко не в первый раз затеял игры с контролем над дыханием. Одно из глазных яблок налилось кровью, и он выглядит зловеще, почти как Темный Лорд после возрождения.

Порезы и рубцы на его теле узнаваемы – от кнута, который я однажды использовал на нем, в тот раз, когда здесь был Темный Лорд.

Он смотрит на меня со странным выражением в глазах, что-то вроде триумфа, и потом, - это невероятно, но его разбитые губы растягиваются в улыбке. Он резко падает обратно на стол. Драко продолжает двигаться, тяжело дыша.

- Его совсем растянули, - хнычет он, - только и интересно его трахать, когда он дергается.

- Что вы здесь делаете? – мой голос звучит холодно – этот холод и внутри меня, он замораживает гнев, который, кажется, разбухает, взрываясь, ломая что-то. Малфои этого не знают, не могут почувствовать, – они слышат лишь мой бесцветный голос.

- Разве наш Повелитель не сказал тебе? – вежливо спрашивает Люциус. – Я знаю, что ты провел с ним весь день, Северус. Он все еще не уверен, что ты достаточно строго воспитываешь своего раба, твое вчерашнее представление не убедило его. Итак, он решил отдать Поттера нам – а конкретнее, моему сыну – на краткую сессию тренировок. Месяц или два – и Драко вернет тебе Поттера послушным и дисциплинированным… так, чтобы ты мог продолжить свое *возмездие*, Северус.

Я знаю, понимаю по его голосу, что он не верит мне больше, вероятно, давно уже не верит. И Темный Лорд… значит, сегодня он просто убирал меня с дороги. Драко двигает бедрами и замирает, кончая.

- Я прошу прощения за то, что мы начали без тебя, - вежливо продолжает Люциус, - Драко так не терпелось получить свою новую игрушку – ты ведь знаешь, каков Драко, Северус. Но мы не оставим тебя совершенно неудовлетворенным. Посмотри, мы привели тебе замену.

Он указывает на Лонгботтома. Мальчишка очень вырос за последний год, он высокий и тонкий, как тростник, а его лицо, утратив детскую припухлость, обрело четкие черты, которые очень напоминают его отца, если бы только не это неизменное щенячье выражение.

Серые глаза Лонгботтома мокры от слез, он смотрит на меня и на Поттера. Он не выглядит так уж сильно испуганным, скорее расстроенным.

- Никаких возмещений, - говорю я. – Я никогда не соглашусь на обмен.

Драко вытаскивает свой окровавленный член, - что он сделал, чтобы было столько крови? - и застегивает ширинку с высокомерной гримасой на лице. Я больше не смотрю ни на него, ни на Поттера. Только на Люциуса.

- Ты не понимаешь, Северус, - продолжает тот нарочито спокойно. – Это решение нашего Лорда. Он отдал Поттера нам. – Теперь в его руке палочка, и он задумчиво смотрит на растянутое перед ним тело мальчика. – Ты оспариваешь распоряжение нашего Повелителя? Из-за кого-то настолько ничтожного, как эта никчемная тварь?

Он взмахивает палочкой, шепчет - “Crucio”, и Поттер кричит и бьется от боли, вырываясь из веревок.

И внезапно в моем сознании всплывает картинка - Люциус, стоящий со своей палочкой над Поттером, привязанным к столу в кабинете директора, и Драко-Хагрид, растягивающий его ноги в стороны, наклоняющийся над ним.

Я выхватываю палочку.

- Avada Kedavra!

Я слышу вскрик Драко и быстро поворачиваюсь к нему:

– Expelliarmus!

У меня еще есть время увидеть изумление в глазах Люциуса и отражение зеленого света моей палочки в них, пока он падает на пол. Драко ударяется об стену и сползает вниз, его глаза стекленеют. Я подхожу к столу и пробегаю палочкой по веревкам, которые связывают руки и ноги Поттера.

Все так просто, прямо как во сне о Зеркале Еиналеж – только на этот раз я не просто смотрю на то, что мне хочется сделать, а действую сам.

Поттер пытается встать на ноги и падает на пол, но его лицо, все в отпечатках от пощечин Драко, повернуто ко мне, он выглядит до странности веселым – и до меня только через мгновение доходит, что он смеется.

- Ты убил его, - говорит он – Вот так просто.

Он хватается за грудь, – должно быть, болят сломанные ребра.

– Ты убил его из-за меня.

И это так глупо с моей стороны. Но я пожалею об этом позже.

Я быстро оборачиваюсь на звук захлопнувшейся двери - у стены, где раньше лежал Драко, никого нет. Черт! Маленький ублюдок пришел в себя гораздо быстрее, чем я ожидал.

Через несколько минут здесь появятся орды моих бывших коллег, думаю я, глядя на труп Люциуса. Воистину безумный поступок. Но слишком поздно думать об этом.

Я подхожу к комоду, распихиваю по карманам пузырьки с необходимыми зельями, а затем смотрю на Поттера. Он все еще лежит на полу, длинные руки и ноги неловко согнуты. По крайней мере, он больше не хихикает. Сейчас, когда он смотрит на меня, у него вполне разумный взгляд.

Я сдергиваю покрывало с дивана и оборачиваю вокруг него, а затем поднимаю его на плечо. Черт, он тяжелый. Но использование “Mobilicorpus” здорово нас замедлит. Поттер взвизгивает и затем говорит:

- Я так глупо себя чувствую, болтаясь кверху задом.

- Как будто для тебя это впервые, - отвечаю я. Он опять смеется. Это истерика, похоже.

Лонгботтом у стены в углу выпрямляется во весь свой завидный рост и смотрит на нас.

- Оставайся здесь, - говорю я, - они ничего тебе не сделают.

Он очень упрямо мотает головой, а у меня нет времени спорить.

– Тогда возьми палочку Люциуса, - продолжаю я, - и палочку Драко.

Крысеныш оказался настолько глупым, чтобы забыть ее, убегая.

Мы выходим из моих апартаментов. Это безумие, но есть один крошечный шанс, что если мы успеем покинуть территорию Хогвартса, я смогу аппарировать вместе с ними обоими.

Мы преодолеваем один коридор, но в конце следующего нас уже ждут одетые в черное фигуры. Я едва успеваю отступить назад за угол, когда брошенное заклинание откалывает кусочки камня прямо у моего лица.

Мы поворачиваем в другой коридор, и там я посылаю в темноту пару заклятий. В кого-то я все же попадаю, судя по болезненному воплю, но наш путь снова оказывается перекрыт. Я осторожно укладываю Поттера на пол в маленькую нишу.

Я не могу в это поверить: он все еще улыбается, и мне хочется отвесить ему оплеуху.

- Что такого смешного? Что мы скоро умрем?

Мне не следовало этого делать – или надо было сделать как-то по-другому. Если я самоубийца, то не следовало впутывать в это детей. Очень бледное лицо Поттера, с криво сидящими очками, выглядит бескровным – и Лонгботтом смотрит на меня своими печальными, упрямыми коровьими глазами.

- Я никогда не думал, что вы это сделаете, сэр, - говорит Поттер. - Из-за меня.

Я откидываю голову, ударившись затылком об стену. Глупый мальчишка. Если бы стены могли расступиться, впустить нас… но это случается лишь в хогвартских легендах.

- Комната Необходимости, - говорит Поттер. - Сейчас она очень необходима.

У него, должно быть, лихорадка. Глаза Лонгботтома вспыхивают надеждой, но затем он вздыхает.

А в следующее мгновение из противоположной стены, появляется маленькая бледная тень с большими мигающими полупрозрачными глазами и трепещущими ушами.

- Добби покажет вам дорогу, Гари Поттер, сэр, - и Поттер ударяется об стену, остатки цвета сходят с его лица, когда он шепчет, больше не веселясь:

- Добби.

Добби. Домовой эльф Люциуса. Глупый освобожденный эльф, который по какой-то причине не сбежал, когда Малфой стал директором Хогвартса. Люциус казнил его, как только сумел изловить при помощи остальных, лояльных домовых эльфов.

- Почему ты не приходил раньше? – говорит Гарри.

Домовой эльф только качает головой – и в стене за нами, открывается проход, прямо как я и мечтал. Мы проходим внутрь, и стены за нами снова смыкаются. Впрочем, здесь есть дверь.

- Никто не может войти до тех пор, пока один из нас их не впустит, - объясняет Поттер.

Здесь есть диван и стол, на нем кувшин воды. Я бесцеремонно кидаю Поттера на диван.

-Ой, - вскрикивает он. Я не знаю, сколько у нас времени, поэтому решаю, что лучше поторопиться. Извлекаю из карманов флаконы с зельями и расставляю их в ряд на столе, а затем смотрю на него. Повреждения болезненны, но не очень серьезны, я полагаю, что справлюсь с этим.

Он подчиняется беспрекословно, не надо даже приказывать, покорно открывает рот, когда я вливаю в него зелья. Какое чудесное послушание; только представить, что он может быть таким все время. Лонгботтом съежился на полу у стены. В полумраке комнаты его глаза выглядят темными и скорбными. “Передумал, мальчик?” - хочу спросить я, но вместо этого молчу.

Снаружи до нас доносятся голоса.

- Где они? Они только что были здесь. – Похоже, это Нотт.

- Дизаппарировали?

- Идиот, нельзя аппарировать из замка, Крэбб.

-Я не чувствую никакого изменения магии, значит, это вряд ли портключ, - голос Нарциссы. Ее голос звучит восхитительно сдержанно для человека, который только что овдовел. Мерлин, я все еще не до конца способен в это поверить – я убил Люциуса Малфоя. Помню, каким он был, когда я только прибыл в Хогвартс - властный, с такой харизмой, что его очарование могло сбить с ног стоящего у другого конца Большого Зала. Теперь он мертв, лежит на полу в моих подземельях.

-Вот так всегда и бывает, правда? – внезапно говорит Поттер, как будто прочитав мои мысли. – Просто умер. Прямо как Седрик.

- Они где-то здесь, - продолжает Нарцисса – Какая-то скрытая комната или что-то в этом роде. – Очень умно. – Драко, оставайся с остальными, присмотри за ними, я пойду…

Я знаю, *куда* пойдет – она с легкостью переняла обязанности своего мужа. Кто-то ударяет ботинком в стену – но дверь выдерживает. Я поворачиваюсь к Поттеру снова и пробегаю палочкой вдоль его тела, пытаясь вылечить ребра.

* * *

Я знал, что это случится. Прошло даже больше времени, чем я рассчитывал – но все равно слишком мало, на мой взгляд. Поттер лежит на диване, глаза закрыты, его лицо выглядит изможденным и полупрозрачным от усталости. Лонгботтом все еще сидит в углу комнаты, а я устроился на полу возле дивана. Комната Необходимости, вероятно, решила, что стулья нам здесь без надобности.

Наверное, это заняло больше времени, потому что Драко пришлось давать некоторые объяснения. А затем она приходит - боль, которая впивается в мое предплечье, огненными жалами распространяясь по всему телу.

Я стискиваю Темную Метку, сворачиваясь вокруг нее, словно защищаясь, как будто это может помочь, как будто это может отогнать боль.

Голос, проникающий сквозь стену, очень мягок и, кажется, раздается прямо у меня в голове.

- Ты разочаровал меня, Северус.

Как странно... те же самые слова Альбус сказал мне в своем последнем послании – прежде чем мой мир покатился ко всем чертям. Прежде чем я позволил своему миру покатиться ко всем чертям ради Поттера.

- Выходи сейчас, и твоя смерть будет легкой.

Это великодушное предложение – особенно под аккомпанемент разрывающей череп боли, которая, кажется, застряла раскаленной иглой в моем мозгу. Я сжимаю руку в кулак, не потому что пытаюсь остановить боль, просто не могу разжать пальцы. Чувствую какое-то жжение в глазах и понимаю, что это слезы.

По крайней мере, никто их не видит, волосы закрывают мое лицо. Во всяком случае, я надеюсь на это.

- Я заставлю тебя выйти, - Темный Лорд – ну ладно, Вольдеморт, Том Риддл, я не думаю, что еще есть причины быть слишком уж суеверным в отношении его имени – говорит почти с удовольствием. – Думаешь, ты знаешь предел этой боли? Ты не знаешь ничего.

Это единственный случай, когда он совершенно честен. Я не представлял, что Темная Метка может причинять боль, подобную этой.

Время, кажется, течет причудливым образом. Я не знаю, сколько прошло минут. Мое зрение затуманилось, я почти ничего не вижу. Лежу на полу, свернувшись вокруг руки, хотя она теперь даже не является центром боли. Фактически, кажется, будто рука – это единственная онемевшая часть тела, оставшаяся совсем без нервов. Все остальное корчится в агонии.

Я не кричу – по крайней мере, надеюсь на это, потому что отчаянно кусаю руку, рот полон крови, и я чувствую, как зубы скребут по кости. Но я не хочу кричать. Я не хочу пугать детей.

- Он не выходит. Может, нам лучше сломать стену? – спрашивает кто-то снаружи – Беллатрикс.

- Идиотка. Хочешь, чтобы весь Хогвартс рухнул тебе на голову?

Пожалуйста. Это не такая уж и плохая идея, похоронить всех прямо здесь.

Но Поттер... Я хочу, чтобы он жил. Я хочу, чтобы Лонгботтом жил.

В мои волосы вцепляются пальцы, оттягивая голову вверх. Неохотно, мучительно, я поднимаю взгляд, боясь, что если нарушу концентрацию, то начну кричать до тех пор, пока не лишусь голоса.

Поттер сполз с дивана и сейчас сидит на полу на пятках, пристально глядя на меня.

- Ты ужасно выглядишь, - говорит он, а затем кончики его пальцев прикасаются к моему окровавленному рту.

Затем он притягивает мою голову ближе и укладывает к себе на колени, и я чувствую тепло его обнаженной кожи; но то, что свело бы меня с ума от страсти в любой другой момент, сейчас всего лишь бесконечно далекое ощущение присутствия.

Я бы попросил его убить меня – но не могу возложить на него такой груз. И это будет слишком просто. Он сказал, что я должен жить. Я был бы рад верить, по крайней мере, сейчас, в моем почти безумном состоянии, что эта боль может быть достаточной, достаточным искуплением. Но я так не думаю. Это слишком дешево, физическое страдание – ничто...

Затем боль пропадает, и я рыдаю от облегчения, громко всхлипывая, не в состоянии контролировать себя, содрогаюсь, соскользнув с колен Поттера. Мне стыдно за себя, но я не могу остановиться.

На лице Поттера тревога. Мальчишка знает так же хорошо, как и я, что причина, по которой Темный Лорд остановился, вовсе не в том, что он пожалел своего нерадивого слугу.

- Поттер, - доносится до нас его голос. – Северус оказался стойким к, так сказать, искушению. Теперь твоя очередь.

Я понимаю, что они собираются сделать еще до того, как это происходит. Потому что знаю, как устроены их мозги – и Гарри тоже это знает. Я слышу короткое слово, падающее с его губ, в горьком выдохе:

- Рон.

- У нас твой друг, Поттер. – Это Беллатрикс Лестрендж. – Выходи, пока мы не начали резать его на кусочки.

Лицо Поттера искажается от слов Беллатрикс. Она убила его крестного, вспоминаю я, прямо на его глазах.

Снаружи слышится какая-то возня, а затем до нас доносится голос Рона.

- Не выходи, Гарри! Мне все равно, что они сделают!

Глупый мальчишка; неужели после этих лет он все еще считает, что они не имеют в виду буквально то, что говорят? Я ловлю взгляд Поттера и читаю в нем те же мысли. А затем, после паузы, пока Уизли, наверное, кусал губы, пытаясь молчать, крик все равно прорывается, высокий и захлебывающийся, и что-то во взгляде Поттера ломается.

Я смотрю на него сквозь пряди волос, вытирая кровь с лица. Прости меня. Они со мной обошлись милосерднее, разве нет? С другой стороны, у меня нет друга, которого можно использовать против меня.

У меня вообще никого нет кроме него.

Поттер подтягивает колени к груди. У него белые костяшки, лицо очень бледное. Он выглядит пойманным в ловушку.

Может быть, может, если он выйдет, они не убьют его. Его и Лонгботтома. Это ведь я убил Люциуса, в конце концов. А они всего лишь рабы.

- Мой Повелитель, - я слышу мягкий, заискивающий голос Петтигрю. - Он моя собственность, пожалуйста...

- Заткни пасть! – голос Темного Лорда кажется сдавленным от гнева. Ну вот, похоже, что Хвост только что поимел кучу проблем.

- Поттер! Знаешь, что мы сделаем сейчас? Твоему другу больше яйца не нужны, как думаешь?

Они это сделают, я уверен – почему бы и нет? Интерес к Рону Уизли объяснялся лишь тем фактом, что он сын Артура Уизли и друг Гарри Поттера. Они будут калечить его, пока он не умрет, вот так просто, если Гарри не выйдет.

Если он не выйдет... Я смотрю на него, ловлю ответный взгляд, и в его глазах вижу что-то столь пугающее и темное, что внезапно понимаю одну вещь. Он, может быть, умрет, если выйдет. Но если останется здесь, что-то умрет в нем.

Что-то все еще живет в нем, даже после всего случившегося. И я не могу позволить этому умереть.

Если он не может решить сам - если его что-то останавливает, возможно, страх за Лонгботтома – это должен сделать я. Я должен дать ему шанс умереть как Гарри Поттер.

Я встаю и подхожу к двери.

- Сидите на полу в углу, - говорю я им обоим. Возможно тогда, по крайней мере, их не убьют в первый же момент, когда Пожиратели Смерти ворвутся в комнату. – Лонгботтом... если у тебя будет шанс, скажи, что я *заставил* тебя пойти со мной.

Он кивает, и на один момент перестает быть похожим на щенка. Какое утешение перед смертью – повзрослевший Лонгботтом. Я не могу смотреть на Гарри – тогда я никогда не толкну эту дверь. Просто повернусь к нему, обниму и никогда не отпущу, никогда, пусть пройдет хоть сто лет, они найдут в этой комнате наши тела, много, много лет спустя.

- Оставьте Уизли в покое, - говорю я. – Я выхожу.

Затем я открываю дверь, и черные вспышки заклинаний, больше, чем я могу сосчитать, врезаются в мою грудь. Это больно, но не долго. А потом все исчезает.

* * *

Я не умер. Никто из них не применил ко мне Аваду Кедавру. Должно быть, таков был его приказ. Я распластан и прикован, руки и ноги подергиваются от последствий проклятий, и я знаю, что для меня было бы глупо надеяться на милосердную смерть. Мне следовало принять доброе предложение Темного Лорда, когда это было возможно.

Но теперь слишком поздно, сейчас мне ничего не осталось, кроме неотвратимого медленного уничтожения - раны исцеляются и наносятся снова, кости ломаются, кожа сжигается и восстанавливается.

Их не беспокоит, насколько сильный ущерб они причиняют. Пока они не убивают меня, по крайней мере, пока. Наш школьный колдомедик - ничтожество, племянник Эйвери, почти всегда присутствует, хотя я и не представляю, какая от него польза; его познания о медицинских процедурах ограничиваются использованием перечной настойки и термометра.

Мне знакомо все, что они со мной делают, все методы. Я видел это раньше, и кое-что делал сам. Это очень похоже на ад, но я все еще надеюсь, что предел существует. Как Поттер... как однажды сказал Гарри: “Но потом это закончится”. Это моя единственная надежда: в конце концов, они убьют меня.

Когда они выкручивают мои сломанные кости, это гораздо больнее, чем когда в меня входят их члены. Я многого не помню, все как в тумане. За исключением того раза, когда меня трахает сам Темный Лорд. Я вижу его остекленевшие глаза и прилипшую ко лбу прядь прекрасных волос. Он никогда не трахал меня раньше, знаете. Я думаю, он находил меня слишком непривлекательным для этого.

Ну что ж, видимо, сейчас я стал намного привлекательней.

Беллатрикс Лестрендж, странная она личность, читает мне из отчетов о традициях казней разных стран - Китая, России, Японии. Ее прекрасный голос звучит вполне драматично во всех необходимых местах.

* * *

Я открываю глаза, и вижу Поттера, смотрящего вниз на меня. Я очень внимательно прислушивался к разговорам тех, кто надо мной работает – и иногда они проговариваются, поэтому я знал, что Поттер жив. Лонгботтом, должно быть, тоже в порядке.

Драко получил Поттера. В качестве компенсации за смерть отца, вне всяких сомнений. Я чувствую облегчение, что это он, а не сам Вольдеморт.

- Вот, полюбуйся на своего любовника, - Крэбб толкает юношу вперед. Поттер спотыкается, его руки скованы за спиной. – Ну, разве не классно он выглядит?

Не знаю, с чего они взяли, что между мной и Поттером была большая любовь. Или что-то в этом роде. Наверное, до смерти фантазируют, как мы любили друг друга каждую ночь в подземельях.

Одно стекло в очках Поттера треснуло. Глаза подбиты, левый заплыл так, что почти не открывается, и губы тоже разбиты. Я не могу отвести от него взгляда.

Он голый и выглядит, как будто Драко к нему применял оббитый металлом кнут. Некоторые рубцы воспалены и сочатся. Его соски проколоты, и я вижу нечто вроде пирсинга еще и на гениталиях.

Он смотрит на меня, и его ноздри трепещут.

- Гар...ри. – На полпути я понимаю, что никогда не называл его вот так в лицо, и решаю вернуться обратно к приличествующему “Поттер”, но обнаруживаю, что у меня на это нет сил.

Его губы крепко сжаты, но все равно слегка дрожат – и я не могу понять, что в его глазах, а он не произносит ни слова.

Прости меня, хочу сказать я, я все сделал не так, и, пожалуйста, всего лишь один раз скажи, что ты прощаешь меня. Солги мне. Но я думаю, что не могу просить его об этом.

По крайней мере, это скоро закончится. Надеюсь, что скоро. И я не должен буду думать о том, что я с ним сделал.

Кажется, что маска, за которой он скрывается, начинает рассыпаться. Он выглядит таким злым. Его плечи напрягаются, сухожилия выступают на предплечьях, будто он пытается порвать веревки. Его дыхание становится неровным.

- Достаточно насмотрелся? – спрашивает Крэбб и хватает его за плечо.

- Отпусти меня! – кричит Поттер и пытается выкрутиться из захвата. Крэбб бьет кулаком ему в живот. Я вижу, как он тащит согнувшегося вдвое мальчишку прочь, но до самого конца Поттер не отрывает от меня глаз.

* * *

Том Риддл наш новый Директор. Я едва могу поверить в это. Альбус, должно быть был прав, что близость к Поттеру пагубно влияет на его рассудок. Именно он объявляет мне, как я буду казнен. Мне следовало ожидать этого.

- Я думаю, это будет подходящим для тебя наказанием, Северус, - говорит он, легонько сжимая мое плечо. От того, что оно вывихнуто, совсем не легче, и на мгновение я вырубаюсь от боли. – Я знаю, что ты все еще боишься оборотней. Я видел это в тех воспоминаниях в Омуте памяти, что ты показывал мне.

- Я многого... боюсь, - говорю я. - Колесования... Распятия... Сожжения заживо...

- Завтра, - говорит он. - Мы не заставим тебя ждать слишком долго. Ах, Северус. Никто не умел развлечь меня так, как ты.

- Мне следует чувствовать себя польщенным... я полагаю.

Он смеется и проводит ладонью по моему лицу, по сломанному носу. Я глотаю кровь и закрываю глаза.

* * *

Не думал, что увижу Поттера еще раз. Что ж, я ошибался. Они просто *обязаны* были превратить это в фарс, разве нет? Переиграть все до такой степени, чтобы это стало смехотворным.

Он держит в руках флакон, и я знаю, что это не тот, который обычно используется. Я узнаю его – там моя неудачная попытка получить экстракт из волчьего секрета. Конечно, запах у него правильный – просто он выветривается приблизительно через час или около того. Мои губы изгибаются в глумливой усмешке. Ну, разве Том Риддл не жаден? Он хочет все – сначала случку, а затем – убийство.

Лицо Поттера бледное, все в ужасных синяках, он склоняет голову, наливая масло в ладонь. Они не стали меня связывать – но опять же, я вряд ли куда-нибудь убегу.

Вокруг я вижу лица моих старых друзей. Их рабы тут же – Уизли, Лонгботтом и остальные.

Рука Поттера скользит по моему лицу, задевая сломанные нос и челюсть. Я непроизвольно дергаюсь, и масло попадает в нос. Поттер избегает моего взгляда.

Почему они его заставляют это делать? Думают, что у нас такая сильная любовь, и это причинит ему боль? Иногда их логика просто забавна.

Ладонь касается моих губ, и я хочу поцеловать ее, хотя бы раз. Но не имею права.

Он спускается ниже, прикосновения так интимны, что это привело бы меня на грань желания в любое другое время. Так что я даже доволен, что мое тело в таком состоянии. По крайней мере, мне не приходится стыдиться своей реакции.

Он заканчивает, и на мгновение теплая рука задерживается на внутренней стороне моего бедра. Похоже на то, что он просто на время отвлекся, но я все-таки наслаждаюсь этим прикосновением. Я такой дурак. Но все равно счастлив, что могу чувствовать его хотя бы на минуту дольше.

- Поверни его, - приказывает кто-то; мой разум слишком одурманен, чтобы узнать голос, но это не Том Риддл. – Сделай так, чтобы оборотню было удобнее.

Губы Поттера сжимаются еще сильнее. Затем его руки проскальзывают – одна под мои лопатки, а другая – под бедра. Нет, не трогай меня, кричит мой разум. Мне и так больно. Но у него нет выбора, разве не так?

Кроме того, это все скоро закончится. Мне просто надо потерпеть еще немного.

Я стискиваю зубы, и – да, это больно именно так, как я представлял, когда он переворачивает меня на бок. Мое дыхание становится жалким, прерывистым звуком, который я не могу контролировать, когда он сгибает мне ноги в коленях и прижимает их к груди.

Действительно, оборотню *будет* гораздо удобнее.

Кончиками пальцев Поттер проводит по моей груди. Я не думаю, что он добавляет масла – он уже сделал все, что мог. Теперь ему пора уходить. Но на мгновение он задерживает на мне взгляд, у него мрачное выражение лица, белые губы, а затем он трясет головой, отбрасывая спутанную челку со лба.

- Ублюдок, - говорит он. Что в этом нового? – Думаешь, это все?

Он отворачивается и уходит, неловко держа запачканные маслом руки перед грудью.

Небо в открытом потолке кажется темно-серым, и я слышу, как лязгает дверь, когда они втаскивают внутрь Люпина.

* * *

Я видел то, что происходит дальше, достаточно раз, чтобы не испытывать желания на это смотреть. Поэтому я не поворачиваю головы, когда они бросают Люпина на пол и выходят. Я узнАю потрескивающий звук охранных заклинаний, когда услышу его.

И я действительно слышу этот треск – но за долю секунды до этого, под стихнувший шум толпы, Поттер перебрасывает себя через прутья решетки.

Идиот. Чертов кретин. Пожалуйста, не надо. Он не может быть таким глупым, даже он не может. Пожалуйста, еще есть время, кто-нибудь, вытащите его отсюда. Я слышу полный страдания крик Люпина. Пытаюсь приподняться, но не могу, - и через несколько мгновений крик переходит в волчий вой.

А затем раздается крик Поттера:

- Stupefy! – и Люпина – оборотня - отбрасывает к ограде. В руке у Поттера палочка, я узнаю ее. Она принадлежала Люциусу Малфою.

- Petrificus Totalus, - произносит Гарри, продолжая накладывать чары, из палочки вылетают тонкие ремни, обвивающие тело Люпина, и вот уже тот крепко связанным падает на пол.

Потом Поттер переводит взгляд на меня – и на его лице сияет безумная, неуместно *счастливая* улыбка.

Ты дурак, думаю я, надеешься, что сумел что-то изменить?

Я не могу в это поверить. Он раздобыл палочку, не знаю, откуда, но он получил ее – и все, на что он использовал эту возможность – это чтобы остановить оборотня? А как же его величайшее желание увидеть смерть Темного Лорда? Неужели он упустил шанс ради...

Поттер подходит ко мне, все еще улыбаясь, но у него странный, сосредоточенный взгляд. Он наклоняется и целует меня в губы.

Это мокрый, небрежный поцелуй, неловкий и совсем короткий, и он морщится, масло на самом деле отвратительно на вкус, а затем выпрямляется, нахмурившись.

Том Риддл поднимается со своего места, его глаза сверкают, губы кривятся от отвращения.

- Кто-нибудь, снимите охранные заклинания и уберите оттуда это отродье. Представление перестало быть забавным.

Повисает напряженная тишина. Полагаю, они все еще боятся оборотня – и Поттера, крепко стискивающего палочку в руке.

Затем охранные чары спадают.

И в тот же самый момент дверь распахивается. Внутрь врываются одетые в серое фигуры, палочки наизготовку, в толпе взгляд выхватывает одно или два режущих глаз пятна: ярко-рыжие волосы подозрительно знакомого оттенка. Потрескивают заклинания, кто-то кричит.

- Эй, будет больно, - говорит Поттер. И внезапно его худые руки обхватывают меня, он сдергивает меня с алтаря и Мерлин, как же это больно - мое тело кричит, даже если я и пытаюсь не кричать. Он похлопывает меня по лицу, прислоняя спиной к каменной плите, так, чтобы я сидел прямо. - Тише, тише, здесь ты в безопасности. Сейчас будет жарко.

Да, верно, и мне хочется, чтобы он остался здесь, в относительно безопасном месте - за алтарем, но у меня даже не получается сомкнуть пальцы на его запястье.

Поттер раздражающе улыбается, а затем вскакивает на ноги.

Нет, нет, тебя убьют...

И он здесь, Темный Л... Вольдеморт, конечно, он здесь. Убить мальчишку - это ведь его дело. В конце концов. Его губы кривятся в ухмылке, когда он поднимает палочку.

Я вижу, как искажается лицо Поттера. Он резко выбрасывает руку с палочкой вперед, слова заклинания практически неслышны в шуме битвы.

Он всего лишь мальчишка, он никогда до этого никого не убивал, неужели он считает, что все так просто? Или он думает, что если умрет он, Вольдеморт погибнет тоже?

А затем зеленая вспышка света охватывает его руку – и разливается от руки дальше по телу – мгновение он весь сияет зеленым светом, даже шрам на лбу. Затем этот сгусток света со взрывом срывается с кончика его палочки, ослепительная вспышка на мгновение окрашивает весь мир в зеленый цвет. Но все равно – я вижу, я *знаю*, как заклинание врезается в грудь Темного Лорда – и он замирает на мгновение, не успев даже убрать триумфальную улыбку с губ. А потом просто падает на пол.

Я вижу его падение и понимаю, что с ним покончено. Не знаю, каким образом, но Поттер сделал это. Чужой палочкой, с первой попытки. Я всегда думал, что для Непрощаемых заклинаний самое важное опыт, сила магии. Вольдеморт просто не мог бы в этом проиграть.

Но, наверное, есть вещи, которые нельзя объяснить. Есть невозможные вещи, которые становятся возможными. И когда я смотрю на Поттера - вот он стоит - тощий обнаженный мальчишка - я думаю, что он сделал это. Такое же невозможное, как сделала когда-то его мать.

Он опускает палочку – кажется, очень медленно, но в реальности его рука, вероятно, просто падает вниз. Затем его взгляд встречается с моим – и я вижу в нем дикий, ничем сдерживаемый триумф. А когда труп Тома Риддла касается пола, все взрывается дикой болью: сначала предплечье, а затем боль распространяется по всему телу – и это ощущение настолько пронзительно, ярко и мучительно, что кажется неправдоподобным. Я вижу, как взгляд Поттера становится обеспокоенным, а затем уже не могу ничего сделать, кроме как кричать, и мой крик, кажется, отзывается эхом вокруг меня, но я неспособен понять, что это может значить.

Затем боль делается просто невыносимой, и мир становится черным.

* * *

Вокруг сплошная чернота, и я догадываюсь, что снова сумел выжить. Все болит – уже не та страшная боль, которой наградила меня Темная Метка, когда погиб Вольдеморт; вместо этого - узнаваемое, понятное ощущение от сломанных костей и поврежденных внутренностей. Я не могу удержаться от стона, жалуясь, когда кто-то меня двигает, и это движение отзывается во всем теле.

- Осторожней, вы... - шипит кто-то рядом со мной. Мой мозг слишком неповоротлив, чтобы связать голос с именем его владельца, хотя я и знаю, что это важно. – Если вы настаиваете на том, чтобы заковать его, можете приковать к кровати и меня тоже.

- Он Пожиратель Смерти, мистер Поттер, - примирительно отвечает другой голос. - Он опасен.

Поттер... правильно. Я только не могу понять, почему он здесь. Он должен быть... где-то в другом месте. Где угодно, только не здесь. Потому что все закончилось, Темный Лорд умер, он убил его. Ему следует быть... Я не знаю, со своими друзьями, с теми, кто его любит и заботится о нем.

- Я знаю, кто он, - яростно шепчет Поттер.

Я не дожидаюсь продолжения спора, закуют они меня, или нет. Просто снова теряю сознание.

* * *

Цепей нет. Комната маленькая и сумрачная, окно выглядит совершенно серым и затуманенным, охранные заклинания наложены так плотно, что снаружи ничего не видно.

Поттер выглядит печальной больной птицей, нахохлившей перья; он сидит на другой кровати, колени прижаты к груди. Вокруг глаз залегли фиолетовые тени, из-за которых кажется, что у него синяки. Он проводит рукой по волосам, взъерошив их еще сильнее.

- Я думал, что убил тебя, - говорит он. - Когда убивал его.

Он приносит мне воды и несколько флакончиков, подносит их по очереди к моим губам, терпеливо дожидаясь, пока я проглочу все лекарства. Его губы чуть кривятся в неприятной ухмылке, когда я морщусь от вкуса зелий.

- Они здесь варят весьма противные смеси, - говорит он.

- Где это – здесь?

- В Святом Мунго, - он смотрит так, будто сомневается в моих умственных способностях.

- Я думал... - я замолкаю, восстанавливая дыхание. – Это мог быть Азкабан.

- Они пытались, - холодно произносит он. Смотрит, как будто хочет, чтобы я задал вопрос, но я ни о чем не спрашиваю, и он заканчивает сам. - Я не позволил им. Вышло бы очень некрасиво, если бы я закатил из-за этого скандал, поэтому они просто сдались. Все, что Мальчик-Который-Убил-Вольдеморта хочет, он получает, знаешь ли.

- Почему... - спрашиваю я. - Почему ты не позволил им?

Я думаю, это вполне естественный вопрос и мальчишке следовало его ожидать. Но он почему-то вспыхивает от гнева, уставившись на меня бешеными зелеными глазами.

- Заткнись, – говорит он. - Заткнитесь. Сэр.

* * *

Пять Пожирателей Смерти были убиты при захвате Хогвартса. Остальные, накрытые волной боли в момент смерти Вольдеморта, были взяты живьем. Узники освобождены, им оказана медицинская помощь.

Палочку, которую Поттер использовал, чтобы убить Темного Лорда – палочку Люциуса Малфоя – припрятал Лонгботтом, когда их захватили в Комнате Необходимости, и передал ее потом Поттеру. Где голый Лонгботтом спрятал палочку – мне не хочется думать.

Поттер награжден орденом Мерлина первой степени, как и старшие братья Уизли, которые руководили атакой. Прошло немало времени, прежде чем Луна Лавгуд и ее отец сумели убедить общественность, что то, о чем она рассказывает, – правда, и многие не слушали их, но братья Уизли поверили.

Альбус Дамблдор... Я полагаю, эти два слова больше не произносятся в приличном обществе. Министерство туманно пояснило, что произошло. Они сказали, что бывший директор в течение последних лет был серьезно болен, и это, возможно, оказало воздействие на его восприятие, заставив его ограничить деятельность Ордена.

Каким удобным козлом отпущения он оказался для них. "Министерство ничего не делало, потому что самый старый и могущественный волшебник говорил нам ничего не делать".

Как бы то ни было, когда студенты Хогвартса, бывшие и недавние, начали принимать зелье, нейтрализующее то, что варил я, и когда авроры начали находить Омуты Памяти Пожирателей Смерти, газеты запестрели статьями об ужасах Хогвартса.

Пачки газет лежат на полу моей палаты, они обиженно шелестят, когда Поттер переступает через них - через бросающиеся в глаза, огромные заголовки: “Спаситель Волшебного мира постоянно подвергался сексуальному насилию: друзья Гарри Поттера свидетельствуют”.

Насколько я знаю, единственные, кто не давал интервью – это Люпин, Рон Уизли и Лонгботтом.

Авроры снова приходят; Поттер стоит перед моей кроватью, в руке палочка. Это все та же палочка, палочка Люциуса – он до сих пор пользуется ею. Гарри все еще в той одежде, которую носил в школе, на нем его старые очки, хотя даже мне известно, что в его адрес приходят сотни посылок с одеждой, очками и остальными вещами, на адрес Министерства.

Он накладывает чары Quietus, пока беседует с аврорами. Но в итоге они уходят, выглядя рассерженными и слегка удивленными.

* * *

- Ты когда-нибудь выходишь? – спрашиваю я. Поттер сидит на своей постели – комната так мала, что здесь едва хватает места для чего-то еще, кроме двух кроватей – и гладит большую белую сову, примостившуюся на спинке. Он смотрит на меня, склонив голову в той же манере, что и его птица.

Я почти все время сплю, поэтому не знаю. А когда просыпаюсь, он всегда здесь.

- Нет, - отрывисто говорит он после паузы.

Так я и думал. Вот где причина газетных статей, тон которых меняется от истерически ужасающихся до слегка разраженных заявлений: “Министерство отрицает слухи о том, что Мальчик-Который-Выжил психически нестабилен”.

- С чего вдруг? – спрашивает он. – Все, что мне нужно, у меня есть здесь.

В один из дней приходит Рон Уизли. Он одет в простую синюю мантию, волосы коротко пострижены. Его лицо кажется еще бледнее по контрасту с рыжими волосами – и они единственное, что кажется по-настоящему живым в нем.

Он не бросает ни одного, даже случайного взгляда в мою сторону, так старательно игнорируя, что поневоле закрадываются сомнения, может ли он вообще думать о чем-то другом. Они с Гарри разговаривают у двери, за чарами Quietus. Уизли кивает в ответ на какие-то слова Поттера.

Прежде чем расстаться, они обнимаются, прижимаются друг к другу всего на мгновение, но так крепко, что у Рона, стискивающего мантию Гарри, белеют костяшки.

После его ухода Гарри стоит у окна, через которое ничего невозможно увидеть. Я лежу и жду, разглядывая пыльный потолок

- Он сказал, что его семья всегда будет рада видеть меня в Норе, - говорит он.

- И? – спрашиваю я – потому что он хочет, чтобы я спросил.

- Я не поеду.

- Они... любят тебя, я думаю, - слово *любят* звучит неловко в моих устах.

- Я знаю, - он замолкает, и в этой тишине я слышу, как шумит дождь за окном. – Я сказал, что хочу остаться с тобой.

- Ты не можешь скрываться здесь всю жизнь, - один из нас должен быть рассудительным. Почему обязательно я? Но, опять же, я не верю, что у меня есть выбор. – Даже я не могу остаться здесь навсегда. Рано или поздно они меня заберут.

- Нет, - говорит он, резко поворачиваясь, у него такие дикие и яростные глаза, будто он хочет меня ударить. - Нет.

Я пожимаю плечами. Он снова отворачивается, положив руки на подоконник.

- Рон сказал, что он понимает, - внезапно добавляет он. И прежде чем я успеваю ответить, он продолжает. – Он сказал, что Петтигрю... что он не был с ним так уж плох.

Петтигрю стал первым из захваченных тогда в плен Пожирателей Смерти, который получил Поцелуй Дементора.

Я ничего не могу сказать ему на это. Молча смотрю, как двигаются его лопатки под поношенной мантией, когда он выпрямляется. Затем Поттер снова поворачивается ко мне.

- Время принимать твои зелья.

* * *

Я слушаю их речь, выпрямившись на подушках. Слева и немного позади меня Поттер, он стоит, прислонившись к стене, но я не могу его видеть.

- Запрет на использование магии. Запрет на занятие любой работой в волшебном мире. Конфискация всей собственности. Лишение всех прав...

Я вижу свою палочку в руках аврора, и в первый раз за долгое время чувствую слабый укол в груди, который заставляет меня дернуться вперед. Они выхватывают свои палочки, и в ту же секунду Поттер отходит от своего места у стены, его рука в кармане, сжата в кулак. Я снова откидываюсь на подушки.

Палочка ломается надвое в руках аврора. Затем каждая половинка снова ломается. Десять дюймов, осина и волос единорога. Это была не самая лучшая палочка, она даже не была куплена моей матерью у Олливандера – но я ею пользовался.

Как глупо. Мне следовало знать, что так и будет.

- Могло быть хуже, - говорит Поттер после того, как они уходят.

- Я знаю, - говорю я.

- Они могли забрать тебя в Азкабан, как остальных. Они могли поставить тебя к позорному столбу, как Лестренджей. Они могли...

- Я знаю, - обрываю я его.

- Это самое большее, что я мог сделать, - тихо говорит он.

Верно. Контролируемый ущерб.

Я снова соскальзываю в лежачее положение. У меня кружится голова, когда я сижу; завтра я должен буду отсюда уйти – “уволочь свою жалкую задницу”, как выразился один из авроров, так что я решаю поберечь силы.

Поттер бродит по темной комнате, как тощая угловатая тень.

- Я позабочусь о тебе, - говорит он. Я бы хмыкнул, если бы это не звучало грубо, поэтому я воздерживаюсь. - У меня есть деньги. Их хватит нам обоим.

- Ты собираешься содержать меня. В каком качестве?

- В качестве моей игрушки для ебли, шлюхи-Пожирателя Смерти, конечно, - отвечает он.

Непристойности срываются с его губ в такой до странности легкой манере, что это звучит почти... почти прекрасно. И несмотря ни на что я думаю в этот момент только об одном – как его голос звучит в почти темной комнате, как я хочу, чтобы он продолжал звучать.

- Можно я сегодня буду спать в твоей постели? – спрашивает он.

Кровать слишком узкая для нас обоих, и в итоге он спит главным образом *на* мне, его тяжелая круглая голова лежит на моей груди, и оба острых колена перекинуты через мои ноги, и когда он шевелится во сне, я чувствую, как его кулак тычется мне в бок.

Он очень горячий, как грелка в моей кровати, и я чувствую тепло его дыхания даже сквозь ткань ночной сорочки.

Я знаю, он просто одинок и запутался. И ему кажется, что я – единственная стабильная вещь в его жизни. И будучи со мной, он скроется от всех остальных, от мира, который позволил, чтобы все это случилось с ним. Он не понимает, чего хочет; он не понимает, что ему нужно.

Но глубочайшая правда состоит в том, - и я знаю это лучше чем кто-либо другой, - что я хочу остаться с ним. И пока он верит, что я ему нужен – я буду с ним.

* * *

Я держусь за спинку кровати, пальцы липкие от пота. Перед глазами летают черные мушки, и голос Поттера доносится до меня как будто издалека.

- Ты уверен, что сможешь сделать это? Потому что если нет, мы останемся.

- Нет, - обрываю я его. Не только из-за того, что я должен уйти сегодня. Я же вижу, как ему не терпится выбраться отсюда тоже – теперь, когда он принял решение.

- Или я могу пойти один и забрать тебя позже.

- Я в полном порядке, - отвечаю я.

И это так и есть, до сегодняшнего дня я уже несколько раз обходил вокруг комнаты. Но я не учел, как много сил мне понадобится, чтобы одеться.

Это моя старая мантия, из Хогвартса. Я не знаю, кто принес ее. На ней вышиты две больших белых буквы на левой стороне груди – “П” и “С”. Условие Министерства.

Я не хочу, чтобы он шел один. Я не боюсь, что он за мной не вернется, даже буду счастлив, если он решит меня бросить. Но я не хочу, чтобы он был одинок во всем этом.

- Замечательно, - голос Поттер звучит раздраженно. - Нам нет нужды торопиться. На самом деле.

Я решительно разжимаю руки и заставляю себя начать путь к двери.

Его рука, твердая и очень сильная, подхватывает меня под локоть. Я чувствую сильное желание стряхнуть ее - что он себе вообразил, что я не могу... Но я на самом деле не думаю, что могу обойтись без его поддержки, так что я прикусываю язык и сосредотачиваюсь на движении.

Он открывает дверь, и мы выходим.

Там много людей, снаружи. Я не думаю, что это чем-то отличается от обычной толкотни в больничных коридорах – впрочем, возможно, их чуть больше, чем обычно. Но я отвык от людей.

И они *смотрят*.

Они смотрят на него – и на меня, как мне кажется, даже на клетку с совой, которую он держит в руке. Но главным образом на него. И разговаривают. Не настолько тихо, чтобы фрагменты их разговоров не доносились до нас.

- Он... Мальчик-Который-Выжил...

- Он сдвинулся, знаешь... Что ж, не удивительно, после всех этих вещей...

- Буйнопомешанный...

- Я читал в газете...

- Он держит одного из них рядом с собой все время... в качестве своего раба, я имею в виду, и Министерство позволило...

Мне кажется, что пальцы Поттера окончательно занемели, так сильно он стискивает их на моем предплечье, я почти не чувствую собственной руки. Мы проходим к двери, и он крепко обнимает меня.

- Косой переулок, - над ухом я слышу его громкий, отчетливый голос.

Сейчас середина сентября. Моросит дождь, тихий и холодный, но я нахожу его освежающим. Поднимаю лицо навстречу каплям. Они немного пахнут палой листвой. Гарри поднимает палочку, видимо, чтобы применить Impervius или что-то вроде того, и я говорю:

- Не надо.

По крайней мере, из-за дождя на улице не так много людей. И время, когда ученики и их родители делают покупки перед учебным годом, тоже прошло. Студенты поступили в другие школы волшебников, не в Хогвартс – Хогвартс в этом году не открывается, хотя я не знаю, в чем вина самого замка.

Всего лишь короткая прогулка до Гринготтса. А гоблины не имеют привычки совать нос в людские дела.

Поттер подходит к стойке, встряхивая мокрой головой, и говорит:

- Я хочу получить все содержимое своего хранилища.

Гоблин морщится, как будто Гарри сказал какую-то непристойность.

- Это Ваше право, разумеется. У вас есть ключ?

- У меня нет ключа, - говорит он так же холодно. – Но если вы желаете проверить мою магическую подпись...

Гоблин пристально смотрит на него, а затем продолжает, и сейчас его голос звучит чуть менее сварливо:

- Нет, конечно, нет, мистер Поттер. Вы хотите забрать все содержимое сами?

Он смотрит на меня, а затем мотает головой.

- Скорее, нет. Мы подождем здесь.

Он стоит рядом, когда я сижу; тыльная сторона его руки прикасается к моей руке, по-видимому, случайно, но он не убирает ее, даже когда переступает с ноги на ногу.

Внезапно двери распахиваются, и холл наполняется людьми, среди них Фадж и другие чиновники из Министерства, несколько авроров. И – конечно же – репортеры.

- Гарри, - голос Фаджа звучит так сердечно, когда он подходит, протягивая руку для пожатия – которую Гарри не принимает. – Мы все только что узнали, что ты покинул Святой Мунго. Твой Орден Мерлина...

Мальчик стоит, сжав руки за спиной так сильно, что побелели костяшки. Я вижу, как он дрожит, слегка, как будто ему требуется все самообладание, чтобы стоять спокойно.

- Мистер Поттер, по какой причине вы отказываетесь принять награду? - вмешивается молодая женщина, ее перо уже готово к работе.

Его руки с силой вцепились одна в другую, я почти боюсь, что он может их сломать. Или выкинуть что-нибудь совершенно безумное.

- Мистер Кормик, прошу прощения! – он громко подзывает проходящего мимо гоблина. - Я полагаю, политика вашего банка заключается в том, что ваших клиентов не отвлекают всякие бездельники.

Гоблин смотрит на него раздраженно.

- Да. Да, разумеется.

Они в самом деле эффективно выталкивают всю толпу, включая Фаджа, вон.

Тележка полна галлеонов, большая и тяжелая. Поттер смотрит на меня и говорит, уголок его рта дергается в улыбке:

- Да, вот такой я богатый. Мне бы хотелось обменять их на фунты, - добавляет он для клерка.

- Всю сумму?

- Да.

Пачки бумажных денег выглядят не так впечатляюще, как монеты, но, видимо, их проще хранить, думаю я, пока Гарри рассовывает фунты по карманам. Он поворачивается ко мне и улыбается, хотя его глаза темны и до странности напряженные.

“Дырявый Котел” – следующее место, где люди разевают рты и пялятся на нас, а некоторые встают со своих мест с явным намерением заговорить. Гарри бросает на них такой взгляд, что они резко меняют решение.

Затем худая, потрепанная фигура поднимается из-за столика в углу.

В первый раз за сегодняшний день Гарри выглядит по-настоящему счастливым, подходя к Люпину. А Люпин смотрит на него с мучительным выражением, его руки трясутся, словно он борется с желанием схватить Гарри и притянуть к себе.

Затем Гарри бросается к нему, зарывшись лицом в плечо Люпина.

- Гарри, - шепчет Люпин, - Гарри.

Он выглядит ужасно; гораздо хуже, чем когда был заперт в клетке Хогвартского подвала. Лицо чисто выбрито, но оно напоминает череп, и под глазами мешки. Его голос кажется тихим шелестом.

“Министерство решило не выдвигать обвинений против Ремуса Люпина, оборотня, за пять случаев изнасилования и два убийства, из-за смягчающих обстоятельств”, - вспоминаю я заголовок в одной из газет.

Я смотрю, как Гарри льнет к нему, отчаянно шепча снова и снова:

- Прости меня, прости.

Костлявые руки Люпина скользят по его спине, утешая. У него очень темные глаза, когда он встречается со мной взглядом поверх плеча Гарри.

- Я напишу, - говорит Гарри, - у меня есть Хедвиг.

Люпин кивает. В конце концов, их руки разжимаются. Спутанные седые волосы Люпина падают ему на лицо, и оборотень убирает их прочь.

- До свидания, Гарри, - говорит он и бросает быстрый взгляд на меня. – До свидания, Северус.

- Пока, Люпин, - бормочу я.

Гарри поворачивается и смотрит на него еще раз, прямо перед тем, как направить палочку на стену. Мы проходим сквозь нее, и стена снова смыкается за нами.

Мы на маленькой улочке с каменными домами по обеим сторонам – и все здесь по-другому. Воздух, запахи, шумы.

- Вот мы и на месте, - сентенциозно говорит Поттер и поворачивается ко мне, хмурясь.- Ты выглядишь так, что краше в гроб кладут, - говорит он. - Сможешь продержаться на ногах еще немного? Мы просто поймаем такси и найдем отель, или что-то в этом роде. Только еще немного.

- Конечно, могу, - говорю я раздраженно. Он хмурится еще сильнее.

А затем его руки оказываются на моем лице, хватая, притягивая ближе, – а его губы на моих губах, язык силой раздвигает их. Это грубо и более чем немного неуклюже, у него мокрое от дождя лицо – но его рот обжигающе горяч, и я хочу, чтобы он никогда не останавливался, я бы отдал все на свете, чтобы он продолжал целовать меня.

В конце концов, он отрывается от меня, слегка запыхавшись, его лицо горит, и его глаза за стеклами очков затуманенные и чуть пьяные.

- Все закончилось, - говорит он высоким, будто готовым вот-вот сорваться голосом. - Ты понимаешь это? Все закончилось. Теперь только ты и я.

Почему это звучит так, как будто он *счастлив* из-за этого? Я почти не могу этого вынести.

- Ты и я, - повторяет он и смеется – и внезапно блеск полированного дерева рассекает струи дождя. Его палочка выписывает в воздухе большую дугу – и падает, исчезает между водосточными прутьями.

Я заставляю себя перестать смотреть в ту сторону и поворачиваюсь к Гарри, а он снова смеется. Мне интересно, что бы газеты сказали о его душевном здоровье сейчас.

Он поднимает вверх лицо и слизывает капли дождя с губ. Его влажные волосы падают с лица, показывая красную линию шрама.

- Все теперь будет по-другому, - говорит он.

- Да, - отвечаю я, - конечно.

Все, что ты хочешь.

Я люблю тебя.

The end



Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni