Внутреннее безумие
(The madness within)


АВТОР: Anj
ПЕРЕВОДЧИК: Murbella
БЕТА: njally
РАЗРЕШЕНИЕ НА ПЕРЕВОД: Запрос автору сделан, ответ пока не получен.

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Ремус, Люциус
РЕЙТИНГ: NC-17
КАТЕГОРИЯ: slash
ЖАНР: drama

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: Ремус попал в плен к злобным Пожирателям Смерти. Какое еще нужно здесь саммари?

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ PAIRING: Remus Lupin/Death Eaters (both Malfoys, Dolohov, Macnair, Lestrang, and others)

WARNING: dark, что включает в себя весь набор извращений – non-con, double-penetration, breathplay, bloodplay, групповуха, пирсинг и прочие пытки. В общем, как выразился автор, это далеко не веселая история.

ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА: не спрашивайте меня, где тут смысл и зачем, собственно, я *это* перевела. Настроение такое было, и все.


ОТКАЗ: Не мое и никогда моим не будет.




Первое, что осознал Ремус, когда его измученное сознание начало выплывать из сна, это то, что он больше не в темной, сырой камере. Он лежал в постели.

Веки с усилием скользнули вверх, глаза быстро приспособились к сумрачному свету, и через пару секунд он уже изучал окружающую обстановку. Постоянная привычка анализировать ситуацию на момент пробуждения у Ремуса выработалась за месяцы, что он провел в этом… месте. Он не представлял, где находится, но знал, что здесь он уже очень долго. После того, как насилие над его телом стало обычной забавой тюремщиков, он утратил ощущение времени, точно зная лишь, что за время плена успел пережить уже пять трансформаций. И он смирился, довольный хотя бы тем, что у него, по крайней мере, есть хоть что-то, чего у него отобрать не могут.

Ремус еще мог вспомнить день, когда все и случилось. Он снова преподавал в Хогвартсе. Из-за надвигающейся войны люди были слишком заняты, пытаясь защитить свои семьи от сил зла, и у них не оставалось времени, чтобы беспокоиться еще и на его счет, особенно после того, как он успешно завербовал на сторону Света клан оборотней Нагисзебен. Люпин был безвреден, пользовался доверием и даже уважением и, в конце концов, снова начал ощущать свою полезность. До тех пор, пока однажды вечером к нему не пришел Драко Малфой с кубком Wolfsbane в руках, и не сказал, что профессора Снейпа задержали неотложные дела, и поэтому тот послал его вместо себя. Ремусу следовало хорошенько подумать, учуять запах лжи в дыхании мальчика, но он был утомлен и не слишком отчетливо соображал, поэтому без всякой задней мысли взял кубок.

И обнаружил себя… здесь. В этом змеином логове.

Хотя кубок оказался портключом, Wolfsbane был настоящим, и Ремуса заставили его выпить два здоровенных волшебника; один жестоко заломил руки за спину, а другой, стиснув до синяков челюсть мясистыми пальцами, опрокинул все содержимое кубка прямо в глотку. Его тело незамедлительно попыталось избавиться от зелья – волк знал, когда ему угрожает опасность, и пытался процарапаться наружу сквозь слабую человеческую оболочку Ремуса. Но Wolfsbane на этот раз оказался более сильнодействующим, более концентрированным, более изматывающим. И, хотя он боролся и вырывался, пытаясь убить своих захватчиков, едва только зелье начало действовать, он уже не мог ничего больше делать, кроме как кричать, пока оно наполняло его живот жидким огнем. Все, что ему оставалось – это скрючиться на полу и ловить ртом воздух, пытаясь охладить обожженное горло.

Эта ночь в волчьем обличье - одинокий, мерзнущий, запертый в крохотной камере с серебряными решетками и прекрасным видом на луну сквозь высокое, тоже зарешеченное серебряными прутьями окно - была худшей во всей его жизни. Абсолютно лишенный этим модифицированным зельем всех примитивных волчьих потребностей и более сильных навыков выживания, он мог только безустанно мерить шагами камеру (три шага в каждую сторону, прежде чем он утыкался в стену), жалкий, дрожащий от холода и сырости, в то время как его человеческий разум беспомощно пытался понять, зачем они притащили его сюда, что они собираются с ним делать, придет ли кто-нибудь выручать его, и увидит ли он когда-нибудь Гарри. Если его взяли в плен на роль приманки, члены Ордена на это не клюнут. Они понимали, в конце концов, какие могут быть потери, и Ремус был совершенно точно уверен, что они не ворвутся сюда его вызволять, потому что это было бы самоубийством. Естественно, он знал, что у Гарри есть непреодолимое стремление к безрассудному поведению, он может сделать все, что угодно, ради спасения близких ему людей. Если его собирались сделать приманкой, то они рассчитывали привлечь внимание не Ордена, а скорее, лично Гарри.

А в этом случае Ремус не хотел, чтобы его спасали. Им можно было пренебречь, а Гарри нет. Именно так и обстояли дела.

Когда луна села, и обратная трансформация Ремуса закончилась, - куда более болезненная, как будто зелье не только подавило его животные инстинкты и навыки, но еще и отобрало способность переносить боль, - его тут же вырвало. Кислотные ингредиенты обжигали и так уже поврежденное горло, он содрогался снова и снова, пока жидкость постепенно не приобрела желтовато-зеленый цвет желчи. Рвота прекратилась, но желудок все еще скручивало, он не мог остановиться, прерывистые сухие спазмы продолжались и продолжались, пока, наконец, кто-то не поднял его на ноги, приковав за одну кисть к стене, прежде чем зажать ему нос и заставить проглотить густое холодное зелье, удерживая подбородок и зажав челюсть, чтобы его снова не вырвало.

Лечебное, как выяснилось, зелье тут же подействовало, и он повис на цепи, едва ощущая, как она врезается в запястье, в то время как другой компонент зелья – снотворный - отправил его в туман забытья.

Когда он очнулся в следующий раз, ему снова захотелось потерять сознание.

Драко Малфой со злобной ухмылкой на лице и бокалом красного вина в руке стоял, небрежно опираясь о стену. Стену спальни, в которой Ремус сейчас был привязан к кровати.

-Темный Повелитель счел возможным подарить тебя мне, волк. - Произнес юноша, отталкиваясь от стены, и медленной походкой направляясь к Ремусу. Его вид и походка лучше слов объясняли, какого рода *подарком* должен был стать Ремус. - В качестве награды за мои успехи.

Он поставил бокал на столик и начал раздеваться. Инстинкты Ремуса, сейчас с новой силой вернувшиеся, приказывали ему бежать. Он не будет вот так просто лежать и покорно принимать все это, особенно если учесть, что исцеляющее зелье подействовало превосходно, и его мышцы с готовностью напряглись, когда он смерил взглядом своего тщедушного противника, тот явно не мог состязаться с силой и рефлексами Ремуса. В момент, когда Драко сел на него с той же самой самоуверенной ухмылкой на губах, Ремус начал сопротивляться; он выгибался дугой, бился как сумасшедший, пытался выкрутиться, насколько позволяли ремни. Но Драко в ответ лишь застонал и, раскинув ему ноги, засунул в него свой член, использовав вместо смазки единственную выступившую каплю смегмы. Ремус взвыл от боли и злости, когда Драко начал его трахать, шепча грязные, унизительные слова оценки, стискивая бедра Ремуса так, что на них проступали синяки. Чем сильнее Ремус пытался сбросить с себя это отродье, тем громче тот стонал, а потом его руки скользнули вверх и он обхватил горло Ремуса и сжал так сильно, что, казалось, раздавит трахею. Это было ошибкой. Волк, полностью подавленный предыдущей ночью, выпрыгнул на поверхность, отчаянно борясь за свою жизнь. Ремус вывернул голову, и его зубы с силой впились в предплечье Драко.

Драко закричал и отпрянул назад так резко, что Ремус почувствовал, как рвутся мягкие ткани его ануса, когда Драко выдернул член. Но Малфою тоже досталось; на подбородок Ремуса стекала кровь, он смотрел, облизывая губы, на своего обидчика остекленевшими волчьими глазами. Он видел полуголого мальчишку (потому что он и был всего лишь мальчишкой, не более того), баюкавшего у груди искалеченную руку.

-Как ты посмел, гребанный волк-грязнокровка ? – выплюнул Драко. Он обмотал руку дорогой бархатной мантией и, шагнув вперед, сильно ударил Ремуса по щеке левой рукой, на которой носил малфоевскую фамильную печатку, а затем развернулся и вышел из комнаты - без рубашки, штаны болтались на бедрах.

Драко больше никогда не возвращался, чтобы закончить процесс овладения своим призом. Фактически, Ремус бы не удивился, если бы Малфой никогда больше не смог полностью восстановить поврежденную руку. Какая жалость, потому что он знал, что правая рука была у Драко ведущей, ею он держал палочку, и повреждение могло значительно снизить его потенциал в колдовстве.

Прекрасно, по крайней мере, на обеих его руках теперь будет по метке.

В эту ночь его не бросили в ту крошечную камеру – вместо этого забрали в маленькую комнату без окон и видимых дверей, оставив лежать в темноте, свернувшимся на голом полу, с минимумом еды и собственным дыханием в качестве компании, пока он пытался успокоить распухшую, кровоточащую плоть. Мало-помалу волк успокоился – Ремус не был уверен, сделало ли зелье что-то, чтобы манипулировать его внутренним животным, или это был результат полного подавления зверя в ночь полнолуния – и он забылся беспокойным сном.

Не прошло много времени, когда они явились за ним снова.

На этот раз это оказался Долохов, со своим жестоким гортанным голосом и бритвенно-острыми ножами; он ими вырезал сложный рисунок на теле Ремуса, пока тот кричал, сопротивлялся, выл и бился в цепях, растягивающих его руки в стороны. Но когда Ремус окончательно ослаб, податливо повиснув, Долохов начал трахать его сзади, сильно и жестко, используя в качестве смазки кровь Ремуса, прижимая его к стене, чтобы он не мог укусить. Как бы то ни было, на мгновение после того, как он излился в тело Ремуса, застонав и бормоча что-то на иностранном языке себе под нос, Долохов потерял бдительность. Ремус резко дернулся, заставив его потерять равновесие и ухитрившись согнуть руку достаточно, чтобы ударить локтем в горло. Долохов рухнул, как подкошенный, ловя ртом воздух, шипя и держась за шею. Он не сумел собрать достаточно сил, чтобы выпороть Ремуса, увидевшего, как глаза русского полыхают красным, когда он в конце концов смог встать на ноги. Он послал в Ремуса заклинание, из-за которого тому показалось, что кто-то засунул в его спинной мозг добела раскаленную кочергу и начал поворачивать вокруг своей оси.

Следующей была Беллатрикс, большеглазая садистка Беллатрикс, она появилась со злобной довольной улыбкой и кнутом, который был длиннее самого Ремуса, кожа маслянисто поблескивала в неярком свете факелов. Она растянула его у стены, кончик кнута, тяжелый и острый, взрезал неистовыми ударами уже пораненную кожу спины снова и снова, кровь и пот смешивались и жалили, собираясь у поясницы. Она порола его до тех пор, пока перед его глазами все не окрасилось в красный цвет, и пока он не забыл обо всем, кроме тупой рваной боли в спине, а она все продолжала, маниакально смеясь, сдирать его кожу в какой-то извращенной пародии на методичность и аккуратность. Когда он, наконец, перестал дергаться и кричать и просто повис на запястьях окровавленным куском мяса, только тогда она остановилась. Подошла ближе, скользя своими пальцами с длинными ногтями по его спине и шепча ему на ухо, какое он хорошее животное, как замечательно он кровоточит, и как ее обожаемому усопшему кузену понравилось бы увидеть его связанным и открытым вот так, только и ждущим, чтобы его отымели.

Но упоминание о Сириусе пробудило в нем резервный запас сил, о наличии которого Ремус не подозревал, и он резко откинул голову назад с такой силой, что сломал ей нос и одну из скуловых костей. Крича, она вылетела из комнаты.

К несчастью для Ремуса, Пожиратели Смерти после трех раз усвоили урок, и следующим, кто его навестил, оказался Уолден Макнейр. Макнейр, который знал, как именно обращаться с опасными тварями, и получал огромное удовольствие от вивисекции. Макнейр, который мог работать с трехметровым бичом так, будто тот был продолжением его руки, и заставлял его ложиться в сантиметре от предыдущего удара. Макнейр, который мог манипулировать огнем, кислотой и расплавленным металлом как настоящий мастер, и который знал, насколько долго оставлять их на коже, прежде чем нервы Ремуса потеряют чувствительность. Макнейр, который применял совершенно уникальную комбинацию магических и немагических пыток, чтобы держать Ремуса на самом пике боли, повышая его чувствительность и снижая болевой порог, одновременно выворачивая его наизнанку. Макнейр, который знал, как трахать Ремуса именно так, чтобы доводить его до предела, а затем уничтожать, когда он перейдет этот предел.

Ремус обладал чрезвычайно высокой выносливостью, устойчивостью к боли и нечеловеческой силой, но после трех месяцев таких пыток, никогда не теряющих интенсивности, никогда не повторяющихся, никогда не дающих ему и шанса адаптироваться, он больше не мог сопротивляться. Он помнил тот день, когда сдался. В тот момент волк окончательно прекратил бороться и сник. Скорость толчков Макнейра в него повысилась до такой степени, что его бедра были почти неразличимы в движении, он выкручивал иглы, продернутые через соски Ремуса, и с силой укусил его за шею, когда кончил горячей, жалящей волной власти и триумфа.

На несколько дней после этого Ремуса облагодетельствовали передышкой. Ну, передышкой по определению Макнейра, что означало двадцать плетей вместо двухсот, две минуты Crucio вместо десяти, один пирсинг вместо пяти и расплавленное олово вместо алюминия. Жестокий трах оставался жестоким, и Макнейр все еще не позволял ни одной части своего тела оказаться достаточно близко ко рту Ремуса. Но он снизил количество пыток, и Ремус стал понимать, что его проверяют, желая удостовериться, что он не взбрыкнет снова и не причинит никому вреда.

После очередного полнолуния (с еще одним вариантом Wolfsbane, четвертым за четвертое полнолуние, каждый с разными и равно неприятными побочными эффектами), его взял еще один Пожиратель Смерти, он никогда не видел его раньше. Старательно и слишком туго его приковал и ни разу за все время, что вбивал Ремуса в стену, не вытащил волшебную палочку. Он даже настоял на присутствии Макнейра, но Ремус и не попытался оказать сопротивление. Он не мог, даже если бы захотел. Он просто… смирился. У него больше не было ни сил, ни желания бороться. Ремус чувствовал, как где-то внутри протестует волк, но вяло и почти не слышно и он проигнорировал слабый голос, просто закрыв глаза и обмякнув, пока тот мужчина не закончил и не ушел.

После этого было много других. Некоторых он узнавал – Эйвери, Руквуд, Джагсон, один из Лестренджей. Большинство были ему незнакомы, молодые, энергичные и весьма обрадованные подвернувшейся возможностью. Они пользовали его любым способом, который только могли вообразить, избивая руками и плеткой, бросая заклятия и трахая до тех пор, пока все вокруг не превращалось в одно безымянное, безликое, бесформенное месиво черного и белого из черепов, змей и смеха. Он был новинкой для них, Темное создание, которое заставляют служить Темным. И они стали использовать его чаще и более основательно с тех пор, как один из них – Флинт, он вспомнил, как звали мальчика – выяснил, что Ремус больше не кусается, а значит, может предложить им еще одно отверстие.

Идея о побеге, избавлении, возвращении сил и здоровья была не более чем воспоминанием, пока он плавал в тумане крови, секса, боли, рук, членов, ртов и хохота. Если люди Ордена не пришли за ним до сих пор, значит, не придут никогда, и он знал, что надеяться не на что. Он, в конце концов, даже увидел здесь Снейпа. И, хотя тот ни разу не попользовался Ремусом, не тронул его и пальцем, Ремус прекрасно знал, что не стоит быть ему за это благодарным. Он видел, как этот человек смотрел на него темными, бесстрастными глазами, пока Крэбб и Гойл раздирали его, входя одновременно в одно отверстие, и знал, что Снейпа держит в стороне не уважение к нему. Это было отвращение.

Но опять же, Ремус не мог заставить себя беспокоиться об этом.

Это стало почти приемлемой рутиной; его передавали от Пожирателя к Пожирателю, используя и истязая день за днем, иногда на полу, порой у стены, бывало, что в кресле или на алтаре, случалось даже и в постели. Он спал, где мог, и часто просыпался в месте, которое ни разу не видел до этого, связанный, закованный, с кляпом во рту, растянутый, приготовленный для боли, или удовольствия, или, что чаще – и для того и для другого. Он научился стискивать мышцы ануса вовремя, чтобы быстрее вызвать оргазм у тех, кто его трахает, и как проводить зубами по головке члена с достаточной силой, чтобы вызвать стон, но не слишком, чтобы его за это не избили; как удерживаться и не вздрагивать, когда его режут ножом, бьют хлыстом или бросают заклинание, так что раны болели не больше трех дней, но как правило, он пассивно лежал и принимал все, что они ему давали, потому что не осталось ничего, чем бы он мог помешать.

Недавно, впрочем, Ремус начал ощущать, что они больше не испытывают от него большого удовольствия. Макнейр не возвращался за ним в обычное время. Вместо него зачастила Беллатрикс; она никогда не трахала его, никогда не прикасалась к нему в подобной манере, только пробегала своими длинными алыми ногтями по его телу, мурлыча о том, как она уничтожила своего кузена, о том, что следующим будет Гарри, и как она собирается содрать с него кожу одним куском. Но Ремус уже не вздрагивал, только лежал, глядя прямо вверх на полог кровати немигающими глазами, рот сжат в прямую линию, он не издал ни звука, даже когда она до крови защемила ногтями мягкую кожу на яичках.

Другие тоже поменяли свое поведение, став более жестокими, менее предсказуемыми. Они пытались вызвать у него хоть какую-то реакцию, трахая его насухую и разрезая кожу, а еще душили его до тех пор, пока все перед глазами не становилось черным. Бесполезно, Ремус не реагировал, оставаясь снаружи таким же мертвым, как и внутри. И тогда они вновь заперли его в той крошечной камере с серебряными прутьями, где он провел первую ночь.

Он не знал, как много дней прошло с тех пор, но, судя по всему, они решили возобновить свои игры. Он слабо пошевелился, вытянув на кровати ободранные и сведенные судорогой конечности, ожидая увидеть того, кто войдет в эту дверь.

За время в плену он перевидал множество лиц, но то, что пряталось под белой маской высокого человека в черном не было в их числе. Он полагал, ему не следовало быть столь шокированным присутствием Люциуса Малфоя, но его первое появление здесь все же стало сюрпризом.

-Ну что ж, - неторопливо прозвучал словно шелковый – и холодный, как шелк – голос, который он так отчетливо помнил с их последней встречи в день гибели Сириуса, - Люпин. Вот мы и встретились снова.

Ремус слабо дернул головой, зная, что если заговорит без разрешения, может заслужить весьма болезненное наказание. Он молча смотрел, как Люциус кладет маску и снимает мантию.

-Последний раз мы встречались при менее… приятных обстоятельствах, разве нет?

Ремус только моргнул, бесстрастно наблюдая, как Люциус расстегивает две верхние пуговицы элегантного пиджака и подходит ближе, его ледяные голубые глаза мерцали хищным блеском.

-Маленький оборотень, - прошептал он, наклоняясь и проводя мягкими, теплыми пальцами по исцарапанной ноге Ремуса. - Как ты изменился.

А ты вот совсем не меняешься, мрачно подумал Ремус, оставаясь совершенно неподвижным, пока Люциус вел рукой по всей длине ноги Ремуса, задержавшись на мгновение, чтобы дотронуться кончиком пальца до его вялого члена.

-Мой Повелитель, - продолжил Люциус тем же нежным мурлыкающим голосом, - узнал, что ты не… реагируешь… так, как ему нравилось. - Он улыбнулся, и изгиб его губ выглядел как угодно, но только не приятно. Он окружил кольцом из пальцев основание члена Ремуса, прежде чем выпрямиться и продолжить раздеваться грациозными, текучими движениями.

Убиться веником, подумал Ремус с максимально возможным сарказмом, на который он еще был способен (не так уж много, надо сказать), следя взглядом за руками Люциуса, просто потому, что больше смотреть было не на что. Мужчина был, несомненно, привлекателен, даже если в представлении Ремуса оказывался не приятнее покрытой бородавками жабы. И если у Ремуса когда-нибудь возникло бы желание заняться сексом снова, вид столь хорошо сложенного человека, раздевающегося с такой плавной чувственностью, мог бы возбудить его. Вот только он давным-давно утратил способность получать эрекцию, хотя иногда достаточно длительное истязание его простаты могло вызвать слабое, неконтролируемое подергивание; к счастью, никого из Пожирателей Смерти это не волновало.

К несчастью, поведение Люциуса и его немного загадочное заявление, напротив, свидетельствовало о том, что его – волновало.

Ну что ж. Это слишком хреново, не так ли? Ремус снова пошевелился, ему хотелось, чтобы Люциус поторопился, и все побыстрее закончилось, чтобы он мог вернуться в свою маленькую, «четыре на четыре», камеру и остаться в покое.

Люциус снял жилет и рубашку, аккуратно повесив их на спинку кресла, прежде чем приняться за ботинки – черные и лаковые. Пальцы летали над шнурками, он скинул их и поставил рядом с тем же креслом, замер на мгновение, прежде чем снять носки и начать спускать трусы.

Ремус вздохнул и снова обдумал желание действительно заорать Люциусу: поторапливайся, у меня нет времени, чтобы тратить на это весь день, - когда Люциус заложил большие пальцы за резинку и опустил трусы ниже, позволив члену оказаться на свободе.

И Ремус смотрел.

Он слышал истории о мужчинах, которые делают пирсинг на головках членов, чтобы усилить удовольствие, но определенно никогда не мог предположить, что Люциус Малфой окажется как раз из таких. Он моргнул, Люциус закончил снимать трусы и сложил их, а Ремус отстранено подумал, что еще припас сегодня Люциус, чтобы удивить его.

Люциус повернулся к нему, улыбаясь. - Ну как, нравится? – промурлыкал он, подойдя ближе, его член качался и поблескивал при каждом шаге. Кольцо, кажется, было продернуто через конец его члена снизу, и Ремус был пойман между очарованием и отвращением, пока смотрел на сияющее медно-золотым в свете факелов кольцо. – Я нахожу это одновременно полезным, так как избавляет от лишних движений в течение дня. - «Что ж, в этом есть смысл, пусть странный, извращенный … но ведь это Люциус Малфой, так что это вполне может оказаться единственно доступным ему вариантом «смысла» вообще.

-…и в высшей степени приятным, - закончил Люциус, обхватывая пальцами твердый член и нежно проводя большим пальцем по головке, легкий вздох сорвался с приоткрытых губ.

Может быть, это он и задумал, мрачно размышлял Ремус. Макнейр всегда получал огромное садистское удовольствие от пирсинга, и в теле Ремуса иглы побывали буквально везде, даже между яичками. Но если именно это выбрал Вольдеморт, чтобы заставить меня «реагировать», хрена с два ему обломится такая удача.

Люциус наклонился ближе, волосы ласкали грудь Ремуса, и приблизил губы к уху оборотня. - Я слышал, - выдохнул он, - что ощущения совершенно потрясающие, когда это щекочет тебя изнутри. Вот и выясним, хорошо?

Понятно. Значит, это будет ебля. Ремус молча перевернулся на живот, чувствуя, как волосы Люциуса пощекотали его плечо и спину, и замер в ожидании.

Но ни одного прикосновения не последовало. Вместо этого он услышал мягкий, приятный смех. Ремус повернул голову, взглянув на Люциуса, чье лицо было тронуто искренним удовлетворением. -Волчонок, - промурлыкал он, мерцая глазами. - Ты слишком покладист. Он был прав, что прислал меня.

Ремус боролся с желанием закатить глаза. Люциус Малфой в прямом смысле слова начал раздражать его своим претенциозным высокомерием. Он решил, что Малфой наверняка принадлежит к тому типу людей, что кончают, слушая свои собственные разговоры. Он как раз собрался сказать что-нибудь, когда мягкая, но сильная рука опустилась ему на плечо, потянула, переворачивая на спину. Вкрадчивый шепот произнес заклинание, его руки оказались привязаны к спинке кровати.

Люциус придвинулся ближе скользящими, змееподобными движениями, сел на кровать и устроился между ног Ремуса, его член распрямился у живота. - Я заставлю тебя кричать, - шепотом пообещал он, прежде чем наклониться и запечатать своим ртом рот Ремуса, прижимаясь грудной клеткой к телу оборотня и вжав член в израненную плоть его живота.

И забыв о своем еще секунду назад таком ярком пренебрежении, Ремус почти закричал, почувствовав прикосновение металлического кольца к коже, сжигающее, режущее, мучительное, и его бедра задергались сами, когда он понял сквозь туман боли, что кольцо на члене Люциуса было не золотым, как казалось, а сделанным из чистого серебра. Ни разу за все время, проведенное здесь, никто не прикасался к нему серебром. Прутья клетки были серебряными, да, но он знал, что к ним лучше не приближаться. А Люциус был безжалостен, он вжимал его в кровать, бедра поднимаются над его бедрами, смакуя его губами, языком и зубами в манере, что более напоминала дуэль, чем поцелуй. И в этот раз избавления не было, не важно, как сильно он выворачивался, бился и пытался сбросить Люциуса.

Нет ничего более страшного для оборотня, чем серебро, даже если оборотень так долго подавлялся. И волк, спавший так долго, начал бороться, пытаясь процарапать себе путь на поверхность, он кричал, собирая все силы, чтобы избавиться от этой ужасной боли.

Весь его мир сузился до крошечного клочка кожи, он чувствовал каждую клеточку на нем, казалось, живой огонь вскипал, клокотал невыносимой болью на его животе. Ремус даже не почувствовал, когда Люциус просунул руку между ними и засунул в задницу Ремуса сразу три пальца, широко растягивая его, почти разрывая. Но когда Малфой убрал руку, положив ее вместо этого на бедро Ремуса и крепко стиснув, чтобы не дергался, и начал двигаться сам, Ремус понял, что сейчас случится, когда маленькое кольцо скользнуло вниз по его впалому животу и, о Мерлин, по чувствительной коже внутренней стороны бедра. Он завыл, зарычал, принимаясь биться и извиваться, стремясь сбежать, уничтожить хищника, а затем кольцо оказалось у его отверстия, и сверхновая боли взорвалась в основании спины, когда Люциус толкнул вперед одним долгим, медленным движением. Металл медленно скользил по так часто используемой плоти его ануса и обдирал кожу нитью расплавленного огня. Он кричал и кричал, пока Люциус так же медленно скользил обратно, а затем снова внутрь, приняв медленный, устойчивый ритм в кошмарной пародии на нежное занятие любовью, пока он плавил Ремуса изнутри, и боль пересекала его волнами, наполняя вены, сдирая кожу, испаряясь через волосы, сочась сквозь поры маленькими булавочными уколами агонии, и он смутно понимал, что все еще кричит, но уже не мог вспомнить, когда кричать перестал, просто не мог больше слышать себя, только ревущую пульсацию в своих ушах, не мог ни видеть ни слышать, когда Люциус ударял в него снова и снова. Весь его мир был болью и огнем и смертью и Ремус умирал и волк прокладывал свой путь сквозь его кожу через брызги плоти и костей и крови и когда головка Люциуса прижалась к его простате и его весь мир взорвался огнем и серой и агонией…

Когда он очнулся, было сумрачно и бесцветно… нет, все было красным, абсолютно все было красным, и он лежал, свернувшись у приятного теплого тела, и чужие пальцы скользили по его волосам. У него болело абсолютно все, внутри и снаружи, ноги сводило судорогой, и челюсть сводило судорогой тоже, и он тихо заскулил, придвинувшись к этой руке, что ласкала его так нежно и так приятно.

-Шшш, - произнес голос, холодный и успокаивающий, будто чем-то провели по его ушам, и он открыл глаза, косясь, пока не увидел лицо человека, слегка улыбающееся, как будто он чего-то хочет.

-Ремус, - прошептал человек, и он склонил голову, в замешательстве моргая золотистыми глазами. Ему было больно, он был изранен и истощен, хотел пить и просто спать, но человек ждал чего-то от него, а он не понимал, чего именно, поэтому просто заскулил, толкнув головой руку человека.

-Ремус, - повторил человек более сильным голосом, и нежное поглаживание превратилось во впившиеся пальцы, а что-то холодное и твердое прижалось к тыльной стороне его шеи. И это так ожгло и ужалило, что стало очень больно, и он зарычал и залаял, почувствовав кровь, желая рвать и калечить и уничтожить источник боли, угрозу, хищника. Но что-то схватило его и отбросило назад, чуть не выбив плечи из суставов, и он взвизгнул, боль прострелила сквозь все его тело от внезапного движения. Он осторожно свернулся и уставился на человека, оскалившись и щелкнув зубами: убирайся!

Но вместо того, чтобы отпрянуть, человек улыбнулся и вытащил длинный гладкий прутик, направил на него, и он зарычал снова, глаза сузились от потенциальной угрозы, но человек только хмыкнул и помахал прутиком, что-то прошептав, и он почувствовал, что туман агонии рассеялся. Он испытующе пошевелился, все еще не доверяя чужаку, но когда веточку тот убрал и протянул открытые, голые ладони, он подполз вперед – боль определенно уменьшилась, - и понюхал предложенные руки.

-Друг, - произнес человек, и он наклонил голову, пытаясь решить, кем является это чужак – другом или врагом. Но когда человек начал его гладить, он расслабился, закрыл глаза и удовлетворенно вздохнул.

Люциус Малфой смотрел на оболочку человека, который когда-то был Ремусом Люпином, его сознание сейчас затерялось глубоко внутри звериного разума, сломанное, разрушенное и переделанное по воле Темного Лорда, и улыбнулся, -

-Идем, - прошептал он. - Пора тебе встретиться с Нашим Лордом.

Конец.



The end



Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni