Лунная река
(Moon River)


АВТОР: Abaddon
ПЕРЕВОДЧИК: Anni
БЕТА: Helga
ОРИГИНАЛ: здесь
РАЗРЕШЕНИЕ НА ПЕРЕВОД: получено.

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Гарри, Драко
РЕЙТИНГ: NC-17
КАТЕГОРИЯ: slash
ЖАНР: drama, angst

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: СОДЕРЖАНИЕ и ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ одновременно. Это один из тех фиков, где умерли все. А те, кто еще живы, хотят умереть. Читать на свой страх и риск. Особенно первую часть. Впрочем, остальные тоже. Самый что ни на есть пример darkfic’а.

АРХИВИРОВАНИЕ: разрешено на Фанрусе. Красть фик даже не пытайтесь, уверяю Вас, что смогу выпотрошить Вас и развесить кишки на Вашем теле, как гирлянды на рождественской елке – виртуально, если не смогу Вас выследить. (c) *зловещий смех*

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА: этот фик неразрывно связан с песнями в исполнении Франка Синатры.

Все пять песен (по одной на каждую часть фика) выложены на Фанрусе для ознакомления:
1. I've got you under my skin (размер 3,6 Mb)
2. Something stupid (размер 2,6 Mb)
3. Love's been good to me (размер 3,4 Mb)
4. Moon River (размер 3,3 Mb)
5. What now my love? (размер 2,5 Mb)

Для удобства читателей, которые не понимают английского - ссылка на вариант перевода, в котором переводчик взял на себя смелость и наглость разместить тексты песен Франка Синатры в переводе. По махровой имхе переводчика без понимания слов песен этот фик теряет слишком многое.

ДИСКЛЕЙМЕР: переводчик не смог удержать все ниточки прошедших событий, поэтому не берется утверждать, что все переводы песен сделаны самим переводчиком. Что-то было найдено в сети, что-то адаптировано - но ссылки потеряны и сие деяние обжалованию не подлежит.


ОТКАЗ: (от автора фика) Если бы они были моими, я бы с ними так не обращался.




Moon River 1

I've got you under my skin


«В Последней Битве Мальчик-Который-Выжил встретился с Темным Лордом и был повержен. Чтобы продолжить свое существование, Вольдеморт завладел телом Гарри, и двое стали одним целым. Это новое существо, ужасное и более могущественное, чем каждый из них, вместе со своими последователями быстро завоевало Европу. Движение Сопротивления было подавлено. Америка куплена договором о ненападении. Замок, в котором ранее находился Хогвартс, превращен во Дворец Нового Темного Лорда. Он позволял называть себя лишь новым именем, хотя за его жестокость и садизм поверженный народ дал ему другое прозвище. Люди нарекли его Чудовищем».

Хроники Темного Лорда, том XXVII


Комната, обставленная в изысканном стиле. Шелковая ткань, расшитая золотом, драпирует все углы, сверкая на каждом изгибе. Кубки и мечи, инкрустированные драгоценными камнями, небрежно разбросаны повсюду, словно они в какой-то момент привлекли внимание, а потом были забыты.

Массивная дубовая дверь отгораживает комнату от мира; вырезанные на дереве знаки и руны власти скрывают ее от любопытных глаз; фигуры, облаченные в кроваво-красные мантии, преграждают вход любому незваному гостю.

Среди бархатных подушек играет старый патефон, зачарованный так, чтобы не требовать завода. Хозяин и владелец этого дворца мог бы воспользоваться любыми воспроизводящими музыку чарами, но Он утверждает, что так передается лишь звуковой ряд, а сам звук остается пустым. Это можно было бы исправить более сложными заклинаниями, но, честно говоря, кому это нужно? Темный Лорд желал слушать музыку, и этот старый маггловский инструмент – хоть и преобразованный – был уступкой прошлому, ироничным напоминанием о Его правлении.

Звук доносится из патефона и словно дым заполняет темную закрытую комнату. Голос вливается в этот призрачный мир; Франк Синатра и его песня словно созданы для этой атмосферы.

I've got you under my skin
I've got you deep in the heart of me
So deep in my heart
You're nearly a part of me
I've got you under my skin

На кровати среди шелковых простыней беспокойным сном спит юноша, его длинные серебристые волосы разметались по подушке. Дверь распахивается – слишком неожиданно. В проёме – силуэт мужчины. Блондин моментально просыпается и, всхлипнув от страха, жмётся к изголовью. Он путается в тонких покрывалах – его единственной защите, – глаза широко раскрыты, он боится даже моргнуть.

Страх почти можно потрогать руками. Мужчина, который по-прежнему стоит на пороге, расплывается в ухмылке. С хищной улыбкой он входит, дверь захлопывается за его спиной.

- Хмм-м, я всегда любил классику, – размышляет он вслух. – Неплохой выбор.

- Что такое? – спрашивает он, в изумрудных глазах красные угольки. – Боишься меня, любимый? – он качает головой, улыбка исчезает с его губ, и он не спеша поправляет очки, а юноша дрожит. Страх растет с каждой секундой.

- Ты ведь знаешь, что я никогда не сделаю тебе больно, – говорит он почти нараспев, но когда приближается к кровати, губы его плотно сжаты.

В ответ – лишь широко раскрытые от страха глаза. Темноволосый мужчина, словно возмущаясь, вскидывает руки ладонями вверх:

- Знаешь, что меня больше всего достает во всей этой истории, Драко, дорогуша? Злая ирония судьбы. Подумать только, что из всего мира первым, кто последовал за мной после моего возрождения, был ты. Человек, который до этого постоянно смешивал меня с грязью.

Он усмехается и спокойно увеличивает громкость патефона.

I have tried so not to give in
I have said to myself this affair
It never will go so well
But why should I try to resist
When baby I know damn well
That I've got you under my skin

- Ты не думаешь, что это забавно? – не получив ответа, он расстраивается, словно ребенок, лишенный любимой игрушки. – Ну нет так нет. Ты, похоже, вообще ни о чем не думаешь в последнее время, – едко добавляет он, и от этих слов уголки его губ медленно поднимаются в ухмылке.

В задумчивости он присаживается на кровать, снимая с себя одежду – негласный символ его власти.

- Самым приятным оказалось сломать тебя, – шепчет он, покачивая головой словно в недоумении. – Я уж думал, что Рон, Сириус, Дамблдор – они-то должны быть устойчивее к боли, так ведь, мм? Особенно Сириус – во имя Мерлина, ведь он выжил в Азкабане! – он оборачивается – рубашка почти снята – совершенно не обращая внимания на состояние своего собеседника. – Но нет, – с горечью продолжает он, – все они сдались. Я даже распял старого Альбуса, расстарался, собственноручно прибил его! Но весь смысл распятия в том, что это процесс длительный. Ты должен ощущать, как гвозди пробивают твою плоть, как солнце сжигает тебя заживо – я уж не говорю о том, как «ты чувствуешь, как под тяжестью собственного тела ломается позвоночник» – лично мне эта часть процесса нравится больше всего. А старик продержался всего три дня. – Он вздыхает и закатывает глаза к небу. – Кто же больше него подходил на роль Христа? То есть, ну да, конечно! – с жестокой ухмылкой он смотрит на Драко. – Это считалось моим призванием, так ведь, дорогой? Быть мучеником.

I'd sacrifice anything
Come what might
For the sake of having you near
In spite of a warning voice
That comes in the night
It repeats, repeats in my ear

Он уже полностью раздет и теперь скользит по простыне к своему любовнику, упиваясь его взглядом, аккуратно раскрывая его шелковый кокон. То доверие, та вера, та необходимость увидеть что-то на лице другого – всё это так прекрасно, что на мгновение Чудовище позволяет сожалению смягчить свой настрой.

Этот момент рассыпается в прах, когда он с невыразимой нежностью переворачивает Драко, повторяя кончиком пальца изгиб его спины, а тот – неблагодарный – вздрагивает. Негодяй. Ухмылка снова появляется на его губах, холодные и мертвые глаза в темноте кажутся полными красного огня.

- Возможно, остальные заслуживали быстрой смерти, – раздумывает он вслух, его голос звучит отстраненно, не то издёвка, не то пародия на размышление. – По крайней мере, они все старались. Делали всё, чтобы помочь мне... хотя в итоге и этого оказалось слишком мало.

Он встает в нужную позу, рукой ухватившись за левое бедро Драко, и начинает медленно входить в него; отсутствие смазки лишь усиливает остроту ощущений. Драко стонет, в основном от боли, но в ответ слышится лишь довольное хмыканье. Войдя полностью, правой рукой он ласково касается щеки Драко, шепнув тому на ухо: «Но я думал, что уж ты-то любишь меня, маленький гадёныш».

Он принимается ритмично, жестко трахать его, почти улыбаясь, когда замечает, что Драко – серые глаза полны слез – всхлипывает под ним и пытается высвободиться. Он запускает руку в длинные светлые волосы, резко дергает на себя – тот громко вскрикивает – и начинает вбивать свой член в блондина, словно в шлюху.

- Знаешь, сколько раз я дрочил под одеялом или в душе, думая о тебе? – хриплым от вожделения шепотом – хотя эти слова он повторял уже сотни раз. – Сколько я молился, мечтая, чтобы хоть однажды ты посмотрел бы на меня как угодно, только без этого твоего снисхождения? – он недовольно фыркает, прижимаясь все крепче. – Нет, как же. Великий Драко Малфой был выше этого, выше меня. Я пытался, я старался наверстать то, что раньше отвергал тебя, старался наверстать каждым днем своей жизни. Но ты мне этого не позволил, – шипит он, отпуская волосы так резко, что Драко падает лицом в подушку.

- И я умер. Я умер и воскрес. И ты пришел, и попытался спасти меня, и попытался убить меня, когда спасти не получилось, потому что не мог видеть меня таким. Я был не тот, в кого ты тогда влюбился, – он смеется и, едва не захлебываясь от смеха, гладит мягкие волосы, и все его движения почти... осторожны.

- Ты был так горд, так горд, что посмел высказать это мне, горд даже после целого года, проведенного в заточении. Ты был уверен, что я замучаю тебя, как и других, или просто убью на месте. – Он наклоняется, почти нежно целует волосы Драко и продолжает грубо трахать его. – Но зачем убивать тебя после того, как ты признался мне в любви? Ты пытался убить меня, и этого я не мог тебе простить. И я тебя сломал. Это было так... трогательно – узнать, что ты все еще девственник, что ты ждал меня. – Хриплый смех. – Я был весьма польщён, право слово.

Don't you know you old fool
Ain't no chance to win
Why not choose your mentality?
Get up, wake up to reality

- Плотская связь в сочетании с заклинаниями и чарами, которые я наложил на тебя, – он рассуждает монотонно, словно читает нудный доклад, – подчинили мне твою душу и разум. И это было так хорошо, – он стонет, и застывшая маска на миг исчезает с его лица, – взять тебя, сломать того, кем ты был. – Он с трудом выговаривает слова – капельки пота на теле – с приближением кульминации. – Не мог убить тебя. Не мог потерять тебя. Не мог по... позволить тебе угрожать мне. И я забрал твой разум. Опустил тебя до уровня собаки – милого, верного пса, который не кусается. Конечно, я проиграл, лишившись остроумных постельных бесед, но это я переживу. – Стон удовольствия и холодная усмешка, цвет глаз – смешение красного и зеленого. – Я сломал твой разум, оставил лишь частичку, живущую в самой глубине твоего сердца. И знаешь, что самое замечательное? В самом дальнем уголке твоего сердца лежало то, что ты чувствуешь ко мне.

Он охает, понимая, что долго не продержится. Внутри Драко так тепло, так тесно, и это сладкое насилие... оно так возбуждает. Заслуженная награда.

- Все эти годы ты мечтал обо мне. И ни разу не сказал мне об этом. – Он почти выплёвывает слова, снова схватив юношу за волосы, прокусывая плечо до крови. – Ни разу не сказал мне, чтоб тебя. Рон, и Сириус, и Дамблдор, и остальные, они хоть пытались. Они хотя бы пытались, чтоб их всех! – он не может сдержать текущие по щекам слёзы.

- Ты был единственным, кто мог хоть что-то изменить! – на грани оргазма он кричит это в ухо Драко, грубо вбивая того в кровать, совершенно не заботясь о том, что он чувствует. – Если бы ты только сказал мне, я мог бы... поступить по-другому, я бы боролся до конца. – Слёзы душат его, как и раньше. – Мне незачем было жить, и еще до того, как я встретился с ним – встретился с самим собой – я уже был мертв.

Он измученно вскрикивает, кончая долго и неистово.

- Чтоб тебя, Драко... Если бы ты только сказал мне... Я не стал бы таким, – и он замолкает, и слышны лишь всхлипы. Он осторожно выходит из Драко и прячет лицо, уткнувшись в руки.

Через пару минут блондин придвигается ближе и, не обращая внимания на боль, начинает слизывать влагу, текущую по чужому лицу. Весь в слезах, он пытается поймать взгляд, но глаза – теперь зеленые и полные грусти – всячески его избегают.

- Гарри? – первое произнесенное блондином слово. Робкий, неуверенный вопрос, в котором угадываются нотки тревоги.

- Это я, – безжизненный голос, – это я, любимый. Чудовище сыт, по крайней мере, пока, – и он поднимает взгляд на Драко и видит любовь в его глазах, но разум искать в них бесполезно. Он обнимает юношу, прижимая к себе, стараясь осторожными прикосновениями и нежными словами воздать за жестокость, и поцелуи его словно горькое вино.

- Прости, – молит он, сам не зная, у кого просит прощения, у себя или у Драко. – Прости меня, я тебя не достоин, не достоин того, что ты ко мне чувствуешь – что ты чувствовал; я весь в дерьме, полон тьмы, и я даже не могу остановить его... себя... твою боль... – и опять слезы на щеках, и Драко слизывает их, напоминая ему, что Драко всегда простит, всегда сможет простить. Особенно когда прощать нельзя.

- Клянусь тебе, в следующий раз я остановлюсь, – он говорит, касаясь лбом лба Драко. – В следующий раз я смогу. Я не позволю ему тронуть тебя, не позволю причинить боль никому другому, – он обещает, прижимаясь губами к Драко в целомудренном и полном отчаяния поцелуе.

И в тот миг оба они почти верят в это.

But each time that I do
Just the thought of you
Makes me stop before I begin
'Cause I've got you under my skin

А сквозь тишину пробивается голос Франка Синатры:

And I like you under my skin




Moon River 2

Something stupid


Драко выпутывается из шелковых покрывал, он дрожит, сбрасывая с себя надежный кокон, словно выходящая из куколки бабочка. Слепой страх уступил место непередаваемому волнению. Чудовища нет, хотя бы сейчас, по крайней мере, так кажется Драко. Однажды он посмел встать с кровати, посчитав, что Чудовище ушел, но он всего лишь скрывался, став невидимым, и стоило только Драко сделать шаг, набросился на него.

Юноша помнил... боль. Он не мог точно вспомнить, когда это произошло – время не имело над ним прежней власти. Воспоминания расплывчаты – его разум уже не мог удержать все ниточки прошедших событий.

Но даже сейчас, когда боль отступала, она все еще не спешила уйти из его памяти, словно предупреждая о... чем-то... наверное, о том, как плохо он себя вел.

Его не покидало смутное ощущение, что плохо он себя вел очень часто.

Двигаясь с предельной осторожностью, он откинул покрывало – только бы не нарушить тишину – пальцы ног аккуратно коснулись пола. Драко с наслаждением ощутил прикосновение роскошного мягкого ковра к босым ступням.

Он замер в ожидании резкого, похожего на раскат грома, удара хлыста или почти неслышного шепота, от которого во всем теле вспыхивала боль.

Но ничего не произошло, и, осмелев, он накинул на плечи шелковую мантию, кроваво-красную, как и почти все убранство комнаты, ощутив саднящую боль там, где на чувствительной коже остались синяки. Гарри всегда исцелял его, если Чудовище не делал этого сам. Но от постоянных ран кожа стала слишком слабой, и даже сильная магия не могла исправить этот изъян. Эти почти незаметные следы останутся на всю жизнь, и Драко никогда не узнает, откуда они.

Он бесшумно ступал по ковру. Драко давно научился производить как можно меньше шума, передвигаясь по огромной комнате, полной шелков, золота и драгоценностей. Как всегда на заднем плане тихо звучала нежная музыка; все те же песни, снова и снова, все тот же проникающий в душу голос. Это и вовсе отнимало у него ощущение времени, еще больше затуманивая сознание.

I know I stand in line,
until you think you have the time
To spend an evening with me
And if we go someplace to dance,
I know that there's a chance
You won't be leaving with me

Так же бесшумно, как двигался он сам, перед ним распахнулись двери. Подвязав мантию тонким пояском, Драко покинул комнату. Чтобы выйти, ему не нужны были заклинания. Двери открывались сами собой по прихоти Чудовища – он опутал сетью заклинаний этот замок, вложив в здание частичку своей души, чтобы сделать его своим, поставить печать собственности. Так же, как он поступил с Драко.

Охранявшие комнату Упивающиеся, облаченные в красное, закрыли за ним дверь и снова встали по обе стороны от входа. На секунду он задумался, те ли это Упивающиеся, что стояли здесь раньше – мантии были пошиты так, что личность владельца сохранялась в тайне, от человеческой фигуры оставался лишь бесформенный силуэт. Все они были безлики, бесстрастны, безжалостны. Возможно, сейчас они смеялись над ним тайком, скрытые под этими ярко-красными одеждами, потешались над хрупким юношей, который, кутаясь в мантию, будто самое сокровенное пытался сохранить остатки своей чести и достоинства.

Чувствуя себя обнаженным под их взглядами, Драко попытался стряхнуть это ощущение беззащитности, поплотнее запахивая мантию. Ему нравилось ходить по коридорам, да и Чудовище, когда Он был в настроении, поощрял его в этом. С другой стороны, это было лишь очередным способом подразнить. Очередной пыткой.

По крайней мере, Драко догадался об этом. Он бродит здесь, потому что ему позволено, а это, в свою очередь, снова напоминало и о том, что есть нечто, что ему не позволено, а, значит, и о том, что было когда-то раньше.

Он шел по пустым коридорам, иногда замечая привычные фигуры в красном, которые охраняли всевозможные двери и коридоры. Не то чтобы кто-то мог проникнуть в Замок Чудовища без спроса. Скорее, еще один способ продемонстрировать свою мощь, запугать посещающих Замок коронованных особ и редкие делегации ООН. Последние хотели убедиться в соблюдении «прав человека». Конечно, они не соблюдались, и визиты прекратились вскоре после того, как в ООН поняли – единственное, что они могут сделать, это выступать с нотами протеста. А несколько выставленных напоказ полуразложившихся трупов великих магов современности вынудили их признать, что победить Чудовище невозможно.

Он держал Европу в ежовых рукавицах крепче любого известного истории тирана и правил огромными землями Азии и Африки, облагая их данью, с помощью наместников, знавших, как выцарапать все до последнего гроша. Эти неблагодарные глупцы, которых легко можно было запугать трупами, Упивающимися Смертью в Замке и прочими Упивающимися, назначались советниками к новым королям, и от их шепота короли дрожали на своих тронах.

Упивающиеся, трупы... все это лишь внешний антураж. Дело было не в его могуществе или в желании нагнать на всех побольше страху... При всем этом позерстве в тени оставалось другое... та магия двух людей, единственных в истории, которые пережили Аваду. Слияние Темного Лорда и Мальчика-Который-Выжил стало событием, не имеющим аналогов, и это ощутил каждый человек, обладающий магией – как круги от брошенного в воду камня, отголоски случившегося разошлись на многие тысячи миль вокруг. Пятнадцать предсказателей в то самое мгновенье скончались от шока, осознав произошедшее и увидев то, что предвещало им будущее.

Но Драко ничего об этом не знал и самонадеянно шагнул навстречу опасности, уверенный, что сможет спасти то, на что раньше у него не было никаких прав. Он почти не помнил то время; чары проникли так глубоко в его сознание, что он навсегда должен был остаться маленькой послушной игрушкой, быть может – сожалеющий о случившемся и полный страха перед Чудовищем, но слишком нуждающийся в Гарри, чтобы возражать против своего нынешнего положения.

And afterwards we drop into a quiet little place
And have a drink or two
And then I go and spoil it all, by saying something stupid
Like: "I love you"

Он и сам не мог этого понять. Чудовище оставался Чудовищем, но иногда вместо него появлялся Гарри. Они одинаково выглядели, говорили, но по-разному двигались. Чудовище был грубым, самцом по натуре – в каждом жесте, каждом движении, резком и вызывающем. Он всегда ходил размашистым широким шагом, потому что все вокруг было его собственностью. И трахался он точно так же.

Гарри был с ним нежен, но нежность эта приходила вместе с чувством вины, хоть Драко и не знал этого. Гарри был любящим, ни на минуту не забывающим о том, каким он становится с возвращением тьмы. Он старался компенсировать жестокость Чудовища сказанными шепотом ласковыми словами и заботливыми прикосновениями, но он всегда уходил, всегда – слишком быстро. Чудовище недолго оставался сытым.

Неслышно ступая, Драко бесцельно брел вперед по коридорам, не замечая, как Упивающиеся бесшумно исчезали, в прямом смысле становясь невидимыми на своих постах, чтобы позволить ему пройти. Таков был приказ. Не останавливать Супруга – особенно, если он по ошибке попадал на запретную территорию. Тогда у Чудовища появлялся повод его наказать.

Коридоры манили Драко, голые стены взывали к его воспоминаниям, на мгновения оживляя в памяти картины из прошлого. Он вспоминал... учеников, одетых в мантии, с эмблемами или шарфами, обозначающими принадлежность к тому или другому факультету. Он вспоминал дни до Чудовища, те самые дни, которые были и до Гарри. Дни, когда Гарри не было рядом, когда тот еще не любил его, когда все, что Драко мог – лишь наблюдать в отчаянии, что не он был причиной счастья этого мальчика. Дни, которые он с трудом мог вспомнить. Дни, которые могли оказаться просто сном.

Вместо портрета зияла дыра.

Драко шагнул в пустоту. Когда глаза привыкли к темноте, он двинулся вглубь по мрачным коридорам, касаясь ладонями каменных стен. Он ощущал сырость в воздухе, капельки воды на стенах, влажных и холодных словно трупы. Он не совсем понимал, куда направляется, лишь инстинктивно чувствуя, что это место ему хорошо знакомо.

Неожиданно тьма уступила место свету, и он увидел молодую женщину, свернувшуюся на голом металлическом столе. Драко медленно подошел ближе, разрываясь между страхом, что его обнаружат, и естественным любопытством. Насколько он мог предположить, она была приблизительно его возраста, но он мог и ошибаться, ведь Чудовище редко позволял ему смотреть на себя. Ее грязные и намокшие от пота и крови волосы казались тусклыми и безжизненными, но Драко почему-то знал, что когда-то они были тёмно-каштановыми.

Он сделал еще один шаг вперёд, смелее, чем раньше: эта женщина была ему знакома. Когда он протянул руку к столу, она вскрикнула, словно очнувшись от воображаемого кошмара или в предвкушении кошмара от мира реального. В страхе она резко дернулась в сторону от руки, всхлипывая в ожидании так и не последовавшего удара. Женщина выпрямилась, приподнимаясь, ужас постепенно сходил с ее лица; она пару раз моргнула, и на смену страху пришло удивление и недоверие.

– Драко? – сорвалось с потрескавшихся губ. Еле слышно, словно голосом давно не пользовались, или, что хуже, возможно, пользовались слишком часто – надрывая в крике до хрипоты.

Где-то в глубине сознания мелькнуло слово; он хотел что-то сказать. Он уже давно не произносил слов кроме чисто символического «Гарри», но все же что-то звало его, и он уступил.

– Грязно...кровка – произнес он неуверенно и осторожно. Он не понимал, что говорит, но про себя повторил слово еще раз. Как ни странно, ее глаза сузились, во взгляде промелькнул гнев, но затем гнев угас, она грустно улыбнулась.

– Из всего, что можно было запомнить, ты, конечно же, запомнил именно это, – чуть слышно пробормотала Гермиона Грейнджер. Она протянула руку и ласково коснулась его щеки, глядя с удивлением, как он прильнул к ней, наслаждаясь человеческим теплом: – Он говорил мне... хвастался, во что превратил тебя, но я не верила. – Все еще касаясь его рукой, она приподняла его голову за подбородок и взглянула в лицо, опечалившись, когда не увидела в глазах знакомой искорки. – Не думала, что Гарри... что в Гарри есть что-то, способное на подобное. Наверное, я должна была знать его лучше, может, тогда я смогла бы это предотвратить, – и его бывшая однокурсница заплакала, отмахнувшись от Драко, когда тот сделал шаг ближе, чтобы помочь.

– Все в порядке, – произнесла она довольно резко и пожалела об этом, когда Драко отшатнулся. Он казался таким застенчивым, таким... надломленным. Где же та надменная гордость, то высокомерие, которое она помнила со школы? Казалось, он и сам забыл, как ходил, надувшись от важности. Как же ты можешь быть Малфоем и не ходить распираемый от важности? – он попрекает меня моим же чувством вины, когда не рассказывает, что случилось с тобой или с... – она задохнулась от рыдания, – с Роном.

Драко не понимал смысла слов, но голос пробуждал из глубины его сущности сочувствие к этой женщине, которой касалось грязное Чудовище. Он приблизился, неуклюже прижался к ее плечу, чем вызвал у нее сдавленный смешок, горький и милый одновременно. Реакция последовала незамедлительно – в страхе он отодвинулся. Смех всегда ассоциировался с Чудовищем, Гарри был слишком печален, чтобы смеяться. Она протянула руку, очень терпеливо, и вновь привлекла его к себе. На ее испачканном лице были видны дорожки от слез.

– Мерлин, что же он с тобой сделал?

Драко отвернулся, он не любил, когда люди обращались к нему, это напоминало ему, что когда-то он был кем-то другим, кем-то, от кого все ожидали большего, лучшего. Но неожиданно для него она крепко ухватила его за подбородок, не давая отвернуться.

– Ты не щенок, Малфой, – слова жалили, хотя Драко понимал, что она злится не на него. – А он из тебя сделал отличную собачонку... такую преданную и забитую одновременно. Знаешь, он полностью тебе доверяет, – она продолжала говорить, рассеянно гладя его, ласково приглаживая его волосы. – Он бахвалится, что даже если бы он вернул тебе палочку и встал перед тобой, ты все равно побоялся бы сделать что-либо, побоялся бы потерять своего Гарри.

I can see it in your eyes, that you despise the same old lies
You heard the night before
And though it's just a line to you, for me it's true
It never seemed so right before

В тот момент глубоко в сознании Драко что-то закричало – слабое эхо гордости, его ярость – бессильно наблюдавшие, как с каждой секундой он терял свое достоинство. Он резко отдернул голову, не желая смотреть в глаза этой женщине, не желая слышать ее слова. В то же мгновение Гермиона вздрогнула, задыхаясь, с трудом хватая ртом воздух. Пальцы разжались и снова судорожно сжались, пока она пыталась подобрать слова.

– Иди, Драко! – вскрикнула она, глаза в ужасе распахнулись. – Он возвращается! – она еще раз вздрогнула и забилась в судорогах, пытаясь вырваться из опутавших ее невидимых оков. В страхе Драко сделал шаг назад, но любопытство оказалось сильнее страха. Почему она так кричала?

Его пугало всего несколько вещей. После того, как лично узнаешь Чудовище так близко, как знал его Драко, все остальное блекнет в сравнении. Но это... Драко всхлипнул, когда на ее теле стали появляться ровные красные полосы, кожа трескалась, лопалась, брызги крови расцветали на теле, на обнажившихся мышцах, стекая в лужицы на полу.

Кожа висела клочьями, словно лохмотья, обнажая пульсирующие вены, переплетение мышц и дальше, глубже... можно было догадаться, что белое – это кости; были и другие цвета, в области живота – красный, смешанный с зеленым или желтым: печень, селезенка, легкие... все, как ни странно, продолжало функционировать, несмотря на страшные открытые раны и потерю крови. Гермиона всхлипывала, от боли впав в полубессознательное состояние. Последний приступ отпустил ее несколько секунд назад – глаза закатились, лишь изредка подрагивали ресницы. Вы могли бы решить, что эта молодая женщина спит глубоким сном, и с вами можно было бы согласиться, если смотреть только на ее лицо, не опуская взгляда ниже шеи.

С ужасающей ясностью Драко знал, что сейчас произойдет, и тут же в подтверждение этого распахнулись двери, и Чудовище перешагнул порог комнаты. Лицо Гарри было перекошено злобной усмешкой, и такое выражение лица казалось абсолютно уместным, а от этого было еще ужаснее. В глазах светился триумф и неудовлетворенная жажда.

– Кажется, я говорил тебе, чтобы ты не бродил по замку, любимый, – произнес Он, и Драко отчетливо понял, что всё это было каким-то образом спланировано, всё было спланировано, чтобы вновь сломать его, наказать за его проступки. Чтобы помучить Гермиону, предложив ей хоть немного утешения, послав того, с кем можно поговорить – и после показать, что всё это пустой звук. Он не мог это оформить в слова, конечно нет. Драко не был способен на слова. Но ощущения, инстинкт – это он мог понять. Он весь состоял из эмоций, страстей, а не мыслей, и сейчас он был на грани между бездонным ужасом и слепой яростью.

Краем глаза взглянув на окровавленное истерзанное существо, лежащее на столе – странно, беззащитность и надломленность делали её похожей на девочку, которую Драко едва помнил, а не на сдержанную женщину, которую он никогда не знал – Чудовище освободил ее, переключая внимание на Драко.

– Это серия заклинаний, Драко... реагирует на мое присутствие, – он говорил небрежно, нисколько не стыдясь, впрочем, и не гордясь своей мастерской работой. – Как только я оказываюсь на расстоянии меньше двадцати метров, она лопается как набухшая почка. В самом деле, удивительная вещь – я даже говорить ничего не должен, просто продолжать жить, – застывшие бесстрастно у входа фигуры Упивающихся Смертью, все в красном, усиливали эффект сказанного. Страх и закрытое пространство действовали удручающе.

– Все будет хорошо, – ласково прошептал Чудовище, подозрительно нежным жестом прижимая к себе молодого человека, опуская голову на плечо Драко, взглядом скользнув по беспорядку на столе. – Она не умрет, – продолжал он шептать, нежно целуя Драко за ухом, – я позаботился об этом. – Он опустил руку ниже, через одежду лаская член Драко, от чего тот попытался вырваться от объятий. – Нет-нет-нет, – Чудовище недовольно поцокал языком, – мы ведь не можем позволить тебе убежать... Я ведь не могу потерять своего Драко, правда?

I practice every day to find some clever lines to say
To make the meaning come through
But then I think I'll wait until the evening gets late
And I'm alone with you

Несколько плавных шагов – и он встал рядом со сломленным юношей, удерживая его правую руку в своей левой – пародия на близость. Драко, в шоке от только что увиденного, смотрел на всё не отрывая глаз, с каким-то нездоровым восхищением, смешанным с отвращением. Чудовище шептал ему на ухо с высокомерной издёвкой:

– Я всегда любил тебя, Драко, ты ведь знаешь это.

Кивка головой было достаточно, чтобы красное море Упивающихся Смертью расступилось. Чудовище вывел Драко из комнаты, одной рукой придерживая за талию, а другой в открытую лаская его, одновременно нашептывая блондину на ухо непристойности и рисуясь перед стоявшими на их постах Упивающимися и перед случайно встреченной прислугой. Драко двигался словно на автомате, не обращая внимания на шепот, безразличный к подобному выставлению напоказ его интимной жизни. Упивающиеся могли смеяться над ним, и ему было бы все равно.

Перед глазами по-прежнему была та истерзанная женщина на столе, и Драко вдруг понял, что он завидует. Чудовище устанет от нее, как когда-то устал от Рона, Сириуса, Дамблдора и других жертв, которыми он хвастался перед Драко. Но Он никогда не сможет отпустить Драко... никогда не сможет простить его.

Так за что же он несет наказание?

За то, что полюбил Гарри и так никогда и не сказал ему об этом?

Или, что еще хуже, за грех постоянного напоминания Чудовищу, что когда-то значило для него – быть влюбленным.

The time is right your perfume fills my head, the stars get red
And oh the night's so blue
And then I go and spoil it all, by saying something stupid
Like: "I love you"




Moon River 3

Love's been good to me


Думаю, вы не будете возражать, если я не стану описывать эту комнату. Вы ее и так знаете, я в этом уверен. Она существует в вашем воображении, такая же, как и была когда-то на самом деле. Роскошные изысканные ткани заполняют пространство, создавая эффект мерцающего моря. Драгоценности, золото, серебро, мебель из редких пород дерева, хрусталь, камни... все сокровища мира, присланные в дань в страхе и почтении.

Свет приглушен как обычно, лишь усиливая игру теней; и, дав волю воображению, вы гадаете, что скрывается за кроваво-красным пологом, гобеленами, изысканными дарами. Полутьма ловит ваше сознание в свои сети, тени окутывают вас. Комната огромна, но пространство давит, инстинкт вынуждает бежать прочь отсюда, вырваться, пока тьма не окружила вас, отдавая на милость Чудовища.

Все в этой комнате продумано тщательнейшим образом, от небрежно брошенного покрывала до будто бы случайно рассыпанных драгоценностей. Все кричит о богатстве, о богатстве, до которого никому нет дела. Владелец всего этого настолько могуществен, что у него нет желания рассматривать свои сокровища, и они пылятся в забвении. Самолюбование, увеличенное сто крат.

Впрочем, есть одно сокровище, которое всегда на виду. К расположенной в глубине комнаты кровати ведут ступени, покрытые ярко-красными дорожками – очень удобно, чтобы скрыть пятна крови. Пышный балдахин и кроваво-красные шелковые простыни – вся обстановка не просто бросается в глаза, она вопиет, взывая к вниманию... пока вы не понимаете: вот оно – главное сокровище. Естественно, не сама кровать, а то, что на ней. Вернее, тот, кто на ней.

И, конечно же, зрелище это не для всех. Если бы какой-то несчастный умудрился проникнуть в святая святых Чудовища, его ждала бы неминуемая смерть. В первую очередь все это служило напоминанием самому Чудовищу – той его половине, которая знала, что, по крайней мере, значит притворяться невинным – напоминанием о том, как просто раствориться в триумфе убийств и боли, брать и овладевать. Кроме того, это было вечным напоминанием и обитателю этой комнаты: ты вещь и ничего больше.

I have been a rover
I have walked alone
Hiked a hundred highways
Never found a home
Still in all I'm happy
The reason is, you see
Once in a while along the way
Love's been good to me

Раз уж вы все еще слушаете эту страшную историю, то не забыли про обитателя этой комнаты. Драко Малфой собственной персоной, окончивший Хогвартс за восемь лет до описываемых событий, хотя кажется – это было целую вечность назад. Сломанный Чудовищем, ставший Его игрушкой, он жил, растворившись в ненависти к себе и в любви к тому, кем когда-то был Чудовище: Мальчику-Который-Выжил. Из-за наложенных на него чар он почти лишился рассудка, но при этом был умнее, чем казался на первый взгляд. Остались только лоскутки его прежнего «я», но даже если до него не доходил смысл фраз, то он мог понять тон сказанного, сопровождающие слова жесты.

Сейчас бывший слизеринец лежит с открытыми глазами, кое-как завернувшись в покрывала. На первый взгляд ничто в нем, таком безмятежном, не напоминает о недавнем жестоком трахе. Но лишь на первый взгляд. Струйка крови прочертила дорожку по бледной коже бедра, сбегая на простыни; синяки только начинают проявляться на коже: краснеющие отметины от пальцев, цеплявшихся в его руки в попытке удержать на месте, отчетливые следы грубых укусов по всему телу – на шее, плечах, ягодицах. Он лежит на боку – может, потому что там меньше всего синяков, а значит, и не так больно, – а, может, потому что тогда, подперев левой рукой подбородок, Драко может наблюдать за тем, кто рядом с ним на кровати.

Копна черных спутавшихся волос – словно воронье гнездо. По сравнению с аристократичными чертами Драко его внешность ничем не примечательна, хотя лица все равно почти не видно – он спит, уткнувшись носом в подушку. На первый взгляд он кажется умиротворенным, почти счастливым. Сколько иронии, если задуматься: ведь это единственное существо во всем мире, которое не заслуживает счастья. Единственное существо, которое вы бы согласились подвергнуть мукам не только наяву, но и во сне. Уверен, вы наслышаны о злодеяниях Чудовища: даже спустя годы мир не забыл о нем.

Да, я знаю. Вы готовы все отрицать. Вы все еще не верите, что такое могло произойти, что в человеке – в любом – могло остаться так мало человеческого. Вы выросли с рассказами о Мальчике-Который-Выжил и не собираетесь отказываться от своего героя, не хотите замечать его слабости. Его безнравственность. И поэтому вы попытаетесь все отрицать или хотя бы придумать оправдание. Вы можете возразить, что все это дела давно минувших дней, что это просто рассказ, преувеличение – что-то вроде легенды о Битве у Стоунхенджа, или о Карнаке, или о десятках других сражений, в которых маги Европы пытались призвать на помощь силы Земли и Неба, но были разгромлены полчищами великанов, троллей и прочих тварей. Конечно, вы видели фотографии. Даже магглы не могли не заметить происходящего – эти полуразложившиеся трупы в опустевших домах, которые превратились в склепы. Вы отмахнетесь, потому что не хотите верить. Если я буду настаивать на своем, вам придется признать, что все это было на самом деле, и тогда вы меня возненавидите. Пусть так, я привык к ненависти, если вам так необходимо кого-то ненавидеть – на здоровье. Мне без разницы. Если так случится, это лишь послужит очередным доказательством, что вы еще больнее и извращеннее, чем в свое время был я.

There was a girl in Denver
Before the summer storm
Oh, her eyes were tender
Oh, her arms were warm
And she could smile away the thunder
Kiss away the rain
Even though she's gone away
You won't hear me complain

Но вернемся к нашей истории. Прошло уже несколько недель после того, как Драко в подземельях замка набрел на Грейнджер, и Чудовище не позволял ему забыть об этом – на горе и самому Драко, и Гарри. Однако в редкие минуты подобно этой, когда Чудовище был сыт, они оба жили в печальном подобии мира. Последнее время Драко не покидало новое чувство, столь непривычное для него: чувство вины; и оно заставляло действовать. Ему непременно нужно было что-то сделать, что угодно, лишь бы избавиться от этого чувства. И решение не заставило себя ждать.

Гарри медленно просыпается, веки еле заметно подрагивают, длинные ресницы касаются щек. В полудреме он сжимает губы, открывает и закрывает рот, словно хочет что-то сказать. Драко видит это уже не первый раз. Это своеобразный способ Гарри уйти от реальности. Он возвращается из мира снов не спеша, отчаянно надеясь, что, быть может, если подождать подольше, этот кошмар закончится, и реальность не будет так похожа на ад.

Но все надежды напрасны, и он все же просыпается, вынужденный снова видеть жертву своей любви. Вынужденный снова осознавать: то, что могло быть чистым и светлым, втоптано в грязь и изуродовано; вынужденный с ужасом думать, что, скорее всего, он сам во всем виноват. Ведь все мы знаем – Гарри Поттер был одним из правильных, а такие всегда считают, что должны спасти мир. Это было целью его существования. Он постоянно сомневался в себе, как это бывает со всеми правильными. Высокомерие и гордость – это для злых тиранов. Он же постоянно казнил себя – ему казалось, что его собственная тьма породила Чудовище. Паранойя так глубоко пустила в нем корни, что заменила правду: Я и есть Чудовище и героем я никогда не был. Это мое начало и конец. Это стало для него мантрой, его проклятием и спасением. Ведь если тьма, которую он так ненавидит, является его сущностью, то что он может с этим поделать? Только открыть глаза, увидеть оставленные им синяки и позволить себе несколько ничего не значащих слез.

Это уже вошло в привычку: все те же признания в любви, все те же пустые обещания, когда зеленые глаза пытались поймать взгляд серых. Думаю, вы простите, если в моем голосе почувствуете усталые нотки, но... если он действительно любил Драко, то я не в силах поверить, что он не смог бы сделать хоть что-нибудь до того, как все началось. Даже смерть стала бы для Драко милостью, не убить его как других, заставить жить дальше и помнить, что видел и пережил – вот настоящая пытка для него.

I have been a rover
I have walked alone
Hiked a hundred highways
Never found a home
Still in all I'm happy
The reason is, you see
Once in a while along the way
Love's been good to me

А Драко смотрит, как единственное любимое им существо возвращается из мира грез и вновь дарит ему милую, но бесконечно печальную улыбку, ставшую привычной в последнее время. Юноша понимает, что – неважно как – но нужно что-то менять. После того случая он ни разу не видел Грейнджер, но Чудовище постоянными насмешками намекал о продолжавшихся пытках – и, конечно же, Драко был виноват в этом, потому что вмешался. Бесспорно, в подземельях были и другие пленники Чудовища, да и не только в Замке. Весь мир был принесен Ему в жертву, жизни всех тех, кто был сломлен страхом: постоянным, сжигающим изнутри при мысли о том, что, может статься, сегодня ты умрешь. Страхом и надеждой одновременно.

Во время одной из своих очередных попыток исследовать Замок – Драко тогда уже научился контролировать свой страх, а, может, просто привык к жестокости и не обращал на это внимания, или ему было все равно – так вот, однажды он встретил ее.

Это стало для него настоящим шоком. Он никогда не встречал никого, кроме безликих Упивающихся Смертью, облаченных в красное, а уж их сложно было назвать людьми. Все было как обычно: те же коридоры, те же неизменные фигуры Упивающихся Смертью на все тех же постах. Ничего нового, никакой возможности понять, вчера ли это, завтра или сегодня. Это всегда было сейчас.

Поэтому-то встреча с ней так потрясла его, вырвав из привычного оцепенения. Девушка-кухарка. Горничная. Он не был уверен, ведь раньше никогда не встречал таких, как она. После Гермионы это была первая женщина за последнюю... вечность. Под балахонами Упивающихся Смертью невозможно разглядеть – мужчина это или женщина. Узнай он это, и из безликих исполнителей воли Чудовища они превратились бы в людей, а для Его слуг, внушающих всем страх, это непозволительная слабость.

Остановившись как вкопанная, она жадно разглядывала его широко раскрытыми от страха глазами. И она боялась не напрасно. За то, что она ходит, где ей ходить не положено, за то, что любовник хозяина ее увидел, и за десяток оплошностей помельче подошедший Упивающийся Смертью влепил ей такую пощечину, что от удара она упала на пол. А затем он достал палочку. Было достаточно всего одного слова, и она закричала от боли. Лицо пошло красными пятнами, пухлые губки распахнулись в крике. У нее были волнистые волосы, и Драко видел, как дрожат темно-каштановые кудряшки, собранные на затылке. Платок – наверное, часть униформы, указывающей на ее положение в Замке – соскользнул с головы, поднос, который она несла, перевернулся еще раньше, когда она упала, и повсюду валялось его содержимое: что-то осталось на подносе, что-то рассыпалось чуть поодаль; а она тем временем билась в судорогах, и ее карие с шоколадным оттенком глаза невидяще смотрели перед собой.

Тогда-то Драко и поднял лежавший на полу у его ног нож, холодный металл так и льнул к руке. И он спрятал его в складках своей одежды, пока Упивающийся Смертью ничего не заметил.

There was a girl in Portland
Before the winter chill
We used to go a-courtin'
Along October hill
And she could laugh away the dark clouds
Cry away the snow
It seems like only yesterday
As down the road I go

И вот сейчас, пока Гарри был еще в полудреме, пытаясь понять, что произошло, что именно он натворил на этот раз, Драко вытащил из-под подушки нож и одним точным движением опустил его так, что, пройдя между ребер, он попал в самое сердце Чудовища.

Древние египтяне верили, что сердце – это хранилище души. Ведь именно оно реагирует на любовь, радость, грусть, боль... мозг ничего этого не чувствует. И до сих пор, пять тысячелетий спустя, ученые не могут объяснить это явление, считая его психосоматическим, в крайнем случае ссылаясь на особенности человеческого восприятия. На привычки. Когда нам грустно, мы чувствуем, что наше сердце разбивается вдребезги – потому что так принято. Нас к этому приучили.

В этот момент пропали последние сомнения насчет того, что Гарри способен чувствовать боль. Пронизывающую боль, от которой он вздрагивает всем телом. Кровь из сердца вытекает так медленно, что можно было подумать, будто рана недостаточно глубока. Взгляд изумрудных глаз, блестящих от выступивших слез, останавливается на любовнике-убийце.

– Драко? – все, что он с трудом может прошептать. Он хотел бы прикоснуться к бледному юноше, но руки слабеют с каждой секундой, в пальцах совсем не осталось сил.

– Нет, – вырывается из пересохших губ. За восемь лет он не издал ни звука, не считая редких стонов и всхлипов. Не считая «Гарри», произнесенного робким шепотом, чтобы утешить своего любимого в его тщетной попытке покаяться и искупить вину. Но сейчас, когда Чудовище умирает, его магия теряет свою силу, и Драко чувствует, что свободен. Паутина заклинаний, опутывавшая его сознание, тело и душу, рассыпалась, и он становится самим собой.

Восемь лет. Вы можете это представить? Счастлив тот, кто представить не может, что такое восемь лет, когда каждый день – унижение. И каково это – вспомнить все за одно мгновение – все эти несчастные восемь чертовых лет, которые проходят перед глазами, и ты видишь себя – мальчика для битья, верного пса, и не важно, как сильно ты пытаешься кричать; крик рвется из глубины души, но ты все равно остаешься в плену, ты не можешь сопротивляться, потому что он превратил тебя в ничто, отняв право на злость и ярость.

Ты наконец свободен, но мысли твои не о себе. В первую очередь – о том, чтобы освободить того, кто был твоим тюремщиком. Ты один в состоянии понять горькую иронию ситуации, и ты не знаешь – смеяться или плакать, потому что тот, кого ты любишь, умирает.

И все уже позади.

– Нет! Не смей меня трогать! – вновь шипит Драко. Он знает, что поступает неправильно, все не должно заканчиваться вот так, но он слишком зол, черт побери. – Ты всегда твердил, что, если бы я произнес хоть одно гребанное слово, то все было бы по-другому. Так? – склонившись над умирающим, он держит его в руках, баюкая, и при этом осыпает упреками. – И с чего ты взял, что это моя обязанность, золотой мальчик? – он всхлипывает, слезы бегут по щекам и капают на грудь, смешиваясь с кровью. Дыхание Гарри становится все тише, кожа покрыта испариной, губы шевелятся в тщетной попытке произнести хоть слово. – Мерлин свидетель, тебе нечего было терять! Если бы ты любил меня, пока мы учились в школе, даже Уизли пришлось бы признать за мной право на счастье. Ты был правильным мальчиком – все, что бы ты ни делал, было правильно. Я так хотел быть правильным! – он замолкает, а вы уже догадываетесь, что это – та самая финальная сцена. У всех знаменитых парочек обязательно должна быть финальная сцена. Донна Анна и Дон Жуан, Джиневра и Артур, Ромео и Джульетта, Поттер и Малфой.

И Гарри наконец взглянул на него угасающими глазами и нежно улыбнулся. Он тоже плачет, но дело не в этом.

– Так боялся, что ты пошлешь меня куда подальше, – произносит он задыхаясь. На губах играет все та же кривая улыбка, которую Драко слишком хорошо знает, чтобы на неё клюнуть. – Я любил тебя, – он заходится в кашле. Драко промокает кровь шелковой простыней, нисколько не опасаясь, что в комнату в любой момент могут ворваться десятки Упивающихся Смертью. В последний раз собравшись с силами – в каждое слово вложив столько сожаления и гнева, столько тепла и нежности: – Черт возьми, так сильно любил! – и Гарри смеется, потому что наконец-то он может смеяться над всем этим.

И Драко прижимает его руку к своей щеке, и убирает прядь волос со лба, холодного и покрытого испариной, и целует его пальцы, и тоже улыбается, и улыбка не покидает его губ, даже когда слезы текут по щекам, даже когда в глазах любимого гаснет последняя искра жизни и рука безвольно повисает в его руке. Он, конечно, замечает мелькнувшую в глазах Гарри алую вспышку – последнюю попытку Чудовища вновь обмануть смерть, но до самого последнего мгновения крепко держит его руку, вознося благодарность за долгожданную победу.

Следующее, что он делает – скрестив, складывает руки на груди Гарри. Для этого приходится вытащить нож; он с чавканьем выходит из груди, и Драко морщится от хлюпающего звука. Он нежно касается губами лба и старается не запоминать, каково это – держать это тело в своих объятьях, видеть, как любовь отражается в изумрудных глазах, в которых нет ни тени вины или печали. Знать, что этот раз – единственный, знать, что ничего больше не будет. И поняв, что это уже выше его сил, он закрывает ему глаза, а сам пытается высвободиться из пропитанных кровью покрывал. Он обходит стороной свою одежду, взгляд задерживается на одеянии, оставленном на кровати – белоснежном, как и все, что носил Чудовище. В любом случае оно подходит больше, чем его обычный наряд любовника. От одной лишь мысли о нем Драко с отвращением морщит нос и старается не думать о неприятном.

Осторожно, но уверенно он делает шаг вперед, затем еще один, и уходит, закрывая за собой дверь.

Конечно же, несколько дней спустя какой-то мелкий чиновник случайно оказался в Замке и обнаружил и Упивающихся Смертью в бессознательном состоянии, и тело самого Чудовища. Тот был очень, очень мертв. Наместники, правящие в окружающих Замок землях, попытались замять скандальную новость или, пользуясь случаем, удержать власть в своих руках, но вести о смерти Чудовища и сам факт, что Тот-Кого-Нельзя-Называть оказался не бессмертным, с невероятной скоростью разнеслись по свету. При поддержке США и других стран порабощенную Европу всколыхнула волна народных восстаний и маршей протеста. Потребовалось пять лет, чтобы вернуться к прежней демократии, хотя... кто знает, сколько сторонников того режима еще скрывается в коридорах власти?

Что-то я разболтался. Да, я скептически отношусь к правительству, к власти вообще. Она портит людей, даже хороших.

Особенно хороших.

Вы, наверное, хотите знать, зачем я рассказал вам эту историю. Но вы ведь сами подняли эту тему. Все как обычно: кто-то видел Драко... и все вокруг встали на уши. Гермиону Грейнджер вытащили из-под развалин Замка, и она была твердо уверена, что все это дело рук Драко. Что именно он спас мир. Из Драко Малфоя сделали нового народного героя, легенду, человека, о котором рассказывают маленьким ребятишкам, утверждая, что если они будут хорошо себя вести и молиться, то он спасет их от злого Бармалея. В лице Гарри Поттера мир лишился одного идола и тут же, чтобы заполнить образовавшуюся пустоту, создал другого

От самого Драко не было никаких известей. Он исчез. «Найди Драко» стало всенародным развлечением, его уже ставили в один ряд с Мерлином, Симон-Магом и Жанной Д’Арк. Кто-то заметил его неподалеку от Котсуолда, не так ли? Кому-то попался на глаза еще один блондин, и это наверняка был Драко Малфой. Вы ведь об этом говорили?

Что ж, спасибо за хлеб, за соль. Хорошо в вашем пабе, но мне пора в путь.



Внимание всех посетителей было приковано к юноше, но уже одним махом допит виски и плата за проживание перекочевала в карман хозяина гостиницы. Одна из официанток осторожно поинтересовалась: откуда же он, что так много знает?

Он смотрит на нее с легкой улыбкой и взъерошивает свои коротко остриженные белесые волосы. Круглые очки в черной оправе вместо того, чтобы скрывать его серые глаза, лишь делают их еще выразительнее. Зрители в толпе замечают, как юноша прикусил губу, словно подбирает ответ, хотя не исключено, что он просто думает, не нужно ли ему причесаться. Наконец его осеняет – и улыбка озаряет лицо.

– Все очень просто – как в песне, которая только что прозвучала, – он говорит это так, словно это все объясняет. А вещи уже в рюкзаке, рюкзак – за спиной, и он идет к двери, весело напевая под нос. Посетители паба, вслушиваясь, пытаются разобрать слова, пока он не исчезает за дверью в ночи, чтобы никогда не возвращаться.




Moon River 4

Moon River


Драко сидит за столиком в углу и небрежно вертит в руках стакан с остатками виски, с легкой улыбкой прислушиваясь, как стучат кубики льда о стекло. Хотя он бы вам возразил – то была не легкая улыбка, вряд ли тут уместно это слово. Скорее уж, мрачная, хоть и довольная усмешка. Он видел особую иронию в том, что в итоге из всех развлечений мира предпочел музыку кубиков льда в стакане, опустившись до дешевого солодового виски, и пытался спрятаться от прошлого с помощью производимой местными магглами жалкой пародии на благородный напиток.

Он знал вкус настоящего виски. В сферу многочисленных интересов семьи Малфоев входило и владение контрольным пакетом акций ликероводочного завода на острове Ислей, и Драко помнил, как восьмилетним мальчиком отец и мать взяли его с собой в поездку, чтобы показать, куда вложены семейные средства; помнил приземистое строение из металла. Он крепко держал маму за руку, папа шел с ними рядом – идеальная иллюстрация к словам «благородное семейство». На острове было очень ветрено и холодно, и Драко одели в теплую куртку с капюшоном, с помощью специальных чар дополнительно защищающую от холода. Мама куталась в голубой шарф, ее глаза закрывали очки с темными стеклами. Драко точно помнил, что на шарфе был рисунок из маргариток, но вот ее глаза он не помнил совсем. Скорее всего, с помощью очков она пыталась скрыть следы постоянного похмелья, это он понял уже много позже.

Отец наклонился к нему и указал на забавное сооружение в отдалении. И уже на корабле по пути домой он объяснил Драко, как на самом деле функционировал семейный холдинг, а заодно и рассказал о работе собственно ликероводочного завода – как магическим способом поддерживались все необходимые процессы и как с помощью магии же всё, включая готовую продукцию, скрывалось от глаз магглов, чтобы затем быть проданным ничего не понимающим глупцам за баснословную сумму. При этом Люциусу достаточно было просто видеть это здание, которое олицетворяло его мечту, видеть реакцию Драко, на бледном личике которого в ответ на сказанные шепотом слова отца: «Однажды, сын мой, все это и многое другое будет твоим» округлились глаза. Да, вот это было время! Тогда он еще не относился так наплевательски к своему богатству, это уже потом он привык – все было слишком предсказуемо, а сам он слишком избалован праздным ничегонеделаньем.

Из той поездки отец привез с Гебридских островов несколько бочек лучшего виски и сложил их рядом с другими запасами алкоголя в подземельях Имения. Когда во время учебы в Хогвартсе Драко приезжал домой на каникулы, он часто спускался в винные погреба. Ему нравился мускусный темно-зеленый налет, со временем выступающий на бутылках и бочках, нравилось успокаивающее одиночество. Он хорошо помнил, как по случаю своего восемнадцатилетия открыл одну из бочек и основательно напился. Этот поступок ничуть не обрадовал отца, но, с другой стороны, его вообще редко что радовало. В то время Драко ощущал себя совершенно свободным – вообще то недолгое время после выпускного осталось в памяти как самое прекрасное время в его жизни. Ему нечего было бояться, впереди – никаких обязательств, кроме предстоящей учебы в университете, и он уже знал, что без особых усилий справится с этим. Ему исполнилось восемнадцать. А вскоре начали распространяться слухи, что Темный Лорд возродился в новом, ужасном облике, и Драко просто должен был сорваться с места и...

Нет уж. Именно эти мысли Драко до сих пор весьма удачно сдерживал, не давая им хода. Поэтому он решительно сделал последний глоток – остатки льда хрустнули на зубах – и чтобы как-то убить время, огляделся вокруг.

Почти для всех присутствующих этот паб был местом, где всегда можно найти дешевую выпивку. Обшарпанные стулья с обтянутыми материей в оранжевую и бежевую клетку и уже изрядно потертыми сиденьями; плотное облако табачного дыма, дерьмовое виски и, насколько Драко мог судить по сегодняшнему ужину, отвратительно приготовленный кебаб – это все, что тут могли вам предложить.

Хотя по сравнению с некоторыми местами, где ему приходилось останавливаться раньше, это был дворец, пусть даже и затерянный где-то в глуши Корнуолла. Здесь его никто не тревожил, он мог пить в тишине и спокойствии, занимая укромный уголок у барной стойки. Он повидал столько баров и пабов, гостиниц и мотелей, что все они давно стали на одно лицо, хотя некоторые детали запоминались лучше других. Теперь он жил, отказавшись от памяти и воспоминаний, и планировал и дальше так жить.

Он исколесил всю страну от Дувра до Оркнейских островов, вдоль и поперек, никогда не оставаясь больше двух ночей кряду в одном и том же месте. Он передвигался на попутках или перекладных, обычно садился, поеживаясь, на заднее сиденье и засыпал – чутко, сжимая во сне свои скудные пожитки. Он не мог крепко спать, уже давно не мог. Крепкий безмятежный сон предполагал доверие, а Драко чувствовал лишь пустоту и холод.

Той ночью Драко... прихватил с собой некоторые драгоценности и ценные вещи из Дворца и с тех пор постепенно продавал их. Всегда можно было найти тех, кого интересовали дорогие безделушки. Драко понимал, что его частенько надувают и обсчитывают, но другого выхода просто не было. Ему были нужны деньги. Пару раз, чтобы расплатиться за ужин, он выходил на сцену и пел, развлекая таким образом старичков в какой-то захолустной деревушке на востоке от Манчестера или Бирмингема. Все это не имело никакого значения. Он продолжал идти вперед, сам не зная зачем. Может, потому что не хотел быть пойманным, не желая превращаться в объект поклонения и почитания, не хотел оказаться в клетке, не хотел становиться тем самым новым героем, черт его побери, только потому, что он убил героя предыдущего.

Он часто задумывался, почему он не покончил с собой, не спрыгнул с какого-нибудь моста. Хотя... Тогда ведь они стали бы поклоняться его трупу, запихали бы его тело в какой-нибудь музей и читали бы длинные, занудные лекции о Чудовище, а пятилетние малыши спрашивали бы, за что мертвого дядьку засунули в стеклянную витрину. Он не собирался добровольно отдаваться им в руки, он был к этому совершенно не готов.

Драко нахмурился и жестом подозвал бармена. Молодой человек вновь наполнил стакан, и Драко взял его, предпочитая не обращать внимания на адресованную ему улыбку. Бармен улыбался ему весь вечер. Ох уж эти темно-синие глаза и стройное загорелое тело, эти легкие завитушки волос цвета золотистого меда – он ведь в открытую заигрывал с Драко... Но Драко это было не нужно. Не то чтобы он отказывался от секса, особенно если понимал, что таким образом сможет оплатить счет, но это был только секс и ничего больше. Попользоваться и выбросить – и Драко чувствовал себя той пустой шлюхой, какой по сути дела и являлся. Бармен, как и еще некоторые другие, кто был до него... его взгляд обещал нежность и любовь. А Драко не собирался иметь ничего общего с подобной благотворительностью. Ему никто не был нужен, нет уж, хватит. И вообще, лучше уж быть покойником, чем его любовником, ведь, как ни крути, все, кого он любил, были мертвы.

Он вспомнил о хаффлпаффце, как там его звали? Какой-то Джастин... с невероятно вычурной фамилией. Бармен чем-то напоминал его, но был уж слишком молодым. Ему где-то двадцать, от силы двадцать один. А Джастину, как и самому Драко, было уже... на секунду тот замер от ужаса, что не смог сразу вспомнить, сколько ему лет. Это уже не смешно. Он путешествовал почти пять лет и плюс... восемь? да, восемь, не меньше, чем восемь лет до этого. Так. Значит, ему должно быть около тридцати одного. Он качнул головой и, поморщившись от удивления, принялся за очередной стакан виски. Симпатичный двадцатилетний мальчик строит ему глазки. Многие на месте Драко посчитали бы верхом идиотизма отказаться от такого предложения.

Неожиданно на стойку бара перед ним упала тень: какой-то идиот-клиент влез на его территорию, дожидаясь своей очереди. Драко допил виски и стал ждать, когда тень исчезнет – как обычно. Люди не любили находиться рядом с ним, что правда, то правда. Он взъерошил свои уже отросшие волосы и сморщился, поняв, что снова пора стричься. Это его маска, которая должна была заставить мир (а заодно и его самого) поверить, что он тот, за кого себя выдает. Очки были те самые; он нашел оправу в подземельях Замка среди сваленных в кучу школьных принадлежностей – всего того, чего Чудовище лишил Хогвартс, превратив в свой Дворец.

Сразу же после неожиданной смерти Чудовища (после смерти, не после убийства, никогда не говори «после убийства»), Драко с горсткой драгоценностей и прочих дорогих безделушек, спрятанных в карманах мантии, оказался в бесконечных подземных лабиринтах. Он брел по коридору, уходя все дальше, замечая то тут, то там тела Упивающихся Смертью в красных одеяниях; они словно спали, но как-то слишком уж неподвижно и подозрительно тихо для обычного сна. Он вспомнил, словно в тумане, как Чудовище хвастался «новой усовершенствованной» Темной меткой, которая предполагала постоянную связь через плоть, мозг и душу. Похоже, эта связь существовала на самом деле, и некоторые просто умерли от боли, которую испытал их Лорд на смертном одре, или от шока – при одной мысли, что их Господин может умереть. Драко предположил, что некоторые всего лишь потеряли сознание, но не стал будить их, чтобы проверить. Он обходил каждое лежащее тело словно спящего тигра, стараясь двигаться грациозно и аккуратно – привычка, о которой, как ему казалось, он давно уже забыл.

Наверное, он искал выход целую вечность – так мало осталось во Дворце от прежнего здания. В тот момент, когда Драко уже отчаялся плутать по подземельям, он наткнулся на склад – большую комнату, темную и полную пыли, покрывавшей сваленные в беспорядке старые учебники, форму для квиддича и много других брошенных вещей, забытых здесь с тех пор, как Чудовище ворвался в Замок и принялся осквернять его стены. Там, в глубине, на самом дне, среди пыли нашлись очки Гарри. Не осознавая, что он делает, Драко схватил их и обнаружил, что они лежат на одежде. Как оказалось при ближайшем рассмотрении, на его собственной одежде.

Той самой, которая была на нем в тот день, когда он пришел в Хогвартс. Пришел узнать, что слухи оказались правдой.

В тот день, когда все изменилось.

Переполняемый неожиданно нахлынувшими воспоминаниями, желая как можно скорее избавиться от них, он выбежал из той комнаты, едва не выронив одежду, и очки, и драгоценности.

Покинув пределы Замка, он переоделся, на время обретя убежище в бывшем Запретном лесу, там же бросил одежду, которую взял во Дворце Чудовища. Драко удалось найти приют в Хогсмиде – и постель, и горячую еду. Кто-то помог ему и наложил чары на очки, чтобы он мог носить их и при этом все видеть.

Драко никогда не мог объяснить, зачем он это сделал. Эту часть своей жизни он не был в состоянии ни помнить, ни забыть – так же, как и присвоенное им имя, ниточкой связывавшее ужасное прошлое и тайные мечты о возможном настоящем, настоящем, в котором подлинный владелец очков сидел бы рядом с ним, приобняв Драко за плечи, и они смеялись бы – вместе; и держали бы друг друга за руки; и каждая ночь дарила бы им неземное блаженство.

Но, увы, этому уже не бывать, и очки лишь давили на переносицу, возвращая Драко в реальность.

Драко снял их и, устало потирая виски, решил выждать немного, рассчитывая, что хозяин надоедливой тени воспользуется последним предоставленным ему шансом и исчезнет с глаз долой. Не хотелось бы просить этого идиота убраться с его личной территории, не хотелось бы в основном по субъективным причинам. Драко обнаружил, что общение с людьми его напрягает – невероятно, почти до дрожи. Еще одно последствие, еще одна рана, оставленная Чудовищем и постоянно дающая о себе знать.

Он слышал чей-то голос, кто-то что-то говорил, и он попытался сконцентрироваться на этих словах. Ах, да. Кто-то обращался к Драко по имени. Вернее, по тому имени, которое он сам себе дал. Мог же он позволить немного потешить самолюбие?

– Дадли? Дадли Эванс? – кто-то опять произнес это имя. – Это же ты, верно?

Драко отозвался не сразу. Голос был смутно знаком, но он не мог вспомнить, откуда. Еще бы, он слышал слишком много голосов, черт их побери. Усмехнувшись сам себе, мысленно он признался, что некоторые из них по-прежнему преследовали его в кошмарах. Вряд ли кто-нибудь мог догадаться, сколько иронии в этом имени, заменившем его собственное.

Хотя, погодите-ка... Он резко повернулся, негодуя, что потревожили его покой. Он уже открыл рот, чтобы в резкой форме послать идиота куда подальше, но слова замерли на губах, когда он увидел стоявшего перед ним пожилого человека с невероятно грустной улыбкой. А голос и в самом деле был ему знаком. Каштановые волосы, поседевшие у висков, лицо исчерчено морщинками от волнений и тревог, от смеха и пережитых лет, хотя последнее время на лице его намного чаще была печаль... И внимательный взгляд карих глаз из-под очков. Драко казалось, что раньше тот обходился без очков. Хотя после выпускного уже столько лет прошло...

– Добрый вечер, профессор Люпин, – радушно поприветствовал его Драко. – Вот так сюрприз. Не ожидал Вас увидеть.

Moon river, wider than a mile
I'm crossing you in style some day
Oh, dream maker, you heart breaker
Wherever you're goin', I'm goin' your way

Пожилой мужчина облокотился на стойку бара, переплетя пальцы, и пожал плечами. Заметив, что стакан Драко пуст, Ремус позвал бармена и, вытащив свой кошелек, заказал еще одну порцию для Драко и скотч со льдом для себя.

– Я слышал, что скотч – это увлечение эмигрантов в Нью-Йорке, – вскользь заметил Драко. – Напоминает им о покинутой родине.

Ремус пристально посмотрел на него и, не торопясь с ответом, снял очки и протер стекла носовым платком.

– Предполагаю, ты считаешь, что лучше бы мы умерли во времена Сопротивления.

– Почему бы и нет? – ровным голосом ответил Драко. – Сириус ведь умер.

Казалось, что его собеседнику дали пощечину. Он так поспешно нацепил на нос очки, словно они могли защитить его от боли. Если Люпин и хотел что-то возразить в ответ, то сдержался, подождав, пока подошедший бармен, весь такой молодой и улыбающийся, даст им выпивку и отсчитает ему сдачу. Потом он сунул сдачу в карман, вытащил фляжку и сделал глоток прямо из нее, морщась от горечи и тут же запивая ее скотчем. При этом он успел заметить обращенный на Драко многозначительный взгляд молодого бармена и нахмурился.

– Я так понимаю, ты продаешься за тарелку супа и крышу над головой? – поинтересовался учитель, приподнимая бровь. – Он же по крайней мере лет на десять моложе тебя.

– Мой дорогой профессор, – Драко нисколько не смутился, – в моей постели бывали и помоложе, чем он. – Он пожал плечами. – Я делаю лишь то, что требуется, чтобы оставаться в живых.

"Чтобы влачить свое жалкое существование – жизнью я это точно назвать не могу".

Да, был когда-то где-то в Ватфорде мальчик, которому едва исполнилось восемнадцать, и который хотел лишиться невинности с кем-нибудь нежным и красивым. Обстоятельства сложились так, что те несколько дней Драко пришлось заниматься проституцией, по крайней мере, чтобы заработать на еду, одежду и крышу над головой. Мальчик оказался довольно милым: у него был очаровательный румянец, голубые глаза и растрепанные черные волосы. Именно эти волосы и стали причиной того, что Драко, невзирая на здравый смысл, согласился лечь с ним в постель. Именно эти волосы стали причиной, по которой Драко, овладев восхитительной теснотой, позволил себе запретные мысли о том, что могло бы быть, стань он победителем, а не побежденным. По крайней мере, Чудовище всегда был только сверху.

Когда он испытал оргазм, ослепивший его своей скоротечностью, Драко смог сдержать имя, готовое сорваться с губ. Но как же он хотел, чтобы этот юный голубоглазый мальчик оказался кем-то другим, и это желание было так сильно и страстно, что напугало самого Драко. Как же он хотел обнять этого кого-то и никогда не отпускать.

С тех пор он старался держаться подальше от темноволосых мужчин.

– Может, следовало бы принять его предложение? – сухо поинтересовался Ремус, возвращая Драко к действительности.

– Чье предложение?

– Бармена.

– А, – Драко грустно улыбнулся. Для человека, который хочет убежать от прошлого, он последнее время вязнет в нем все глубже и глубже. – Ремус, он ведь мне не потрахаться предлагает. Он видит мои шрамы. Он предлагает мне дружбу, крышу над головой, место, где я мог бы остаться, набраться сил и, может статься, найти любовь. Он предлагает мне помощь.

Ремус сделал еще один глоток.

– Ты больше не ищешь любви?

Драко осушил свой стакан и со стуком поставил на место, делая знак бармену повторить. Снова повернувшись к собеседнику, он бросил короткое «нет» и снова погрузился в мысли.

– Странно, что из всех моих учеников это говоришь именно ты, ведь...

Драко не дал своему бывшему учителю закончить, обрывая на полуслове, пока разговор не коснулся слишком личных тем. Ему не нужна была помощь, и уж точно не нужен был психоаналитик; спасибо, не надо.

– Как там Хогвартс? – Драко наклонился вперед, словно пытаясь оставить их разговор в тайне от посетителей-магглов. – Как дела у нового Директора? Я так понимаю, она без проблем вернула Вам прежнюю должность.

Ремус удивленно моргнул от такой неожиданной смены темы.

– Хогвартс? – он снова моргнул, пытаясь сообразить. – Ну, мы все еще приходим в себя после всего случившегося. Одним взмахом палочки не исправить последствий восьми лет хаоса и разрухи.

Драко потягивал новую порцию псевдовиски и снисходительно поддакнул Ремусу.

– Конечно же, нет.

Ремус либо не расслышал, либо предпочел не реагировать.

– Что касается нового Директора, то уже три года прошло. Не такая уж она и новая.

– Хм, – Драко кивнул. – Просто тяжело представить кого-либо на месте Дамблдора.

Ремус помолчал. Наконец он произнес «да», явно не в состоянии выразить свои чувства как-то по-другому.

– Так она знает, что Вы здесь? Миссия официально санкционирована Директрисой Грейнджер? – теперь Драко смотрел на Люпина настороженно. Весь тот алкоголь, который он принял, явно никак на него не подействовал. Люпин с любопытством задумался, как же часто тот пьет.

– Миссия? – подозрительно переспросил он. – Какая миссия?

Драко расплылся в широкой улыбке, которая, впрочем, никак не коснулась его глаз.

– Да ладно, профессор, я ведь не вчера родился. Вы же не стали бы тратить столько времени на поиски, чтобы мило со мной побеседовать? Конечно, нет. – Улыбка исчезла с его губ. – Вы хотите от единственного оставшегося в живых свидетеля узнать, как умер Сириус.



Они вышли на открытый воздух, где стояло несколько столиков. Со стороны они казались очень необычной парой. Драко заметил, как Ремус смотрит на ночное небо, и тоже поднял голову.

– Хм. Сегодня полнолуние, профессор.

– Да, – тихо произнес Ремус.

Драко вопросительно взглянул на него, кивнув в сторону пустого столика, расположенного поодаль.

– У вас ведь зелье с собой, да?

– Да, конечно. – В голосе Ремуса явно чувствовалась легкая насмешка. Чтобы окончательно убедить Драко, он похлопал по своему потертому твидовому пиджаку так, чтобы тот увидел спрятанную во внутреннем кармане фляжку. – Северус обеспечил меня более чем достаточным количеством. Знаешь, удивительно, как далеко вперед шагнул прогресс в зельеделии. Благодаря вот этому, – он опять похлопал по фляжке, – даже во время полнолуния я могу оставаться человеком. Мне лишь нужно не забывать каждый час принимать его.

Брови Драко поползли вверх от удивления.

– Снейп по-прежнему преподает? – вот так сюрприз. Северус Снейп оказался, по-видимому, в числе тех, кто последним выбрался живым их Хогвартса, осажденного Чудовищем и его Упивающимися Смертью, и спасся, успев стать свидетелем самых ужасных из его злодеяний. Из оставшихся в живых он попытался было в Запретном лесу собрать отряд, чтобы спасти Дамблдора, но все, что он увидел – голову своего наставника на шесте. Из всех, кто был с ним в тот день, лишь бывший учитель Зелий выжил, чтобы рассказать миру, что Чудовище непобедим. Драко слышал, что с тех пор он был малость не в себе.

Ремус грустно улыбнулся.

– Он все еще преподает понемногу. У него в кабинете висят планы уроков – вся стена ими увешана. Все как всегда, в идеальном порядке. Не то чтобы они ему нужны были – он никогда не забывает материала. Но иногда он задумывается и вместо того, чтобы сказать Якобсону или Синье, чтобы они были более внимательными при нарезании когтей ястреба, он делает замечание Поттеру или Лонгботтому. А если Рейли заслуживает похвалы, он адресует ее...

– Малфою, – кивая головой, Драко мрачно заканчивает за него.

Ремус пристально смотрит на стол, словно заметил там что-то важное, и, вздыхая, проводит рукой по испещренной надписями поверхности.

– Он до сих пор остается лучшим специалистом по Зельям во всей Европе. Но что-то сломалось в нем. – Ремус смеется – лишь для того, чтобы разрядить накопившееся напряжение – и поднимает уставшие глаза на Драко. – Конечно же, он не устает повторять, что ты превзошел бы даже его самого. Ты уверен, что не хочешь вернуться?

Драко реагирует в ту же секунду.

– Нет, – он откидывается назад, отрицательно качая головой. И кажется необычайно испуганным: – Нет. Мне там больше нет места.

– Жаль, – Ремус, похоже, всерьез разочарован.

Несколько секунд они просидели в тишине, размышляя каждый о своем. Наконец Ремус нарушил тишину.

– Драко?

– Хмм?

Ремус все не мог решиться спросить, разрываясь между желанием узнать правду и желанием остаться в неведении.

– Как... это произошло?

– Сириус?

Пожилой человек прикрыл глаза и заставил себя произнести имя:

– Сириус.

– Как долго вы были вместе?

Ремус открыл глаза, обдумывая неожиданный вопрос и на пальцах подсчитывая годы.

– Пять лет до Азкабана и потом два года после этого, если я правильно помню – твои шестой и седьмой годы в Хогвартсе. – Он еле заметно улыбнулся. – Это если не считать вечность между этим.

Драко пытался подобрать подходящие случаю слова. Он никогда не был особенно деликатным и тактичным, когда это касалось чувств других людей. И он знал, что Чудовище выжег большую часть его человечности, оставив лишь мертвую и безразличную оболочку.

– Профессор Люпин... Ремус... Вы должны понять, Чудовище... он был очень жестоким, очень расчетливым. Он отлично знал, что значит для Вас Сириус, и хотел достать вас обоих.

Он и сам бы все сказал, но Ремус, мрачневший на глазах, взорвался, не выдержав:

– Черт тебя подери, скажи уже наконец!

– Он его застрелил. Одним выстрелом. В сердце. Серебряной пулей. Простите.

Драко не мог смотреть, как на его глазах у этого несчастного разрывается сердце, но ему не хватало смелости просто уйти. А эту гнетущую тишину нужно было как-то заполнить.

– Он говорил... Чудовище говорил, что хочет проверить, подействует ли на обычного человека средство против оборотня. – Он пытался подобрать слова, не смея оторвать глаз от земли. – Простите меня.

– Убирайся.

– Пожалуйста, простите меня.

Ему удалось выдержать взгляд Ремуса. Невозможно было передать, сколько боли он в нем увидел.

– Убирайся, я сказал, – произнесенные шепотом слова казались рыком, в глазах плескалась кровавая ярость.

Пятясь, Драко убрался – сначала в паб, а оттуда вверх по лестнице в свой номер, где было тепло и спокойно, где горел свет и не было никакого волшебства. У него оставались деньги, чтобы заплатить за ночлег. Час спустя он спустился вниз и, не обнаружив там Люпина, медленно поднялся по лестнице обратно к себе, чтобы скоротать там остаток ночи.

Он уже почти уснул, когда ему послышалось, как волк воет на луну.



На следующее утро Драко проснулся, заказал завтрак в номер и решил, что сегодняшний день отлично подходит для путешествия. Еще до полудня он будет далеко отсюда, там, где нет призраков прошлого, нет Хогвартса, нет улыбающихся барменов, предлагающих любовь. Вскоре принесли завтрак, и Драко с головой ушел в столь необходимые занятия, как еда и одевание.

В окно постучали. В окно второго этажа. Драко с облегчением улыбнулся, увидев знакомую сову. Однажды он перехватил ее по пути на почту и научил приносить по утрам «Ежедневный Пророк» в обмен на половину его завтрака. С тех пор эта пестрая сова не пропустила ни одного завтрака. Он открыл окно, забрал газету и пододвинул поднос с едой поближе к птице, а сам расположился на кровати, пролистывая «Пророк».

Статья на третьей странице гласила:

Прошедшей ночью неподалеку от мыса Лендс-Энд было обнаружено тело преподававшего в Хогвартсе Защиту от Темных Сил профессора Ремуса Люпина. Ярый борец за права оборотней и прочих существ, подвергающихся дискриминации в магическом мире, умер от кровопотери, наступившей в результате множественных ран. Существует предположение, что, находясь в состоянии оборотня во время наступившего полнолуния, профессор сам нанес себе раны и истек кровью. Директриса Хогвартса Гермиона Грейнджер и Министр Магии Чжоу Чанг выразили свои соболезнования ученому сообществу в связи с невосполнимой потерей. Супруг профессора Люпина Сириус Блэк был убит во время Оккупации.

Но ведь у него было зелье... чтобы трансформироваться в оборотня, он должен был забыть принять зелье... Драко вдруг осенило, а затем пришло понимание, от которого стало тошно. Он не забыл. Он отлично знал, что произойдет. И он хотел, чтобы это произошло.

Бросив газету, Драко со всех ног сбежал вниз по лестнице, оплатил счет и решил на автобусе добраться до Гластонбери. Памятуя о событиях минувшей ночи, ему следовало поторопиться. Ему еще повезло, что, учитывая обстоятельства смерти (самоубийства), власти не призвали маггловскую полицию опросить местное население и, в частности, самого Драко. По пути в город он думал лишь о том, где и когда сможет он пережить свою скорбь.

Two drifters, off to see the world
There's such a lot of world to see
We're after the same rainbow's end, waitin' 'round the bend
My huckleberry friend, Moon River, and me




Moon River 5

What now my love?


What now my love, now that you left me
How can I live, live through another day?
Watching my dreams turn to ashes
And my hopes turn into bits of clay

Паб назывался «Уэльский дракон», и комнату с завтраком здесь предлагали по вполне приемлемым ценам. Паб был расположен в Суонси среди множества подобных заведений среднего класса и выделялся между ними лишь претензиями на кельтский дух, которому он совершенно не соответствовал. Вот в таком месте Драко и сидел, ссутулившись, в баре, и вертел в руках стакан с выпивкой.

Но даже самые горькие пьяницы должны когда-то отдыхать, поэтому вскоре Драко побрел в свой номер. Сейчас он был не в состоянии даже нащупать замочную скважину, не говоря уже о том, чтобы повернуть ключ в нужном направлении. Ему помог кто-то из персонала, но, едва пережив это унижение, он выставил того за дверь, решив, что слишком пьян, чтобы даже пытаться кого-то соблазнить. Безумно устав после долгой дороги, он пошатываясь вошел в комнату, на ходу стягивая ботинки и разбрасывая их в разные стороны, а затем прямо в одежде рухнул на кровать.

На следующее утро он проснулся с ощущением, что все домашние эльфы, которых он когда-либо бил, теперь мстили ему, стуча молотками по голове. К тому же казалось, что гиппогриф, которого когда-то пытался уничтожить его отец, насрал ему в рот; да и видеть Драко мог с трудом – так опухли и покраснели глаза.

На его кровати кто-то сидел, в этом не было никакого сомнения. Он на ощупь дотянулся до очков, хотя прекрасно понимал, что они ему не помогут. Но! Черт! На его кровати кто-то сидел.

Когда-то я мог видеть и чувствовать
Теперь я оцепенел, я перестал существовать
Я брожу ночи напролет без всякой цели
У меня отобрали мое сердце – мою душу.

Потом рядом кто-то женским голосом с явной насмешкой произнес:

– А очки и впрямь тебе идут, Малфой, – и этот кто-то сунул ему в руку стакан. Он узнал этот голос.

– Грейнджер? – спросил Драко недоуменно.

– Тшш... – она перебила его, – выпей, это Восстанавливающее Зелье. И не беспокойся насчет своей скромности. Твое тело меня не интересует.

Она усмехнулась, а до Драко вдруг дошло, что лежит он совершенно голый, еле прикрыт одеялом. Чуть не выронив из рук стакан, он издал приглушенное «бл...» и глотнул густую жидкость. Ощутив во рту фруктовый привкус, он оторвался от стакана.

– Это не Снейп делал, – заметил он. – Тут не чувствуется молочая. Он всегда добавлял молочай.

Теперь, когда вернулось зрение и тело постепенно отходило от последствий прошлой ночи, он мог рассмотреть женщину, сидевшую вполоборота на краю его кровати.

Гермиона Грейнджер никогда не была красивой. Приветливая – да. Энергичная – да. Симпатичная? Очень может быть. Но красивой она никогда не была. Сейчас она смотрела на полулежавшего Драко со смешанным чувством нежности и грусти. Он устроился поудобнее, подложив под спину подушки.

– Нет, – подтвердила она, – это сделал не Северус. Это сделала я. – Заметив выражение шока на его лице, она позволила себе чуть-чуть съязвить: – Я ведь, между прочим, была второй по Зельям.

– Второй после меня.

– Да, после тебя. Ну почему ты всегда считаешь себя центром вселенной? – смеясь, она швырнула в него подушкой. Словно они вновь шутливо переругиваются – в шестом или седьмом классе, когда неожиданно оба оказались по одну сторону баррикад.

– Зачем ты приехала?

What now my love, now that it's over
I feel the world, it’s closing in on me
Here come the stars, tumbling around me
There's the sky, where that sea should be

Гермиона сделала вид, что не расслышала вопроса, предпочитая пойти в обход.

– Тебя было не так уж сложно выследить, когда Ремус... – она запнулась, голос ее дрогнул, но все же она продолжила довольно уверенно, произнося горькую правду: – ...когда Ремус умер. Тогда я засекла тебя и проследила все возможные направления. – Она печально улыбнулась. – Но ты всегда был хитрым. Я почти потеряла тебя в Кардифе.

– Ты? – переспросил Драко. Вопрос был очень простым. – Не «мы»? Разве это не министерское дело?

– Хм. Нет. Это целиком и полностью моя инициатива. Чжоу, конечно, обо всем знает, но как хороший министр она знает и поговорку о том, что не следует ворошить прошлое.

Драко скривился при упоминании бывшей соученицы.

– Тебе не нравится Чжоу? – поинтересовалась Гермиона.

– Мерлин с тобой, нет, конечно. Гарри целый год ходил в нее влюбленный у всех на виду. – Он позволил себе маленькое признание. – Я мечтал, чтобы он так же смотрел на меня, но... – он не закончил. К тому времени, когда он взглянул на меня, было уже поздно.

Тишина. Последнее время Драко ненавидел тишину. И потому первым прервал молчание.

– Так что же отвлекло Директора Хогвартса от ее важных дел и привело сюда к моей скромной персоне? – он как и раньше манерно растягивал слова, знакомые нотки врожденного высокомерия проскальзывали в каждом слоге.

Гермиона думала, что уже забыла этот тон. Набрав в грудь побольше воздуха, она выпалила:

– Завтра открывают Сады Памяти. Ты знаешь, что это такое?

Драко кивнул. Он следил за происходящим, и в этом ему замечательно помогал «Ежедневный Пророк». Сады Памяти – это часть территории Хогвартса, засаженная деревьями в память о сотнях тысяч жертв Оккупации и последующих восстаний, и в память о миллионах искалеченных судеб.

– Я... – она запнулась, но тут же продолжила: – Ты единственный, кто был рядом, когда он умер. Я бы хотела... знать... про то... как всё закончилось.

– А, – выдохнул Драко, – Рон, да?

К удивлению Драко Гермиона рассмеялась – звонкий смех нервно дрожал в горле.

– Мерлин с тобой, нет. Я уже давно простилась с Роном, – глаза на мгновение затуманились.

– Тогда кто?

– Гарри.

What now my love, now that you're gone
I'd be a fool to go on and on
No one would care, no one would cry
If I should live if I should live or die

– Гарри?

Она слегка наклонила голову в ответ.

– Просто... Я хочу знать, как он умер. Он стольких убил, стольким искалечил жизнь... – Она гневно сжимала кулаки. Драко заметил, как на костяшках побелела кожа. – Он не заслуживает ни покоя, ни прощения, только ад. – Она медленно повторила еще раз: – Чтоб он вечно горел в аду.

– Грейнджер, ты уверена? Он был твоим лучшим другом...

Она резко развернулась к нему, в глазах сверкала ярость.

– Он убил всех, кто когда-нибудь любил его, – прошипела она, – за то лишь, что они его любили. – Она перевела взгляд на покрывало и машинально стала его разглаживать. – Всех, кроме тебя и меня, и иногда... иногда я жалею, что он меня не убил.

Драко прикрыл глаза.

Он мог бы рассказать ей, как обнимал Гарри в те последние мгновения.

Он мог бы рассказать ей, что Гарри и он признали, наконец, свою любовь и перед смертью Гарри разделили на двоих единственную секунду счастья.

Он мог бы рассказать ей всё это и много чего еще.

Но он не стал этого делать.

Вместо этого он заставил себя рассказать ей, как воткнул нож в сердце Гарри и бросил его, и как тот дрожал в предсмертной агонии, никем не любимый, всеми покинутый, в полном одиночестве.

Он соврал.

Когда он замолчал, Гермиона медленно выдохнула и взглянула на него с грустной улыбкой. Она протянула руку и коснулась его пальцев, слегка пожав.

– Спасибо, – тихо прошептала она, перед тем как подняться и направиться к выходу.

Драко среагировал мгновенно.

– Грейнджер?

Она обернулась, удивленная:

– Что?

– У тебя палочка с собой?

– Да, – сказала она и, все еще не понимая, вытащила её из кармана.

– Ты ведь знаешь Непростительные Заклятья?

Она неуверенно кивнула.

– Все официальные лица при исполнении обязанностей должны знать их, чтобы при необходимости защитить себя. – Но Гермиона Грейнджер никогда не была глупой. Ее глаза в шоке распахнулись: – Ты ведь... ты же не хочешь... попросить меня...

Драко с грустью кивнул.

– Пожалуйста, убей меня.

What now my love, now there is nothing
Only my last, my last good-bye

Она сделала шаг в сторону кровати, открыла и вновь закрыла рот, словно не зная, что сказать.

– Я не могу... это неправильно... В смысле... почему?

Драко взглянул ей прямо в глаза и заговорил с оттенком былого высокомерия в голосе:

– Моя дорогая мисс Грейнджер. Я брожу по городам и весям, пытаясь спрятаться от шума и восхищения со стороны магического мира. Каждый вечер я напиваюсь только потому, что я боюсь снов.

– Тебе снятся пытки, – голос Гермионы был полон жалости, – это же ужа– ...

Драко поднял руку, чтобы остановить ее, и это ему удалось. Он продолжил говорить, но высокомерие в голосе сменила нежность.

– Нет, Гермиона, я не пытки вижу во сне, хотя это можно было бы назвать последней издёвкой Чудовища. – Он горько рассмеялся. – Я все время вижу его. Я вижу нас. Я вижу то, что могло случиться; что было бы, если бы один из нас сказал хоть одно слово. Я вижу теплые зимние вечера в объятиях друг друга и разговоры, которые никогда бы не наскучили. Мне так не хватает его. – Он хмыкнул. – Это так забавно, хотя бы потому, что он никогда не был моим.

– Но Драко...

– Не надо. – Он довольно резко прервал её. – Не нужно. У тебя есть твой Хогвартс, твои ученики. У меня – лишь воспоминания о нем. И всё. И это сводит меня с ума.

Гермиона лишь молча кивнула в ответ.

А потом... потом она подняла руку с палочкой и прошептала два слова, которые Драко не расслышал. И все вокруг стало изумрудно-зеленым. Как глаза Гарри. И Драко мог поклясться, что он оказался где-то далеко, и небо было голубым, и солнце светило нестерпимо ярко, и Гарри был в его объятиях...

Гермиона отвернулась от кровати и тихо вышла из комнаты. Магглы решат, что это был сердечный приступ, а обо всём остальном она позаботится.

Месяц спустя женщина в черном стояла у обрыва над Дувром. Она вытянула руки и развеяла по ветру прах из маленькой урны.

– Прощай, Драко, – прошептала Гермиона. – Теперь ты свободен. Иди к нему.

А потом она развернулась и ушла. Ей надо было руководить школой, а прошлое, наконец, стало всего лишь... прошлым.



The end



Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni