Просто кусок из жизни

АВТОР: Spiritual

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Рон, Виктор Крум
РЕЙТИНГ: NC-17
КАТЕГОРИЯ: slash
ЖАНР: angst

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: Ты считаешь, что ты его…, а на самом деле это он тебя ….

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: принуждение к сексу

ОТ АВТОРА: любые ваши отзывы - бальзам на душу моего творчества.

ОТКАЗ: Персонажи принадлежат Роулинг, остальное - образы моего горячечного воображения и личных измышлений.




Как же он все ненавидит.

Да, да, он ненавидит всех, и вся. По крайней мере, в этот конкретный промежуток времени, пока он здесь.

Вообще-то он много мог бы наговорить о ненависти. Ненависть… такое сложное чувство. Любовь – она куда как проще. Но ненависть – она…

От нее никогда и никуда не деться. Она приходит – и он просто знает, что ненавидит что-то или кого-то. Такое бывает со всеми. Но почему с ним оно случается так часто?

Часто, редко. Без разницы. Главное, что никогда оно не бывает без повода. Значит, такое его счастье.

Взять хотя бы тот случай, когда его подстерегли у раздевалки, где он долго прятался от толпы ненормальных фанатов и фанаток. Кто были эти подстерегатели, он так и не узнал. Их просто не нашли. Зато его тогда избили так, что сломанное ребро пробило легкое, и на целый месяц он вынужден был отказаться от тренировок, да еще платить огромные деньги врачу – чтобы тот починил его отменно и в стиснутые сроки – приближалась игра с Норвегией, грех было в ней не победить. За что они это с ним сделали? Он мог бы клясться чем угодно, что никогда не заводил себе врагов.

Или тот случай, когда один сумасшедший фанат, прослышав, что его кумир повсюду ходит без охраны, решил похитить его. Информация об охране была самой верной, но придурковатый маг не озаботился также дознаться, что предмет его слепого обожания владел двумя видами немагического единоборства. И когда он снял связывающие заклятия, озлобленный ловец надавал ему по голове без всяких объяснений, после чего вызвал отряд жандармов. Жандармы тоже были фанами знаменитого ловца, а потому он смел надеяться, что тому извращенцу в их руках приходилось несладко. И поделом ему.

Или то, что происходило с ним уже здесь, в этой промозглой мокрющей стране неукоснительных традиций и чопорных девиц. Долгое время он привык спасаться и от юношей, и от девушек, и от взрослых дяденек и тетенек, каждый из которых жаждал познакомиться с ним поближе. Теперь же все было иначе. Теперь ему – ему! – нужно было прогинаться. И перед кем? Перед лохматой холодной британской девицей, которая ставила его в ряд где-то между питекантропом и неандертальцем. Только потому, что он не был англичанином. Откуда он знал? Подслушал разговор двух холеных хогварских красавиц, самого что ни на есть чистокровного происхождения: «… он, конечно, совсем не красавец, но зато такой сексуальный, этот Крум…». Ха, кто сексуальный – он, что ли? «Но Грейнджер настоящая дура. Считает, что он чересчур грязнокровный даже для нее. Этот его нос… и брови, просто ужас. Вроде, другие болгары очень даже ничего, симпатичные, а он – настоящий тролль. Правда, он такой лапочка. И почему его угораздило… в нее… а не в меня…». Дальше все понятно. И почему его вообще угораздило?

Ну и пошла она! Он пытался, видит Мерлин, он пытался ей понравиться! Всеми общепринятыми и более-менее оригинальными для этого способами. Но бился как рыба об лед. Она его просто использовала, покрасовалась с ним на балу, чтобы все это видели, а потом… «извини, Виктор, мне кажется… ты мне просто нравишься. Если хочешь, останемся друзьями». Ну и ну ее. Если бы даже что-то между ними и случилось, в будущем она бы запоила его чаем и заставила от и до зазубрить родословную их монарших династий, как это у них «принято». Единственный, кто бы выиграл ото всей этой истории, это газетчики.

И как после этого не ненавидеть?

Но, если честно, он ужасно, просто смертельно устал. Интересно, есть в этой Англии приличная, ну, или неприличная забегаловка, где наливают? И не только сливочное пиво?

Сегодня вечером надраться хотелось просто ужасно. Завтра корабль отбывает в Дурмстранг, где ему еще предстоит пережить приличную ляпу за проигранный Турнир. И никому ведь не будет дела до того, что проклятые англичане плохо любят честную игру. Отвечать придется ему, Виктору, да еще перед новым Магистром, а им скорее всего будет назначен этот проклятый венгр Имре Сишис, который всегда его недолюбливал. Ну почему не русский Андриев? Надо будет молиться каждую ночь, может, им все-таки достанется Андриев.

Но это – потом. А сейчас у него самая что ни наесть прямая цель – прийти куда-то и надраться. И скорее бы уже, а то надоело все до чертиков.

Только бы ему не успели помешать. Есть тонкая, иллюзорная надежда, что здесь его не узнают. А если и узнают, не будут приставать. Люди ведь не совсем дурные, понимают, когда можно, а когда человека лучше не трогать.

Мерлин, как же он устал. Устал от этого всего.

Мантия с капюшоном, что может быть лучше для того, кто хочет скрыть свое лицо? Тем более, что на улице обычная английская погода – туман с дождем. Ну, куда можно пойти? Да, там, внизу, деревня, оттуда он много раз видел, как возвращались основательно поддатые англичане. Не факт, что там найдется хоть что-то, чтобы и ему бы так же поддать, учитывая, что он славянин, и в этом деле куда как крепче, хотя… иногда количество заместит любое качество продукта. Нужно хотя бы попробовать.

Только чтобы хоть ненадолго почувствовать, что все оставили его в покое.

… Виктор воровато огляделся, и проскользнул в потемневшую дверь. И едва не выругался вслух. В этом откровенном притоне все-таки нашлось несколько чистеньких учеников английской школы. Нет, несколько уже грязненьких, и уже основательно подкосевших высоких широкогрудых старшекурсников в дорогих зеленых мантиях. Нет, вон еще один в синей и два в желтой, за тем же столом. Место встречи. Вели они себя тихо и тихо же наливались местной бурдой. Эти не искали себе неприятностей, и они ему мешать не будут. Тем более, если не опускать капюшон.

Болгарин забился в самый дальний и темный угол таверны и заказал себе виски. На него действительно никто не обращал внимания. Виктор уже привык к такому одиночеству – в таких местах. Наученный опытом, он никогда не одевался дорого или хотя бы прилично, собираясь в места, подобные этому. И никогда не брал с собой больше двух галлеонов или нескольких евро, смотря куда его тянуло сходить. Поэтому никакие «пастухи», цеплявшиеся к нему в темных подворотнях узких улиц не проявляли такого уж особенного интереса к его персоне, принимая за такого же голодранца, как они сами.

Здесь Виктор отдыхал душой. Не потому, что ему нравилась грязь, а потому что в ней его не узнавали.

Но сегодня ему просто нужно расслабиться. Мысли о предстоящем наказании в Дурмстранге наполняли его душу глухой тоской. И эта Грейнджер… ну в самом-то деле, он же не предлагал ей свою постель, он просто хотел… просто подумал, что наконец-то… нашел родственную душу.

Позволил броне своего сердца дать такую вот трещину, которую теперь полагалось тщательно и быстро залатать.

А пока на время этой операции ему нужна анестезия.

- Еще виски!

И пусть завтра ему будет плохо.

На его выкрик никто, кроме официанта внимания не обратил. Виктор получил очередной заказ и, машинально отерев край принесенного стакана от налипшей дряни, опрокинул его в себя. Черррт… как хорошо. Этой сивухой только краску разводить, но нужно отдать ей должное – пробирает она тоже очень даже ничего. Конечно, с русской водкой не сравнить, но и трезвым он сегодня не уйдет.

И Каркарова нет, чтоб испортил ему удовольствие.

Виктор не заметил, как от конспирирующейся в противоположном компании отделился человек, как он пересек плохо освещенный зал и подсел к выпивавшим слизеринцам. Крум вообще не обращал внимания ни на что кроме быстро пустеющей бутылки перед ним. Реальность медленно плыла перед глазами. Наученный тем же опытом Крум отлично знал, что главное в его нечастых посиделках с самим собой – это не пропустить тот момент, когда приятное покачивание превратится в невозможность вообще оставаться на ногах, а последнее уже чревато и совсем не так приятно. Но пока вроде до этого момента было далеко. Еще пару стаканов – и можно будет уходить. Еще пару стаканов…

… Очнувшись, он обнаружил, что остался в почти полном одиночестве – бар опустел. Подняв руку, и с трудом сфокусировав на ней свой взгляд, болгарин выругался – до него дошло, что это была не левая рука. Часы на левой показывали без четверти два ночи. Действительно, пора идти.

Придерживаясь за стол, он поднялся, с пятого раза попал в потайной карман, и выудил оттуда деньги. Свои финансы он носил за подкладкой маггловского свитера, или футболки, в местах, подобным этому, его уже не раз обкрадывали. Странно еще, что часы оказались на прежнем месте, стянуть их с пьяного – святое дело.

Виктор кинул расчет на стол и виляющей походкой направился на выход. Да, сегодня он явно перебрал. И все из-за этой... этой англичанки. Мерлин, ну почему ему всегда должно быть плохо? За что эта боль? Он, лучший ловец столетия, богатый и знаменитый, почему это сосущее душу чувство неполноценности не хочет оставлять его даже сейчас, даже такого пьяного? За что? Да, он уродлив. Пускай они смеются над ним, но что их тянет раз за разом вставать и аплодировать ему, уродливому троллю, со зрительских трибун, а потом толпами осаждать его раздевалку? Что движет его поклонниками, когда они заваливают его ящик письмами, а иногда, исхитрившись обмануть заграждающие заклятия, забираются к нему в дом и предлагаются ему – упрашивая его потребовать за это что угодно? И все равно, они над ним смеются, за его проклятую внешность, а в желтых газетенках иной раз прочтешь про себя такое, что встает дыбом даже призрак ежедневно тщательно выбриваемой щетины.

Мало кто об этом знает, но он уже дважды получал степень магистра по двум факультетам Дурмстранга, которые он тянул на себе. Тянул, потому что ему не было достаточно одних только тренировок по квиддичу. Ему нравилось читать. Ему нравилось думать. Ему нравилось достигать того, чего другие достичь были просто не в состоянии. Из-за невежества или лени. Ложной гордости, осознания своего превосходства только из-за чистоты волшебной крови.

Он, сын пропойцы-маггла, который умер, оставив свое дите побираться в раннем детстве, никогда не знавший матери, не помнивший толком своей фамилии и дома. Он, которого пропустил контроль по выявлению нечистокровных волшебников, впервые левитировавший свой магический предмет в четыре года. Он, старательный и амбициозный, первый ученик лучшей магической школы мира, готовившей настоящих профессионалов магии.

Наконец, он – чемпион мира.

Но он не мог бы назвать в своей жизни ни одного периода, когда бы был по-настоящему счастлив.

Не судьба.

Ну и боггарт с ней.

… Виктор часто спотыкался и два раза падал в скользкой ледяной воде, которая покрывала дорогу. Справа и слева тянулись какие-то заборы, потом дома, и снова заборы… Вроде деревня должна была уже давно закончиться? Ага, вот и конец, теперь бы без приключений пройти всего-то пару миль в направлении этого замка, взобраться на холм… А там уже будет озеро и родной кораблик, до него еще пилить и пилить, о ужас. Стоп. А зачем туда идти пешком? Ему семнадцать, и по законам этой промозглой страны он не имеет права этого делать, но в Болгарии разрешено аппарировать с пятнадцати лет, а в Дурмстранге вообще с десяти, так что этой наукой он овладел в совершенстве. Он по быстрому, никто и не успеет ничего засечь… Нужно только достать волшебную палочку, и…

Несколько минут Виктор, сначала рассеяно и лениво, а потом с все возрастающей тревогой, и трезвея на глазах, ощупывал себя всего, пытаясь найти этот ценнейший предмет. Предмет упорно не желал находиться. Вытащили? Выронил сам?

Повернувшись, он побежал обратно, тщательно осматривая каждый сантиметр дороги. Его качало, как от сильного ветра, хотя ветер и в самом деле разыгрался нешуточный. Несмотря на холод, по коже выступал обильный пот. Как последствие перепоя и страшного волнения. Он оббегал все улицы – одну за другой, много раз терялся и возвращался на прежнее место.

Но палочки не было нигде.

Было уже около трех ночи, когда Виктор, до омерзения трезвый, перепуганный и злой, решил идти обратно в Хогвартс уже без палочки, лишь бы в тепло. И помыться. Это в первую очередь, а то он грязный, как черт.

И такой же обозленный.

А что самое противное во всей этой истории – он сам во всем виноват.

Похоже, ко всем его сегодняшним удачам он еще и заблудился. Он уже четвертый раз приходил на эту улицу, надо же, какие в Англии запутанные села. Когда ноги вывели его на тот же перекресток, но уже в пятый раз, болгарин испугался по-настоящему.

Таких совпадений просто не бывает. По крайней мере, не в волшебном мире. Его кто-то водит. Причем водит небрежно, явно забавляясь, следя за его жалкими потугами освободиться.

Какая-то скучающая деревенщина? Этого только не хватало. Наверное, палочку вытащили еще в таверне. А потом просто закрутили следы. И крутили до тех пор, пока он не просек все сам.

Сейчас идти в любую сторону – дохлое дело. Он все равно сюда вернется.

Интересно, по какому принципу на эту веселую забаву выбрали именно его? И знает ли шутник или шутники, какую рыбку им удалось подцепить?

Кстати, если он постоянно приходит именно сюда, именно на это место, значит…

Значит, его шутник тоже прямо здесь.

Виктор резко обернулся. В тот же миг в его глазах взорвались миллионы звезд, и наступила темнота.

Как же я тебя ненавижу.

Ты думаешь, что я слишком молод и в пятнадцать лет не ненавидят так сильно? А я тебе скажу – еще как. Ненавидят. Такие неудачники, как я, будут всегда ненавидеть таких баловней судьбы, как ты.

Так уж в нас заложено природой. Зависть к тем, кому больше повезло в этой жизни. И ненависть, кормящаяся от этой зависти.

Я и раньше завидовал тебе. Твоей славе, твоему таланту, твоему редкостному дару, который делал тебя исключительным – тебя одного. Я… очень долго копил, и даже потихоньку тянул от братьев, но я смог купить себе твою фигурку и даже клал ее себе под подушку, в надежде, что ты принесешь мне удачу. Но ты только хмурился – как всегда. И все равно я был счастлив. Иметь частичку тебя, рядом с собой, и мечтать, мечтать, что однажды…

Когда ты появился в Хогвартсе, я думал, что умру от радости. Ты был так близко, ты сидел за соседним столом, и, проходя мимо, я мог, как бы невзначай коснуться тебя рукой. Я бы так и сделал, если б не заметил, что этот трюк освоили еще несколько десятков студентов. Опять неудача. Но это ничего. Для меня оставалось важным просто видеть тебя. Смотреть, замечать каждую черту твоего резкого лица, каждый изгиб мышц твоей фигуры. Вроде в вашей школе была другая форма, если она вообще была, и ты, как и все дурмстранговцы чувствовал себя в мантии неловко. Поэтому на корабле часто ходил без нее.

А мне все чаще нравилось бывать на берегу хогвартского озера. Сначала я и сам не понимал, зачем…

А потом вдруг понял. Когда увидел тебя… в общем, когда ты тренировался нырять в наше озеро – посреди зимы, в одних плавках… интересно, это только ты, или вы все такие там, в Дурмстранге? Я не знал. Да мне и не было интересно. Меня интересовал только ты.

С этого утра я стал чаще бывать на озере, наблюдая за вашим кораблем. А еще во мне поселилось какое-то странное раздражение. Которое росло с каждым днем. Я искренне долго не мог понять, что со мной творилось.

А когда понял, не ужаснулся. Подумаешь, отец рассказывал, что такое часто происходит особенно с отпрысками чистокровных семей, и ничего страшного в этом нет. Страшного – может и нет, но с мига, когда я понял, что люблю тебя, в моей душе, душе полного неудачника, поселилась еще и тоска.

Потому что я наверняка был не единственным, кто испытывал к тебе такое.

И я не имел абсолютно ничего, что мог бы тебе предложить, кроме своей любви. А ты… нет, ты не посмеешься надо мной. За все время, что я видел тебя, я ни разу не видел, чтобы ты смеялся или улыбался. Вряд ли ты сделаешь исключение ради меня. Но твой взгляд – тяжелый, презрительный взгляд печатью нестираемого позора ляжет на мою и без того мятущуюся душу.

Я – чистокровный волшебник, один из немногих оставшихся действительно чистокровных волшебников Англии. Но это, пожалуй, единственный мой плюс. Все остальное… я очень беден. Настолько, что неделями хожу голодным дома и донашиваю одежду отца. Я не самый красивый парень в школе, не самый умный и не самый старательный. Скорее всего, я так и останусь бедным, до конца жизни тягая за собой нужду. Я вечно остаюсь в тени – в тени своих друзей, Гарри Поттера, судьба которого была предопределена быть победителем от рождения, и Гермионы Грейнджер, магглорожденнй волшебницы, которая четко нацелена на получение должности Министра магии. Должен признаться, скорее всего она ее и получит. Она очень умна.

Да, ты ведь не знаешь. Это именно она и послужила причиной того, что мои чувства к тебе резко изменились. Добрая, милая Герми. Она тебе понравилась, не так ли? Вот еще одно доказательство, что тебя никогда нельзя понять до конца. Разглядеть под этой коростой Мисс Заучки настоящую девушку – это оказалось под силу только тебе. И глядя на твои ухаживания, которые с каждым днем становились все настойчивее, я раздражался все больше. Но раздражение вылилось в настоящую злобу после того, как я увидел, что она тоже не прочь встречаться с тобой. Еще бы!

Да, я никак не мог воспрепятствовать этому. С твоей стороны я был бессилен что-либо изменить, ты бы не ставил меня ни в грош. А вот моя подруга… да, с ней я просто обязан был попытаться. Я мог терпеть твое равнодушие, когда ты так же открыто демонстрировал его другим. Знаешь, может, это глупо, но это дает… элемент надежды. Разве нет?

А теперь, когда уже ясно видно, что ты не мой… Я должен был действовать. Сделать все, что в моих силах.

И я выбрал самый легкий и верный путь. Изобразил из себя пылко влюбленного. Наговорил гадостей и тебе и ей. При каждом удобном случае разыгрывал сцены ревности.

Заставил ее поверить в искренность моих чувств. Оказывается, я еще и неплохой актер!

Не знаю как, но у меня получилось. Она дрогнула. Может, у нее с самого начала было что-то ко мне? Не знаю. Но она отказала. Тебе! Я видел это своими глазами. Отчаяние на твоем лице. Безысходность в твоих глазах. Ты стоял и хлопал ресницами, не в силах поверить тому, что только что услышал. А когда она пошла ко мне, я был не в силах сдержать ликование.

А еще раньше я, как последняя сплетница, трепался о тебе с Невиллом, да так, чтобы слышали гриффиндорские болтушки. Трепался о тебе и Гермионе. Говорил только гадости, чтобы пустить слухи, любые, лишь бы это помешало тебе быть с ней… И это сработало. Сработало все.

Герми была вовсе не прочь быть с тобой. А ты – с ней. Но я сбил ее с толку. Как и тебя.

Может, тогда, на выборе, Шляпа ошиблась? И мне еще стоит переписаться в Слизерин?

Я готов это сделать, если бы я знал, что это поможет быть ближе к тебе.

Я ждал, что ты хоть как-то проявишь свое неудовлетворение, свою тоску из-за успеха моих… интриг. Но твое лицо оставалось прежним, день за днем. И это начало уже бесить меня.

Ты что же, совсем не испытываешь боли? Ты не такой, как все? Ты самый сильный, самый благородный, самый-самый в этом мире? Да что ты себе вообразил, магглорожденный?

Откуда у меня такие мысли? Это ты их мне внушил!

Сам не знаю, когда в первый раз ко мне пришла эта мысль – что я тебя ненавижу. Что я хотел бы раздавить тебя, смять, как листок бумаги, стиснуть и давить, давить твое сухое, жилистое тело… в своих объятиях. Прижаться к твоим губам, слушать твои стоны, ощущать твое тепло… И насиловать тебя, чтобы ты это чувствовал, чувствовал, чувствовал. Упиваться твоей ненавистью и твоей болью, твоей озлобленностью и страхом, и продолжать, продолжать, пока я совсем тебя не раздавлю, пока ты не начнешь чувствовать ко мне… Пусть ненависть, страшную, болезненную ненависть. Но – искреннюю. И направленную только на меня.

Мне всего пятнадцать, а тебе семнадцать, но я выше тебя и крепче, несмотря на весь твой спорт. Дети из бедных семей взрослеют очень рано, проклятый болгарин.

И теперь у меня была новая цель. Во что бы это ни стало получить тебя. Ненадолго – пока я не научу тебя чувствовать КО МНЕ.

… Что меня понесло в тот день в Хогсмид? Сам не знаю, наверно, на то была воля провидения. Я шел по темным улицам, не имея в кармане ни сикля, и просто глазел по сторонам. Пока что хоть за гляделки деньги не берут… И вдруг я увидел тебя. В длинной, до земли мантии с глухим капюшоном. Откуда я узнал, что это ты? Я ведь уже говорил, что изучил тебя всего, особенно твою походку. Такая обманчиво-тяжелая, но чуть что готовая обернуться грацией хищного зверя. Ничего, и зверей сажают в клетки и укрощают за считанные дни. Я управлюсь и за несколько часов.

Дай мне эти несколько часов!

Я знаю, тебя пытались похитить множество раз. Но все те разы ты ведь был подготовлен. Но не теперь.

Я зашел вслед за тобой в харчевню, и присоединился к компашке веселых слизеринцев, по случаю полной кондиции добрых и щедрых. Они пригласили меня к столу и я с удовольствием поужинал с ними, прикидывая, будут ли они завтра помнить, что угощали гриффиндорца за свой счет. Твое поведение тоже не могло меня не радовать. Ты пришел сюда с намерением напиться, это было ясно, как день. Ну что ж, тебе это удалось, Виктор. Было здорово наблюдать, как ты сам плывешь ко мне в руки. Честно говоря, я даже не мог предполагать, за что мне выпало такое счастье. Наверное, это в счет всех будущих счастий в моей жизни.

Плевать. Главное – ты.

… Выйдя из бара вместе со слизеринцами, я потихоньку отстал от них, и вернулся. Ты мирно спал, уронив голову на грязный стол. Откинув капюшон, чтобы убедиться в том, что я не ошибся, я вытащил твою палочку и стал ждать.

И когда ты проснулся, я пошел следом за тобой. Ты был готовеньким, как огурчик. Некоторое время я забавлялся, глядя, как ты пытаешься вырваться из кольца запутанного мной пути. А потом произнес заклинание.

Теперь ты был в моих руках.

… Виктор открыл глаза. Он ровным счетом ничего не помнил. Темно. Темно – но не холодно. И не мокро. Отлично. Он хотя бы не на дороге и не в луже.

Протереть бы глаза… и расцепить… руки?

Да он же связан. Даже не заклинанием, а обыкновенной немагической веревкой.

И где он вообще?

Виктор попробовал дернуться. Потом еще, и еще… вязали его крепко. Болгарин закусил губу, а потом рванулся изо всех сил, да так, что кости затрещали.

- Не пытайся, - чей-то смутно знакомый голос заставил вздрогнуть от неожиданности. – Я стянул их заклинанием. И можешь не таращиться в пространство, на тебе Ослепляющее заклятие. Ты все равно ничего не увидишь.

Мантия. Она куда-то пропала, а ведь в ней был складной нож. Неужели сняли, или она сама сползла во время его пробежек?

- Она тебе не понадобится, - мысли он читает, что ли? – Не сейчас…

Чье-то дыхание у самого лица, вдруг резко ставшее тяжелым. Сильные пальцы касаются его лица, проводят линию по подбородку… Виктор резко мотнул головой, попытавшись скинуть эту руку. На миг пальцы исчезли, а потом сильный удар по лицу на несколько секунд отобрал возможность не только сопротивляться, но и соображать. Помимо воли он охнул.

- Еще раз так сделаешь, и сильно пожалеешь, ты меня понял?

Болгарин не ответил. Он отчаянно пытался найти выход, выход из этого положения… и не мог. Мерлин, неужели…

… мой. Наконец-то ты мой. Черные волосы, жесткие и вьющиеся, такие красивые, твои волосы. Как приятно запустить в них пальцы, вот так, и дернуть твою голову в сторону, обнажая для поцелуев эту нежную кожу на шее… Ты пытаешься отворачиваться от меня, но так даже приятнее, много приятнее… Даже приятнее, чем выражение злости и страха на твоем лице. Жаль, что тебе нельзя меня увидеть. Как же это упоительно, Мерлин, это просто божественно упоительно, наконец-то владеть ТОБОЙ. Ты пытаешься делать вид, что ты выше унижения и страха, но твои глаза, испуганные глаза выдают тебя с головой. Одно из свойств Ослепления – ты не можешь управлять глазами. Ты не знаешь, как ты выглядишь на самом деле, и не можешь это контролировать.

- Виктор… давай это сделаем вместе, лучше не сопротивляйся мне! Ах ты… я же сказал, что не хочу причинять тебе вреда! Я же не прошу многого, всего чуть-чуть тебя, а потом ты даже этого не вспомнишь. Пожалуйста… вот сволочь… ты же знаешь, что это все равно бесполезно! Лучше смирись, пусть это доставит удовольствие нам обоим…

- Убери… убери свои поганые лапы… грязная скотина…

А вот это было лишним. Удар. Еще. И еще, до крови из носа, из разбитых губ. Попал в дерьмо, сиди, и не чирикай. Я же не собираюсь убивать тебя, герой. Просто хочу, чтобы ты немного мне помог. Сам бы ты никогда не согласился.

Хватит оттягивать, иначе я просто… просто перегорю от предвкушения, и тогда это будет не так сладко, не так… Я сажусь на тебя сверху, не обращая внимания на твои ругательства и яростное сопротивление, и пытаюсь снять твой свитер… тьфу ты, у тебя же связаны руки… что мне делать, я же хочу видеть тебя – всего, как это было в моих фантазиях… На миг мной овладевает чувство беспомощности, а затем… Ты замер, словно предчувствуя что-то, и ты не ошибся…

- Империо!

Против этого заклятия ты не смог бороться на Турнире, не так ли? И в первый раз в жизни я составил его правильно.

- Развязать.

Веревки опали с побелевших запястий, но Крум оставался лежать так, как я его оставил, и только подрагивавшее тело свидетельствовало о том, что его хозяин, как и несколько дней назад, пытается вырваться из-под Непростительного Заклятья. И чему их только учат в их школе. Так сразу вырваться нельзя.

- Виктор… помоги мне снять твой свитер.

Горло болгарина издало какой-то полустон-полувсхлип. Что, не привык, так не обращаются с мировыми чемпионами? Ну ничего, потерпи. Ты знаешь, это у меня в первый раз. А у тебя наверняка… тоже в первый, когда это с парнем. Но может нам обоим понравится? Что ж ты так бьешься-то?

Вот, правильно, послушный мальчик. Давай, помогай мне. Наши пальцы соприкасаются, как это мило и… и возбуждающе. Ты дрожишь, боишься… у тебя шок? Это так приятно, ощущать над кем-то власть, а тем более, над тобой. Давай же, Вики, чего ты там копаешься. Да, так… как хорошо. Не волнуйся, я не заберу его себе, твой свитер, но пока он нам не нужен… какое у тебя красивое тело, ни капли жира, только мышцы… Нет-нет, что ты. Я тебя не обижу, ты так хорошо держался… мой ловец, только не надо истерики, это всего лишь твои брюки… нет, обошлось, ты закусываешь губу и откидываешь голову назад… вот хорошо, ладно, я сам. Ты главное мне не мешай.

- Н…не надо… пожалуйста…

Ты – просишь меня? Мерлин, неужели получается?

- Тебе понравится, да, обязательно…, - что я несу? – Ты только не противься, все будет хорошо…

- Не надо… дай мне… уйти…

Уйти – тебе? Конечно дам. Потом, когда я вдоволь наиграюсь. Меня-то ты запомнишь, чемпион. Я точно не останусь для тебя всего лишь безликим фанатом, о, ты долго будешь меня помнить! Ведь я наверно, буду у тебя первым – и единственным? Вряд ли после меня ты захочешь повторить такое… Или все-таки я ошибался, и такое для тебя – не в первый раз? Сейчас я это узнаю.

- Вики, поцелуй меня. Ну же, давай.

Соленые губы на моей щеке… губах… ты плачешь? Ну что ты, Вики, неужели ты не знал, что за все нужно платить, за славу, за любовь… Не смей меня разочаровывать, ты так держался… Нет, хвала Мерлину, это всего лишь реакция на боль, кажется, я слишком сильно дернул тебя за волосы, я не хотел….

Да нет же, хотел, хотел!

Хватит мне играться. Ведь я здесь не для этого. И ты здесь не для этого, сейчас ты в этом убедишься!

… Как будто его забросило в какой-то кошмар. Как будто он в аду, ведь только там людей подвергают таким изощренным издевательствам – быть самому себе палачом. Проклятое Империо, почему он, почему не кто-то другой сейчас лежит безвольной куклой, один за другим выполняя приказы невидимого хозяина… Чем дольше это длится, тем страшнее, тем… Да что же он медлит, я не могу, мне страшно, слышишь ты, животное? Я просто не могу… Я…О, Мерлин! Как же это… больно… нааааа!

… Да, так, так, вырывайся и кричи, кричи громче, я это заслужил… все равно нас никто не услышит, даже Филч никогда не заходит в эту часть Хогвартса. Еще, еще, еще… Какой же ты там… тесный, и… горячий… Я…о…Ммм… ерлин… я больше не могу, я… не могу держаться, не могу… поверить, что ты – ты стонешь подо мной… Интересно, о чем ты сейчас думаешь… что ты чувствуешь… а, Виктор..? Ты дрожишь, тебе плохо и больно, и, наверное, очень стыдно, хотя стыдно должно быть как раз мне… Парню из чистокровной, благополучной колдовской семьи… Ты… не могу поверить, ты даже не возбудился, это просто невозможно! Я… у тебя с этим все в порядке, или ты… да нет, вроде все, просто, насилуя тебя, я совсем позабыл и о твоем удовольствии, а тебе, наверно, было очень больно, и об удовольствии ты точно не подумал… Это можно ведь исправить…

… Что, что он еще хочет, ведь он уже получил то, что хотел… Какая боль, какая… Он не был к ней готов, но разве можно быть готовым к такому… Что? Он что, с ума сошел… Не надо, нет, не надо… Неужели ему мало того, что было…

- Повернись.

Не буду. Нет, не буду, не заставишь. Не заставишь, гад, сскотина… Но освободиться не получится… Горячие, потные руки на его спине, чужие колени, прижатые к бедрам… Резкий толчок – аххх, да, лучше задохнуться, чем заорать, лучше так… И руки… руки там, не надо, нет, не надо… сколько же можно…

Улучив момент, когда тяжелое тело на короткий промежуток перестало давить на его плечи, болгарский ловец рывком откинул голову назад, а потом изо всех сил ударил лбом об пол.

Благая тьма.

- Виктор, эй, Виктор!

Глаза открылись только с десятой попытки. И сразу стало холодно. Все пространство вокруг состояло из лиц – взволнованных и любопытных, но это были свои родные лица ребят из Дурмстранга. Мало-помалу по крупицам к нему стало возвращаться припоздавшее соображение. Он даже понял, где лежит – прямо под кустом почти у самой кромки воды. Надо же, куда его занесло.

- Витек, ты чего? Нажрался, да? Вот счастливчик… Помочь подняться?

Десяток рук поставили его на ноги. Почему-то это было больно и почему-то не стоялось – пришлось ковылять на корабль, опираясь на плечи своих друзей. Благо, было еще совсем рано, и никто из англичан не стал свидетелем позорной сцены. Сегодня они отплывают. Прощай, Туманный Альбион, здравствуй, теплая солнечная родина. На недельку, не дольше. Потом – возвращение в полугодовалую темноту Дурмстранга, но это все равно – домой.

Сколько раз он падал этой ночью? И такое ощущение, что все время на копчик. Так больно идти… Да что ж такое-то!

Вдалеке мелькнула чья-то рыжая шевелюра. Черт, попросыпались, надо бы скорее… Но вот он уже на корабле.

Странно, такое ощущение, словно…

Словно он уже никого не ненавидит. Вообще никого. У этого английского пойла странный похмельный синдром. Как легко… никогда ему еще не было так легко. Словно он сбросил тяжелый груз… кому? Неважно, это просто поразительно приятно. Ради этого можно потерпеть и послеперепитое недомогание.

Что ж все-таки случилось этой ночью? Елки… и такая здоровенная шишка посреди лба. Где он успел ее посадить?

Ладно, шишку он сведет. Но откуда такое ощущение, словно…

Уже в каюте, почти стянув многострадальные штаны, он вдруг увидел… Рыжие волосы, там – откуда? И вот еще несколько на руках… какие-то синяки, царапины…

А в следующую секунду он как мог стремглав рванулся в душ.

Он вспомнил все.

… Не нужно было делать этого с тобой. То, что я сделал. Мерлин свидетель, это было какое-то помутнение. Я бы никогда… спроси кого угодно. Я не жестокий и не злой, наоборот, я милый крошка Ронни, спроси хоть кого угодно, хоть моих друзей, хоть мою семью… они подтвердили бы тебе, что это мог бы быть кто угодно – но только не я. Я никогда не буду подходить на роль палача.

Но если уж это произошло… не надо было тебя отпускать.

Ты провел в каюте почти целый день и вышел уже перед самым отплытием – а я этот день провел на берегу, наблюдая за палубой, в ожидании… чего? Не знаю. Но когда ты показался на палубе, плотно закутанный в новую мантию, точно тебе было безумно холодно и, прихрамывая, спустился на берег, я едва мог с собой совладать. Мне так хотелось… мне по-прежнему хотелось держать тебя в своих объятиях, целовать и заставлять любить себя… Твоя неожиданно нежная кожа, твои крепкие мускулы, такие беспомощные под моими заклятиями, твое до одурения теплое, покорное мне тело… Я был близок к тому, чтобы выскочить из своего укрытия, обхватить тебя и аппарировать куда-то далеко, и наплевать, что нас рассеет по пространству – я плохо знаю это заклинание. Я мог бы это сделать и я почти решался, но… По обеим сторонам от тебя, дружелюбно улыбаясь всем нашим студентам, вышагивали двое дурмстранговцев, пропорций Крэбба и Гойла, но, в отличие от слизеринцев, их лица еще обезображивал и интеллект. Не подступиться… Они все время держались рядом, пока ты разговаривал… ну да, разговаривал с ней. Она глядела на тебя и улыбалась. Ты тоже улыбнулся, разбитыми губами, светя той самой шишкой, что спасла тебя от самой долгой ночи в твоей жизни.

О чем вы говорили с ней?

Я так и не узнал.

Когда ты уплывал, на твоих губах все еще играла та улыбка.

Потом Гермиона отдала мне… мою наручную цепочку, ту, что подарил мне Гарри на мой день рождения. КАК она оказалась у тебя? Ты сам ее стянул, или она упала, пока я был слишком… увлечен тобой?

На ней выгравировано мое имя.

Но за весь день ты ни разу не взглянул в мою сторону! Может, ты просто не знал меня в лицо?

И ты не стал заявлять в Аврориат, ну конечно, только представь заголовки газет. Тебе эта тайна вылезет таким боком, что ты будешь молчать. И я уверен, что ты не скажешь никому вообще, зачем кому-то об этом знать, да, Виктор?

И откуда в моем сердце поселилось такое чувство… словно за всю свою жизнь я не был счастлив? Ни разу? Это бред, я ведь помню, я был… но мое сердце упорно отрицает память.

Что ты со мной сделал??? Перекинул на меня какое-то проклятие?

Об этом, я думаю, ты тоже будешь молчать. Даже если я сам тебя спрошу.

И знаешь, что самое интересное во всей этой истории? Самое интересное, что жертва – это я. Я не… прекращаю любить тебя, желать тебя ни на секунду. Все это я затеял, чтобы быть замеченным тобой, чтобы навсегда остаться в твоей памяти…

А ты даже не посмотрел на меня. Знал – и не посмотрел. Для тебя я по-прежнему – пустое место.

Это несправедливо, Виктор!

Когда ваш корабль растворялся в вечернем воздухе Хогвартса, ты без конца улыбался, ты словно сбросил какой-то груз… на кого? Ухватившись за поручни палубы, ты вдруг послал воздушный поцелуй – обращенный только к НЕЙ, но толпа на берегу ответила тебе радостным ревом. А я…

Я по-прежнему стоял, даже когда все разошлись, я стоял там до ночи, игнорируя занятия, игнорируя что угодно. Какой же я неудачник. Единственно важное дело в своей жизни – приветы Герострату – я и этого не смог.

По-прежнему для него я – просто часть толпы. Никто. Ничто. Прожитый, пережитый эпизод.

А он для меня – всё, тот же холодный, недостижимый идеал. Как будто не было этой ночи, как будто это не он умолял меня, дрожа в моих руках.

И еще ни разу я не ощущал так остро, что этот прожитый кусок из жизни прошел передо мной ТАК зря.



The end



Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni