Опавшие листья

АВТОР: Alastriona
БЕТА: Liryen

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Северус, OFC
РЕЙТИНГ: PG
КАТЕГОРИЯ: gen
ЖАНР: drama

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: не будет ни юмора, ни экшена, ни траха … просто грустная история

ПРИМЕЧАНИЕ: автор финального стихотворения – Таня Геллер. Стихотворение подарено мне на окончание этого фика.

ОТКАЗ: не претендую




Небеса были серого цвета,
Были сухи и скорбны листы,
Были сжаты и смяты листы,
За огнем отгоревшего лета
Ночь пришла - сон глухой черноты...

Э.А. По. "Улялюм" (перевод К. Бальмонта)

Глава 1.

Бледное усталое лицо.
Коротко стриженные волосы.
Бескровные поджатые губы.
Чахлые какие-то…иначе не скажешь… черты лица.
Совершенно пустые глаза.
Черная мантия.

И директор рассчитывает, что это, с позволения сказать, существо будет у нас преподавать?

За время ужина новый профессор ни разу не взглянула на факультетские столы. Даже по коллегам равнодушно скользнула взглядом, и все. Ни улыбки, ни кивка.

Латиничка.

Такая же занудная и засушенная, как ее предмет. Нисколечко не пытается сделать его интересным… И все спрашивает, спрашивает эти бесконечные окончания да местоимения… hic, haec, hoc…

Поселили ее вроде как в подземельях. Может, она в Слитерине училась, кто знает…

Хотя для слитеринки ей слишком наплевать на собственную внешность. Слитеринцы всегда опрятны и хоть чем-нибудь да щегольнут. Вот взять Снейпа – вроде одет скромно, а мантия из дорогого бархата, да и ботинки… Потрясающие ботинки.

На вопросы о ней преподаватели говорят: «Не ваше дело». И ее имени ни в одной из книг о выпускниках школы нет… Профессор Линна Лингвит.

Обращается она к нам тоже странно. Имен она будто бы не запоминает.

«Ребенок за третьей партой, переводите первый абзац».
«Ребенок за первой партой, продолжайте».
«Ребенок с длинными светлыми волосами, теперь вы».

Никто не выделяется ни по положительным, ни по отрицательным признакам. Ей, похоже, все равно, хорошо мы выглядим или нет. Обычно слово «ребенок» женщины произносят ласково. Только не этот богомол: ее голос безо всяких интонаций похож разве что на шуршание опавших листьев.

И сама она похожа на немощный серо-коричневый лист. Ходит с тростью, а,

когда переворачивает страницы книги, видно, что у нее дрожат руки.

Любимчиков у нее нет. Ни один факультет она не выделяет, и подлизаться к ней ни у кого пока что не получилось.

Я помню, на первом ее уроке Слитерин поднял гвалт – проверял нового профессора на прочность. Она с каменным лицом сняла с них по десять баллов и отправила вечером натирать полы в компании Филча. Потом за какие-то провинности баллов лишались и другие факультеты… и не похоже было, что снятие баллов доставляло ей радость.

Сначала мы думали, что она сторонится остальных. Потом подсчитали, что латынь в этом году введена на всех курсах, и нам стало немного стыдно: выходит, она проверяет наши домашние задания.

Задает она немеряно, кстати. Просто какой-то Снейп в юбке.

Под конец осени латиничка устроила контрольную. Дала на полтора часа перевод какого-то зубодробительного латинского текста о Мерлином забытых войнах маггловских племен. Ну не знали мы, кто такие фалерии, так она ведь не сказала. Пожала плечами и заметила, что все желающие расширить свой кругозор могут воспользоваться библиотекой. И оценку снизила за то, что не перевели. Зато после уроков у мадам Пинс ни одной книжки по истории Рима не осталось.

Конечно, многие ее не любили и за глаза издевались. А местная правозащитница Грейнджер из-за нее поссорилась с половиной школы и в качестве предмета для дипломной работы выбрала латынь. Говорят, МакГонагалл здорово на нее после этого обиделась.

Колин Криви после квиддичного матча неделю провалялся в магпункте и не успел сдать латиничке контрольную. Она сказала, чтобы он зашел вечером к ней и принес работу.

Не знаю, как остальные, а наш курс с нетерпением ждал, когда он вернется – интересно же? Как она живет? Предположения были самые невероятные… Кто-то говорил, что наверняка по стенкам развешаны дохлые пауки и многоножки… и ни одного яркого пятнышка…

То, что сообщил Колин, привело нас в состояние шока. Оказалось, у нее красиво. Слишком красиво. Полки со старинными книжками в золотых переплетах – таких даже у мадам Пинс нет. Мягкие ковры, резная мебель… Особенно Колина поразили ее кресла возле камина – ну, про камин отдельный разговор, – огромные мягкие кресла, в которых не просто сидишь – тонешь! Было до невозможности жалко, что всей этой красотой пользуется не тот, кто в ней понимает, а такой вот серый невзрачный богомол, которому не то что на окружение – на себя плевать.

И самое главное – вся эта обстановочка стоила не одну тысячу галлеонов. Откуда у богомола такие финансы?

На Рождественские каникулы она задала столько, что Снейпу и не снилось. И, разъезжаясь по домам, мы тихо мечтали о том, чтобы, когда мы вернемся, ее тут не было…

«Хоть бы кто-нибудь был так любезен и съел ее»…

Глава 2.

Рождественским утром в Большом Зале на завтраке присутствовали только двое. Он пришел позже. Вежливо кивнул ей, получил ответный кивок, и она тут же забыла об его существовании.

Он бросил на нее внимательный взгляд, ноздри его легонько вздрогнули, будто он принюхивался.

- Зелье, которое вы пьете, неэффективно.

Ее вилка звякнула, ударившись о тарелку, и с глухим стуком упала на скатерть.

- Его хватает на полдня, пока идут занятия. Я не имею права демонстрировать учащимся симптомы своего…. недомогания, - ровно ответила она, продолжая резать запеканку.

- Это зелье вызывает привыкание и с каждым разом оказывает все меньший и меньший эффект. Вы сами его варили?

- Да.

Можно было бы попросить у него помощи. Он – признанный специалист по зельям, и не только в этой школе… Взглянув на нее, он, тем не менее, понял, что она не попросит ни о чем.

- Кто-нибудь определил…оставшийся срок?

Она медленно повернула голову, настолько медленно, что голова ее показалась ему искусственным механизмом на шарнире – что-то вроде манекена; посмотрела сквозь него глазами, словно сделанными из серо-коричневого стекла, и ответила:

- Да… я не знаю имени того человека, но мне говорили, что он специалист. Осталось семь месяцев… или восемь… не помню точно.

Ее спокойствие поражало. Любая другая бы, во-первых, впала в панику – от осознания самого факта, а, во-вторых, оттого, что кто-то вроде него узнал о ее тайне и задает такие бестактные вопросы. Хотя, может, она свыклась с этой мыслью… Мысленно ругая себя за то, что вообще начал этот разговор, он спросил:

- Значит, летом?

- Да, летом, - невозмутимо кивнула она и отложила вилку.

Оставшаяся часть завтрака прошла в тишине. Наконец пальцы с обрезанными под корень ногтями поставили кубок, и она тяжело поднялась, опираясь на подлокотники своего кресла. Протянутой руки не приняла. Взяла трость и коротко ему кивнула.

Он не смотрел ей вслед. Только слушал мерный удаляющийся стук трости о мраморный пол.

На приготовление зелья всегда уходил день – с полудня до девяти вечера надо было стоять у котла, методично помешивая булькающую густую массу темно-малинового цвета и время от времени добавлять по чайной ложке истолченных ингредиентов.

Снейп всегда готовил это зелье по выходным. За окном еле дышал умирающий зимний день – что-то было в этих зимних днях, начинающих агонизировать буквально в момент своего рождения и вскорости умирающих; этому дню не желало улыбаться солнце, и даже снежные тучи не собирались оказать ему любезность и приблизить его конец. Еще полчаса, и можно будет всыпать толченый мел, который в изобилии наготовили наказанные гриффиндорцы, - от реакции с кальцием появится осадок, и тогда уже можно будет процеживать ярко-малиновую жидкость… по три капли на прием… Хватит надолго. Бессознательно проверяя себя, Снейп принюхался: все верно, зелье пахло жженой резиной. Отвратительный запах, а что делать. Любые ароматизаторы сводили эффект зелья на нет.

Министерству был известен только тот рецепт, которым пользовалась профессор Лингвит… Он понял, что все-таки произнес это имя, хоть и мысленно, и заставил себя повторить его. А это малиновое зелье было его собственным изобретением… оно напоминало о том, что ничто не вечно, о холодных темницах замка Темного Лорда и заставляло по привычке его хвататься за предплечье, словно его до сих пор уродовал и жег отвратительный зеленый скалящийся череп…

Разум может забыть, а тело забывать отказывалось.

Приготовленное зелье было разлито по двум флаконам, каждый из них был закрыт притертой пробкой, один – убран в шкаф, а другой отправился в карман профессорской мантии…

Вспомнить бы, в какой стороне коридора подземелий ее поселили, это Мерлином забытое существо… И кто додумался подселить, ведь любая простуда может ей навредить… Распоряжался наверняка Дамблдор…неужели не знал… не верится…

Глава 3.

В тяжелую, окованную железом дверь постучали дважды. Два уверенных стука – так стучат люди, которые знают, что им нужно войти, не испытывая ни сомнений, ни смущения.

По крайней мере, профессор Снейп надеялся, что это прозвучит именно так.

– Войдите, – прошуршало по ту сторону двери.

Снейп услышал, как клацает задвижка, открываясь по приказу хозяйки. Когда металлический скрип затих, он толкнул дверь и вошел.

В комнате было темно и необыкновенно жарко натоплено. В огромном камине, которого – Снейп помнил наверняка! – до ее приезда тут не было, полыхали огромные поленья. В одном из стоящих возле камина кресел, повернутого спинкой к двери, кто-то явно сидел.

– Чем обязана вашему визиту, профессор Снейп? – раздался холодный голос профессора Лингвит.

От жары у Снейпа пересохло в горле, и, вероятно, именно поэтому ему теперь представлялось затруднительным объяснить, что он сварил зелье и принес его…

– Садитесь, прошу вас, – из-за спинки кресла показалась худая длиннопалая рука и указала на кресло напротив.

После секундного размышления Снейп принял приглашение. Кресло было поразительно мягким, и его моментально потянуло в сон. От камина исходил сильный жар, и профессор непроизвольно отодвинулся к левому подлокотнику, поскольку тот находился дальше всего от камина.

– Чем обязана? – послышался вопрос. – Чаю?

Профессор Снейп повернул голову и увидел, что сидящая в кресле напротив собеседница закутана в плотную шерстяную шаль, а ноги ее укрыты шерстяным пледом. На столике справа от нее аккуратной стопкой лежали свитки – вероятно, домашние работы, которые она проверяла. На столике слева от кресла, ближе к камину, красовался огромный фарфоровый чайник и поднос с чашками, сахарницей и булочками.

– Да… благодарю… – в замешательстве произнес профессор.

Чашка с блюдцем поднялись в воздух, подождали, пока взлетевший следом за ними чайник не нальет в чашку до краев ароматнейшего напитка, а потом, сделав изящный пируэт в воздухе, спланировали прямо в руки к Снейпу.

– Собственно… я сварил вам зелье, – объявил Снейп, поскольку терпеть не мог неловких ситуаций.

Он достал из кармана флакон и протянул профессору Лингвит. Она не стала ни шумно благодарить, ни отказываться, просто попросила поставить бутылочку на стол. Как-то уж слишком просто…

– Проверяете контрольные? – осведомился Снейп, которого начинала угнетать вновь повисшая тишина.

– Да… как раз Слитерин…

– И как успехи?

– Вы точно хотите это знать? – равнодушно бросила она, пожав плечами. – Плохо. Господа Краббе и Гойл, похоже, принципиально не желают видеть разницы между настоящим, прошедшим и будущим временами. Вероятно, этих категорий для них просто не существует…

Снейп недовольно фыркнул.

– А Гриффиндор? – ревниво поинтересовался он. – Поттер разбирается во временах?

– Нет, – пожала плечами она. – Нисколько.

Снова перо принялось порхать над очередным свитком, и повисла тишина. Кресло было чересчур мягким, а от жара клонило в сон. Этого Снейп позволить не мог, а потому попытался возобновить разговор.

– Я боялся, что зелье будет готово слишком поздно, и вы заснете, - сказал он.

– Не стоило беспокоиться, - бросила она. – У меня бессонница. Раньше трех я никогда не засыпаю.

– Если вы решитесь принимать мое лекарство, то это лучше делать утром, часов в девять, и около десяти вечера.

– Хорошо. Accio вода!

– Не стоит. Я сам.

Снейп взял пузырек, подошел к дальнему столику, на котором стоял графин с водой и пара стаканов, налил воды и уронил по три капли зелья в каждый стакан. Профессор Лингвит наблюдала за ним – он не видел ее взгляда, но чувствовал его кожей спины сквозь сюртук, рубашку и мантию – она смотрела ему в спину, пытаясь понять, что же он делает.

- Боитесь заразиться? Для профилактики?– в ее бесцветном голосе слышалось явное презрение.

- За компанию, - пояснил Снейп.

Он повернулся к камину, и взгляд его упал на каминную полку. На ней стояли два портрета, мужской и женский. Снейп направился к собеседнице и протянул ей стакан, отметив мимоходом, что женщину на потрете уже где-то видел.

- Ваши родственники? – спросил он, кивнув на полку и усаживаясь обратно в кресло.

Она пожала плечами, разглядывая прозрачно-розовую жидкость.

- Можно сказать и так. Спасибо.

- Пейте, не беспокойтесь. Это мой собственный рецепт, а все свои зелья я в первую очередь пробую на себе.

Профессор Лингвит поджала губы и нахмурилась.

- Зачем вы это сказали? – спросила она.

- Что именно?

- Что зелье ваше. Я не вижу причин, по которым вы могли это сказать.

- Причин? – озадаченно переспросил Снейп. – По которым я не могу сказать, что зелье приготовлено по моему рецепту?

Пустой стакан со стуком опустился на столик.

- Я полагала, что научилась разбираться в людях. И почему-то подумала, что вы не станете лгать – тем более таким глупым образом. У вас нет причин стараться показать себя в лучшем свете – так зачем вы это делаете?

Снейп рывком поднялся с кресла.

- Доброй ночи, профессор Лингвит. Подобные разговоры я вести не намерен.

Шуршание черной мантии наполнило полутемную комнату всего лишь на мгновение, потом хлопнула железная дверь, и все стихло. Праздник, о котором они оба забыли, как о ненужном атрибуте прошлой жизни, под мерное тиканье часов подошел к концу.

Глава 4.

По вечерам эти часы тикали особенно громко.

Он почти не заметил их тогда. Так, боковым зрением, – и все. Потом они ему приснились. Два смеющихся портрета на каминной полке, пугающе мягкие уютные кресла – и эти часы.

Днем они не мешали ему. По коридорам подземелий болтались вечно галдящие ученики, и тишине в школе не было места. А вечерами, особенно после девяти, когда вся молодая, брызжущая энергией поросль расползалась по своим факультетам, это тиканье становилось громким, настойчивым и доводило его до жесточайших приступов мигрени. Однажды он даже чуть не перепутал последовательность всыпания ингредиентов в зелье.

Он говорил себе, что физически невозможно услышать звук часов из его комнат. Он накладывал на дверь и стены специальные заклинания, мешающие проникновению звуков – бесполезно. И это непрекращающееся тиканье – мерное, убийственное, начинало наводить на странные мысли.

Смеющаяся женщина на портрете. Где он мог ее видеть… разгадка кружилась над его головой, но именно в тот момент, когда он был готов поймать ее за хвост, ловко уворачивалась и скрывалась где-то в тени под шкафом… Тогда он говорил себе, что нельзя забивать голову такой ерундой, брался за какое-нибудь неотложное дело, которых благодаря Поппи, Люпину, Дамблдору… и вот теперь еще себе самому у него было великое множество.

Они не разговаривали с самого Рождества. На него она смотрела, как на пустое место – такое большое, представительное, злобное пустое место. В Большом зале она вежливо кивала всем профессорам, завтракала, обедала или ужинала, и уходила сразу же. На педсоветы Дамблдор ее не вызывал, вероятно, предпочитая решать все проблемы лично. Трость мерно, глухо стучала по каменному полу коридора подземелий дважды в день – утром, за полчаса до завтрака, и вечером, после ужина. Он так привык к этому звуку, что, кажется, смог бы даже припомнить, сколько раз ударяется этот кусок черного дерева об пол, пока соседка идет от лестницы к своим комнатам.

И еще у нее тикали часы. Громко, зловеще, с пугающей скоростью. Как она не сходит с ума от этого тиканья, если даже ему, отделенному от них толстой каменной стеной, становится, мягко говоря, не по себе?

Он перерыл все книги и периодику в библиотеке в поисках информации о лекарстве, которое принес ей в прошлый раз. Ни слова. И какого пьяного мерлина она решила, что он присваивает себе чьи-то заслуги? Иногда ему казалось, что это было только предлогом избавиться от его общества. Верно, приятного мало: это подтвердит любой ученик и половина персонала школы.

На этот раз он не пошел на ужин – талант мистера Лонгботтома был, воистину, безмерен, если он умудрился сварить такое гнусное месиво, что один только запах вызвал у половины учеником жесточайшую рвоту. Самому Лонгботтому, кстати, хоть бы что. Привкус этой дряни все еще стоял во рту… может, прополоскать розовой водой… или Освежающим зельем…

Тук… Тук… Снейп внутренне напрягся, подсознательно считая удары трости. Двадцать два…двадцать три…тишина. Должно было быть тридцать восемь. Возможно, она остановилась передохнуть – в последнее время вид у нее был неважный. Видно, в подземелья селят только уродов… дабы не смущать взглядов обитателей верхних этажей… Еще несколько минут, и все та же тишина.

Снейп вылетел из кабинета и побежал направо. Мантия зацепилась за дверную ручку, он безжалостно дернул ее, не обращая внимание на протестующий треск рвущейся ткани… Так и есть, на полу возле статуи Мерлином забытого длиннобородого колдуна… Восковое лицо, серо-коричневые волосы, черная мантия. И неестественное, нереально-яркое пятно на фоне ЕЕ, на фоне всего ахроматически-спокойного убожества подземелий – залитый кровью носовой платок.

Он какое-то время смотрел на неподвижное тело, не в силах сдвинуться с места. Потом, опомнившись, сгреб женщину в охапку – где-то в затылке пронеслось, что ее комнаты закрыты – и понес к себе. Собственная дверь тревожно скрипнула, когда он пинком ее открыл, - снова в дальнем уголке сознания щелкнуло: «Надо смазать петли» - внес свою ношу и положил на диван в гостиной.

Снейпа всегда поражало, сколько может сделать крошечная бутылочка нашатыря. Мгновение – и профессор Лингвит, закашлявшись, открывает глаза и молча смотрит на него.

Сколько всего в этом взгляде… злость, досада, отчаяние, страх… Сейчас она не может позволить себе смотреть равнодушно. Жадно хватая ртом воздух, она хватается за собственную мантию и нечаянно захватывает и кусок мантии Снейпа. Ему все равно – сейчас его очередь бесстрастно созерцать ее смятение. Странная такая маленькая месть – и не очень желанная.

Она делает попытку решительно подняться с дивана, но неудачно. Снейп еле успевает подхватить ее, чтобы она не ударилась головой о все-таки жесткий подлокотник и снова не потеряла сознание.

- Не двигайтесь, - холодно роняет он фразу, тихо надеясь, что это не будет похоже на заботу.

Впрочем, она слишком сердита на него, чтобы воспринимать его поступки как появление человечности.

- Мое зелье, конечно же, вы не принимали принципиально, - продолжает Снейп, всецело сознавая свою правоту и внутренне торжествуя.

- Да, - шепчут сухие потрескавшиеся губы.

- Извольте тогда принять сейчас, - не спрашивая ее позволения, он берет стакан, отсчитывает нужное количество капель и добавляет воды. – Мой диван – определенно не то место, где вам суждено обрести вечный покой, профессор Лингвит, хотите вы того или нет. А до своей комнаты вы без лекарства не доберетесь.

Снова он садится рядом, поднимает ее голову и бесцеремонно подносит к ее рту стакан. Ей не остается ничего иного, кроме как выпить лекарство. Отказываться было бы слишком глупо. Стакан отправляется на стол, профессор Лингвит закрывает глаза, Снейп садится на диван, и около десяти минут никто в комнате не делает ни малейшего движения.

– Вы предатель и убийца, - устало произносит Линна.

Снейп медленно поворачивается к ней.

– И что навело вас на такие мысли?

– Этим зельем нас поили у Вольдеморта. Испытывали действие новой болезни, изобретенной алхимиками Темного Лорда. Теперь я верю, что зелье ваше. Слишком ваше.

Плечи Снейпа опускаются.

– Не судите, мэм, и не судимы будете. Оправдываться я не намерен.

– Скажете, что магическая чахотка – не ваших рук дело?

– Нет.

– А…

Она умолкла. Ответ его можно было понимать двояко, а он ясно сказал, что оправдываться не собирается.

– Мне лучше, – торопливо произносит она. – Моя трость…

– Я принесу вашу трость.

Он поднялся, и она почувствовала, как скрипнул освободившийся от его веса диван. Глаза ее изучали трещинки в досках потолка. Беспорядочные, тоненькие… Где-то больше, где-то меньше… словно морщинки на его лице. Хлопнула дверь, и она на две минуты она осталась одна.

Слабость, слабость… В приступе кашля не удержаться на ногах. Два месяца упиваться сознанием того, что виновник этой беспомощности живет за стеной, обедает с ней за одним столом и читает лекции тем же детям. В чем она виновата, за что сегодняшний день лишил ее права на это торжество?

Вернулся Снейп. Она села на диван, откинув голову на высокую спинку.

– Прошу меня извинить. Я думала о вас слишком дурно.

Снейп спокойно кивнул ей и протянул трость. Набалдашник из какого-то крупного прозрачного камня тускло блеснул в вечернем полумраке, бросив блик на усталое некрасивое женское лицо.

–- Я дойду до своих комнат сама.

Она с усилием поднялась, и, тяжело шагая, миновала диван, камин и собралась было повернуться к двери, как увидела что-то на письменном столе.

– «Lingua Latina», - прочла она вслух сияющее тускло-золотистым светом название огромной книги. – «Potiones rares», - взгляд ее скользнул по увесистому свитку, лежавшему возле книги, куче скомканных пергаментов в мусорной корзине и крошечному огарку свечки в металлическом подсвечнике.

Он бы мог попросить о помощи. Но не стал.

– Я возьму свиток, – сообщила она. – Верну его вам завтра. Всего доброго.

Дверь хлопнула, трость медленно отстучала положенное количество раз по каменному полу, и Снейп услышал, как еле уловимо щелкает замок где-то за стеной.

Он поджал губы и сел проверять домашние работы.

Глава 5. -

За окнами Хогвартса потихоньку зрел апрель.

Весна шевелилась как-то неохотно и неуверенно, будто сомневаясь, стоит ли игра свеч. Хмурилась, засыпала школу жесткой снежной крупой – но все-таки набирала силу.

Школьники, наглотавшись весеннего воздуха, бросали друг на друга влюбленные взгляды, потихоньку встречались в Астрономической башне, в тайной комнате на пятом этаже, целовались возле входа в гостиные, шлялись после девяти по коридорам, игнорируя возможность нарваться на Филча… Снейпу было скучно останавливать их, снятие баллов уже не доставляло ему прежнего удовольствия.

Весна ему категорически не нравилась. Она нагло глядела на него своими бесстыжими широко распахнутыми голубыми глазами и дразнилась, заставляя вспоминать собственную молодость, потраченную так бездарно. Появившееся солнце высвечивало всю серость и пыль подземелий, трещины на стенах и мебели… Глядя в зеркало, висевшее возле окна, Снейп обнаруживал новые морщины, которых еще в прошлом году не было, хмурился, и оттого морщины отпечатывались еще глубже. Мерлин, ну неужели все в сорок лет чувствуют себя такими старыми…

Поддавшись внезапному порыву, он резким движением задернул шторы в кабинете и зажег свечи. Ему не хотелось ни тепла, ни солнца. Полумрак подземелий – вот что было его домом, его спасением, а теперь и погибелью. Он относился к этому спокойно – раньше или позже, разницы не было.

Прятаться удавалось недели две. А потом сухонькая узкая рука взяла его под локоть, и с тех пор каждый день после обеда он прогуливался по покрытым рыхлым ноздреватым снегом дорожкам…а потом по первой, похожей на светло-зеленый пух, траве… Отказать Снейп не мог – ей был нужен провожатый, и солнечный свет замедлял течение ее болезни…

Он понимал, почему она не просит остальных пройтись с ней – он один мог за всю прогулку не проронить ни слова и никогда не пытался втянуть ее в разговор. Честно говоря, остальные сторонились ее – даже добрая душа Люпин, вечно готовый помочь всем страждущим. Она однажды что-то сказала Люпину о его сердобольности – больше он с ней не заговаривал…

Снейп не жалел её. Общая беда и неразговорчивость делала ее общество если не приятным, то не утомительным. Они никогда не обсуждали ни его прошлое, ни то, как она заразилась чахоткой – Снейп был уверен, что ей пришлось побывать в подземельях Вольдеморта, и притом провести там довольно много времени. Иногда она появлялась в его кабинете по вечерам – и они молча сидели, проверяя домашние работы. Тишина приносила покой. Тишине было место в полумраке, в неярком пламени камина, в складках тяжелых бархатных штор, которые он когда-то привез еще из дома… Профессор Лингвит и сама была частью этой тишины, она ее создавала, и это успокаивало. Любая другая требовала бы внимания – или сама была бы назойливой в своей заботе, а Снейпу претил такой подход. Если она и задавала вопросы, то не требовала однозначных ответов. Иногда можно было ответить на какой-то из этих вопросов через неделю… или немедленно. К Линне (а Снейп уже привык называть ее по имени) он относился как к элементу своей жизни, без которого существование было бы менее комфортным – он тут же делал для себя оговорку, что предмет этот был совсем не функциональным, но все-таки необходимым.

А часы все продолжали тикать. К тиканью прибавилось пение птиц (чи-рик, чи-рик, в унисон с часами), стук капели по карнизу, топор Хагрида в Лесу… Правда, когда она сидела рядом, тиканье вроде бы затихало. Возможно, именно потому, что возле нее не хотелось произносить ненужных слов и производить ненужные звуки. Ее окружением была тишина.

Глава 6. -

По школе ходят непонятые слухи. Трудно сказать, верить им или нет…

Говорят, Снейп женился на богомоле.

В школе об этом официально не объявлено. Не наше дело, получается. Вместе Снейп и богомол появляются только в Большом Зале за завтраком, обедом и ужином, сидят в разных углах стола и друг с другом не разговаривают. Хотя они вроде вообще ни с кем не разговаривают за едой.

С одной стороны, они два сапога пара. Оба нелюдимые, скупые на слова, бледные, требовательные, не любимые учениками… И весной видели, как они гуляют по парку вокруг школы. И живут оба в подземельях.

Но с другой стороны, более странной пары представить нельзя. Они похожи только в том, что непохожи на остальных. Снейп заводится с пол-оборота, орет и злится. Профессор Лингвит произносит хоть слово только тогда, когда в этом есть ну уж очень крайняя необходимость, да еще на занятиях. Разозлить ее и довести до крика не удавалось вообще никому. И потом, что они друг в друге нашли? Она страшная, как смертный грех, будто выползла на днях из могилы, страшнее ее только Трелани, да и то потому, что носит дурацкие очки и путается в собственных бусах. Про Снейпа вообще молчу: пять лет учусь в Хогвартсе, ни разу не видела, чтобы он вымыл голову. Нос такой, что, не держи Снейп голову прямо, она бы перевесила, и профессор полетел навстречу каменному полу. Сирано де Бержерак отдыхает.

Если мне кто-то скажет, что это большая любовь, я рассмеюсь ему в лицо. А зачем еще жениться, если не по любви? Я вот люблю Эрни МакМиллана – он высокий, сильный, красивый и играет в квиддич. Эрни тоже меня любит – я голубоглазая блондинка с очаровательным пухлым ротиком и ямочками на щеках. Никто не удивится, если мы поженимся, когда закончим школу. А эта пара выглядит так неестественно, так странно, так… дико.

Кое-кто говорил, что свадьба состоялась в Хогвартсе. Вроде как там было всего несколько человек: профессора Снейп и Лингвит, Дамблдор, МакГонагалл – свидетели, получается, – и почему-то Люпин. Ну да Люпин добрый, его все любят. Хотя, зная, как Снейп не переносит Люпина, трудно что-то тут объяснить.

Невеста даже не подумала надеть белую мантию. Как была в своем коричнево-мышином, так и осталась. Снейп и так уже прирос к своим черным одеяниям, так что вроде с его стороны правило цвета было соблюдено. И еще говорят, когда надо было поцеловать невесту, Снейп наклонился и тихо-тихо поцеловал профессора в лоб. И все. И за время церемонии он все время поддерживал ее за талию, будто она может упасть и развалиться. Хотя, судя по ее виду…

И вообще, если бы я поцеловала профессора Лингвит хоть куда-нибудь, меня бы стошнило.

Глава 7.

Лето было жарким и бестолковым. Дни протекали по абсолютно одинаковой схеме: утренняя прогулка, пока не очень жарко, потом завтрак, потом бегство в подземелья от вездесущих жары и света, и работа…работа.

В эти ленивые, дремотные летние дни они оба работали с каким-то остервенением, стараясь сделать как можно больше за минимальное время. Оба страдали бессонницей, а потому засиживались за работой за полночь. Линна переводила что-то из Овидия, из недавно обнаруженного при раскопках какой-то Мерлином забытой виллы на юге Италии. В пергаменты с поэмой были завернуты тушки животных, а на момент находки только полуистлевшие кости – живой Овидий с его ярким, веселым языком был отдан смерти. Что-то в этом было – предельно несправедливое.

О своей работе Снейп не распространялся. Линна видела, что он либо изучает книги, либо движется взад-вперед по своей лаборатории, полускрытый в клубах пара… Хмурился, становился раздражительным – не получалось. Линна догадывалась, что он пытается создать лекарство от магической чахотки, но безуспешно. Все равно мысль об излечении оставила ее давным-давно.

Каждый вечер Снейп потихоньку наблюдал за ней – как она, сгорбившись, сидит за столом, как висят перед нею в воздухе словари и справочники – ей самой было слишком тяжело поднимать увесистые тома, – как мелькают страницы, как пляшет по пергаменту перо, которому она негромко диктует короткие отрывистые фразы…

Nascitur exiguus, sed opes adquirit eundo,
Quaque venit, multas accipit amnis aquas.

Его многое удивляло – слишком много было с ней связано вопросов, на которые он не знал или просто не умел найти ответа. Она простила его, зная, что именно по его вине больна, что по его вине умрет, – и задолго до того, как он признался ей, что болен сам. Простила сотрудничество с Вольдемортом, перестала ассоциировать его с остальными Упивающимися, повинными в смерти ее мужа и превращении ее из жизнерадостной цветущей счастливой женщины в бесцветное сухое существо… Почему он предложил ей выйти за него замуж – нет, конечно, по школе ходили сплетни, что они слишком много времени проводят вместе, и это бросало тень на ее репутацию, а этого Снейп допустить не мог, – но это было чисто внешним мотивом. Она выслушала эти доводы, посмотрела на него своими странными глазами, похожими на коричневое стекло бутылки, в которой уже целую вечность ничего не плескалось, – посмотрела так, что у него прошел мороз по коже, – и согласилась. Почему, Снейп тоже не знал.

Он не любил ее, он прекрасно это понимал, но ему почему-то хотелось о ней заботиться. Это не было стремлением искупить вину… и не жалость тоже. Возможно, его поражала ее сила духа и фатализм одновременно. Возможно, ему было спокойно возле нее, как не было ни с кем другим. О том, что будет, когда ее не станет, он не думал.

Она слабела с каждым днем. Она не желала это признавать, а зелье, над которым он работал уже полгода, не желало получаться, несмотря на все попытки. Собственное бессилие бесило его. Что же, за все приходится платить. И ему никогда не приходило в голову, что платить придется именно так.

Глава 8.

Октябрь встретил его похоронами. Осень глядела своими серо-прозрачными бездушными глазами… заставляла ёжиться от порывов пронизывающего ветра, шуршала по школьным аллеям серо-коричневыми опавшими листьями.

Хвала Мерлину, что ничего не сказали ученикам. Приехала из Лондона Грейнджер, которая, оказывается, состояла с Линной в переписке…точно, она же писала диплом по латыни… Грейнджер посмотрела на него своими умными, почти собачьими глазами, но ничего не сказала, и спасибо. Еще был Дамблдор, вечный хогвартсовский патриарх, МакГонагалл, глаза которой были подозрительно красными, хоть она и держалась, да Люпин.

Снейп не хотел этих похорон. Не хотел сочувствующих взглядов, цветов и соболезнований. Он вообще не знал, куда ему хочется. Черные просторы подземелий открылись для него зияющими безднами, холодными и страшными… Кто бы мог подумать, бояться привычных подземелий…

И адвокаты, неожиданно появившиеся адвокаты, обрушили на его голову уйму ненужных вопросов о передаче собственности, завещании и еще каких-то неуместных вещах. Зачем ему был нужен лондонский особняк, какое-то поместье в Ирландии и счет в Гринготтсе? Ему хватало Хогвартса, а эти бестолочи совали документы и просили подписать…

Адвокатов взяла на себя Минерва. Слава Мерлину, эта женщина железная…

Вечерами, запершись в собственной гостиной, Снейп подолгу сидел в кресле возле камина, уставившись на огонь и в каком-то самом дальнем уголке сознания поражаясь тому, что не чувствует жара от пламени. Он не видел ни камина, ни огня: перед глазами стояли засыпанные высохшими листьями тропинки. Потом его клонило в сон – и откуда взялась эта слабость? – и тогда листья превращались в пряди волос… потом слой листьев словно уплывал, будто это был театральный занавес, и открывал белое пятно. Понемногу на пятне проступали заострившиеся черты лица, и Северус был уверен, что слышит, как посеревшие губы шепчут еле слышно: «Пожалуйста… пожалуйста…»

Это зелье хранилось в шкафу на пятой полке в банке с этикеткой «Буботубный гной, концентрированный». Никому не пришло бы в голову красть эту дрянь, даже глупым гриффиндорцам. Нынешняя молодежь лечит прыщи иными, более радикальными средствами… Он сварил это зелье уже давно – для себя, еще в годы бессонных ночей, «Круцио», которому он подвергался настолько часто, что уже даже привык… Зелье на всякий случай – для момента, когда все уже окажется бессмысленным, и на каких-то там далеких весах чаша проблем перевесит чашу его усилий.

Снейп никогда не думал, что это зелье придется использовать вот так. Содержимое банки опрокинуто в стакан, пара капель ароматического масла – отбить запах… И сам, сам напоил ее, с изумлением обнаруживая в обычно ничего не выражающих глазах благодарность.. Потом она держала его за руку – сухонькая узкая ладошка еле-еле сжимала его пальцы, мягко и ненавязчиво…

Снейп помнил это ощущение: по полу ползли красноватые квадраты, дети умирающего закатного солнца (тут ему, грешным делом, подумалось, что и у солнца, верно, чахотка, раз оно умыто собственной кровью); тиканье часов – спокойное, неторопливое; собственная носатая лохматая тень на стене, и эта слабая рука, медленно разжимающая хватку…

Он тогда еще долго сидел неподвижно, опасаясь потревожить то, что осталось от пожатия рук. Стемнело, растаяла единственная свечка; пол, некогда расчерченный закатом на красные квадраты, превратился в черную пропасть, в которую и ступить-то было отчего-то боязно…

Пришел он в себя под утро – от холода. Поежился…удивился, отчего не в постели…отчего так болит спина и затекли ноги. Зажмурился, расправил плечи… события вчерашнего вечера пронеслись перед глазами, и в холодном воздухе почему-то стало очень трудно дышать.

Дверь не хотела открываться. Потом качались перед глазами стены, коридоры и лестницы. Сонное лицо Поппи, потом понимающее лицо Дамблдора… Досада на себя – сорокалетние мужчины так не ведут себя, не ведут… И спазм в горле, ни слова не сказать, ни заплакать. Дикий булькающий кашель, кровь горлом. И ни капли лекарства – он и забыл его варить в последние две недели.

Этой осенью ученики частенько видели черную угловатую фигуру профессора возле Леса. Кто-то ехидничал и злорадствовал, кто-то пытался отнестись с пониманием. Снейпу не было до них дела. Ему никто не мешал – но никто не умел не мешать так, как Линна.

В последнюю, уже ноябрьскую прогулку, он принес с собой несколько побуревших сморщенных листьев.

Потому что знал: на следующий год он их не увидит.

Тикают часы,
Отмеряя шаг.
Я тебе не враг,
Ты себе не враг…
Ни к чему весны
Поднят синий флаг -
Мы уйдем с тобой,
Уже знаем, как...

Тикают часы
В тишине холодной.
Скоро мы с тобой
Будем так свободны...

Таня Геллер



The end



Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni