Загадка

АВТОР: LemonTree

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Северус, Альбус
РЕЙТИНГ: PG-13
КАТЕГОРИЯ: slash
ЖАНР: drama, romance

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: тайна Дамблдора и Снейпа.

КОММЕНТАРИИ: не знаю, что на меня нашло, этот пейринг для меня – из разряда абсолютно безумных. Ну вот привиделось. А что делать. Пришлось записывать. Простите меня, люди добрые.

ОТНОШЕНИЕ К КРИТИКЕ: как всегда, благожелательное.


ОТКАЗ: Все права на персонажей, сюжеты и прочее остальное - у Дж.К.Роулинг. Не претендую, не извлекаю выгоды.





да.


* * *


Он приподнимает холодное тело, странно тяжелое, закутанное в старую мантию, голова Северуса с глухим стуком откидывается назад, грязные волосы рассыпаются липкими прядями.
Алые пятна подтекают из-под мантии, пачкают её. Пачкают его пальцы.
Они принесли его сюда, швырнули, словно ненужную тряпку. Что произошло, Альбус, пожалуй, догадывается. Он не гонит от себя догадки, как когда-то прогонял мысли о предательстве Сириуса, о смерти Сириуса…да много еще о чем.
Сегодня не тот случай.
Совершенно не тот.

Его горло перерезано, раны на руках, груди – словно дети забавлялись, порезы неровные, рваные…
Альбус вдруг с ужасом осознает, что человек перед ним абсолютно – давно – мертв.
Может быть, целую тысячу лет.
Или несколько часов.
Собственно, это не так уж важно.
Темные глаза глядят в потолок, со странной смесью высокомерного торжества и тоски. Рот раскрыт, и из уголка тянется длинный потек черной крови.
В голове у него кружится, как заведенная, глупая песенка про волка, утащившего овечку из стада.
Он трогает щеку, лоб, словно пытаясь удостовериться в том, что видит.
У него странно ноет там, где должно быть сердце: ноющая, длинная боль, похожая на плач на одной ноте или на стон, боль, не дающая разогнуть и без того ссутуленные лопатки.
Эта боль почти молодая, похожа одновременно и на любовное томление и на агонию.
Ему требуется время, чтобы начать соображать.

Смерть, вот в чем суть произошедшего.
Смерть.
Больше ничего, только это короткое слово.
Он пытается освободить свой мозг от всего лишнего, от жутких видений того, как Северус умирал, от обвинений, от угроз, от страхов, от жалости, от хитрости, от боли.
Он должен забыть обо всем, для того, чтобы вспомнить, как действовать.
Он должен понять и принять одну вещь. Смерть. Исчезновение.
И тогда он найдет выход.
Найдет.
Как искал Том, только лучше. О, гораздо лучше. Том глупец, честолюбивый маленький зануда, ему никогда не понять, что…
Что смерть - это лишь загадка, которую мы должны разгадать.

Волк украл овечку из стада,
Волк украл овечку…

Северус лежит перед ним, холодный, хрупкий, мертвый.
Загадка.
Просто загадка.
Не очень сложная - во всяком случае, он разгадает.

* * *

В полутьме комнаты колышутся, плывут серые тени, дождь швыряет в окна пригоршни воды: унылый, злобный дождь, накрывший Хогвартс сырой пеленой, утопивший саму мысль о спасении.
Но отчаяние, от которого саднит сердце, теперь спрятано глубоко.
Они лежат на широкой кровати под пологом, украшенным бледными пятнышками звезд, росчерками комет и мутноватым сиянием планет. Альбус прижимается к худому, костистому телу, пытаясь отогреть. Или отогреться
От Северуса исходит холод, вселенский, чужой холод, прародитель всех холодов. Его профиль, слегка обозначенный тенями, кажется заострившимся, кожа туго натянута на скулы, крючковатый нос высокомерно торчит в потолок.
Он отгоняет назойливую, как летняя муха, мысль о том, как они сейчас выглядят: два тощих тела, старческое, серое, кожа да кости, и мертвое, бледное – непристойная картина, иллюстрация падения и смерти.

Затем настает черед расправиться с песенкой о волке и овечке. Овечка.
Альбус негромко хихикает: должно быть, он окончательно обезумел, коль лежит здесь сейчас, обнимая мертвеца, слушая дождь и напевая про себя песенку о волке, укравшем овечку из стада…
Он закрывает глаза.
Надежда.
Хорошее слово, слово-заклинание, такое сильное, что способно возродить и воскресить.
Магглы не дураки, о нет, раз верят в надежду.

Он лежит некоторое время, прижавшись щекой к худому плечу, чувствуя сквозь мантию холод, запахи крови и пыли, тяжелую неподвижность.
Потом что-то происходит с его мыслями:
они исчезают, уступая место образам и картинам, живым, ярким, каждая из которых обладает своим запахом, и они полны звуков, прикосновений и движения.

- Прятки. Они сказали, что нужно будет сыграть в прятки.
Тихий, затравленный, усталый голосок.
Он видит себя, протягивающим пригоршню шоколадных драже болезненно худому мальчику в разорванной на локте мантии.
- Спасибо, - бормочет мальчик, не поднимая глаз. И добавляет тихо:
- Сэр…
Альбус с улыбкой вглядывается в выпуклые, сиреневатые веки, в густые черные брови, в некрасивое острое личико.
Шоколадные драже разлетаются вдруг из маленьких потных ладошек, превращаются в длинные конфеты-тянучки, меняют цвета, и мальчик тихонько вскрикивает: в его голосе не изумление, а скорее, обида.
Альбус закрывает глаза, и вот уже другая картинка.

Бабочка, приколотая к черному бархату серебристой булавкой.
Огромные глаза в фиолетовой обводке глядят на него с карминно-красных крыльев…«Павлиний глаз».
Она трепещет, проткнутая булавкой, бьется, словно еще надеется.
Это невыносимо, это разрывает его грудь, каждое наполненное страданием движение: взмахи крыльев, еще и еще: бабочка, которая не сможет улететь.

Потом приходит образ холодного Рождественского утра.
Запахи жареной индейки и лакрицы. Он видит мальчика боковым зрением: нескладный, бледный, словно созданный для насмешек и издевательств, он примостился у дальнего края стола, уныло ковыряет пудинг, на шее у него широкая царапина, волосы такие грязные, будто специально смазал их салом.
Кто-то спрашивает его о подарке, и в этот момент мальчик поворачивается к нему лицом.
Он не может удержать вскрик.
То, что Альбус принял за царапину, оказывается разрезом: его горло перерезано, красный, косой, будто ухмылка, разрез через всю шею, и белые шнурки сухожилий наружу, словно неудачный костюм на Хэллоуин.

Его тошнит, но он удерживает этот образ, чтобы понять, чтобы разгадать.

Итак, бабочка.
Она приколота, но жива.
Она бьется в тщетной надежде улететь.
Но надежда жива, пока жива бабочка.
Или наоборот?
Бабочка жива, пока жива надежда.
Её крылья с тихим шуршанием совершают широкие, плавные взмахи, и с них сыплется разноцветная пыльца.

Мальчик с перерезанным горлом вдруг поднимается из-за стола и делает шаг к Альбусу.
Он слышит, как его сердце принимается скакать галопом, и поспешно отводит глаза от разреза, от подтеков крови и торчащих сухожилий.
Мальчик делает еще один шаг, а затем спотыкается, падает, задевает рукой бокал, и что-то оранжевое заливает скатерть, пол, его лицо, руки…
Оранжевое, яркое, хранящее тепло и свет летнего полудня.

Тыквенный сок.
Черные глаза, что глядят на него с надеждой и тревогой.
Бабочка.
Прятки.

Итак, Альбус.
Вот они, подсказки.
Сыграй в эту игру…

Разгадывай.
И надейся. Надейся.


* * *


Мальчик поднимает от книги свои огромные черные глаза.
Его лицо уже покрыто первым летним загаром, щеки тронул легкий румянец.
- О, привет.
- Прости, я опоздал.
- Да…э…ничего.
Быстрая улыбка, обнажающая неправильные клыки: заостренные, словно у вампиреныша. Он думает, что это ничуть не портит его странную улыбку, лишь делает её немного опасной: но так даже интереснее, правда?
- Что это у тебя?
- Книга волшебных анаграмм.
- Чего?
Мальчик усмехается, поднимает книгу обложкой наружу, потом опускает её, быстро, даже не удостоверившись, что собеседник прочел название.
В комнате светло, охристо-оранжевые стены отражают свет позднего утра, превращая его в симфонию теплого и яркого.
На мальчике светло-серая мантия, черные волосы, собраны в длинный «хвост».
Он рассматривает нашивку на левой стороне мантии: бутылочно-зеленый фон и серебристые змеи, сплетенные вокруг цветка белой лилии.
Он проходит к окну, выглядывает в сад, залитый щебетанием птиц, с минуту наблюдает, как легкий ветерок шевелит лепестки настурций. Этим летом так много оранжевого.
Словно в продолжение его мыслей мальчик говорит:
- Ты не принес тыквенный сок?
- Ты просил?
- Не помню… Но кажется, да. А ты, конечно, не принес.
- Прости. Должно быть, я забыл.
- Я вот читал, что подобная забывчивость свойственна…
- Да ладно. Я же извинился.
- Хорошо. Тогда завари чай.
Он наблюдает за тем, как по небу плывут мелкие, рваные облачка: интересно, затянет ли к вечеру?
Проходит через комнату, аккуратно переступает через стопку книг, сложенную возле дивана, словно нарочно для того, чтобы человек, идущий в кухню, мог об неё споткнуться. Мальчик растянулся на диване, уткнулся носом в книгу, одна босая нога свешивается с края. Кожа на кончиках пальцев ярко-розовая, а на лодыжке - полупрозрачная, белая, с голубоватыми жилками. Проходя, он хватает эту ступню, слегка сжимает. Мальчик дергает ногой, оборачивается недовольно.
Он издает смешок. Короткое прикосновение обнаруживает упругую мякоть большого пальца и твердые шарики соседних, кожа слегка затвердела, и все пальчики теплые, сухие, крепкие, словно шляпки грибов. Мальчик морщится:
- Щекотно.
- Не ври.
- Я никогда не вру.
- Угу, угу…
У дверей кухни он запевает песенку.
- Совершенно не обязательно так шуметь, - ворчливо отзывается мальчик.
- Эй, не будь таким скучным занудой.
- Ты же знаешь. Я. Скучный. Зануда… (горделиво): Уж такой я есть.
- Хорошо, тогда я – тот, кто раздражает скучного зануду. И я хочу петь.
- У тебя нет голоса.
- Ха-ха.
- И слуха.
- У тебя тоже.
- Но и я не пою.
На кухне он, все еще мурлыча, достает с верхней полки голубой чайник, насыпает туда пахучей чайной смеси из большой коробки с китайскими рисунками. Чай пахнет мятой, земляникой и малиной.
Спустя четверть часа мальчик вырастает у него за спиной. Он может ощутить его присутствие, не оборачиваясь: по легкому запаху сосновой смолы и измороси, что в Рождество покрывает окна. Да, именно рождественская изморось, с этим острым, терпким, прохладным ароматом.
- Готово?
- Давай садись.
Он расставляет большие круглобокие чашки, ставит на стол блюдце с печеньем, сахарницу, молочник…
- Пожалуйста, закрой жалюзи.
- Зачем?
- Надоел этот безумный свет.
Он послушно опускает жалюзи, в кухне становится уютнее от приглушенного освещения.
Мальчик морщится:
- Ужасно хочется сока.
- В следующий раз, хорошо?
Мальчик с легким вздохом кивает. Кладет рядом с собой книгу. Берет в руки чашку с дымящимся ароматным напитком и вновь утыкается в страницы.
Несколько черных, гладких, похожих на перья ворона, прядей, выскальзывают из «хвоста», падают на лоб, мальчик недовольно отводит их, закладывает за ухо.
- И что там такого интересного?
- Что?
- Что там интересного написано?
- Не уверен, что ты поймешь, - мальчик говорит это со слегка презрительной, высокомерной интонацией, и он невольно улыбается.
- Ну, хотя бы начни объяснять.
- Тебе-то это ни к чему.
- ?
- Не приставай, пожалуйста.
- Хорошо…
Они пьют чай в молчании. От чашек поднимается белесый дымок, печенье похрустывает, когда тонкие пальцы разламывают его. Несколько крошек падают на книгу, мальчик сдувает их и переворачивает страницу.
Мальчик сидит, поджав ноги, на самом краю дубового табурета, и иногда кажется, что вот-вот упадет. Но никогда не падает.

Он поднимается из-за стола, закатывает рукава своей легкой рубашки, ставит чашку в раковину. Вновь начинает вполголоса напевать, под успокаивающее журчание теплой воды. В дверь кухни влетает большая бабочка-«павлиний глаз», она кружит над склоненной черноволосой головой, и он тихо говорит:
- Кыш. Кыш отсюда, ему все равно не понравится.
- Я все слышу, между прочим.
- Тебе ведь не понравится.
- Нет.
- Это бабочка.
- Я знаю.
- Очень красивая.
- Понятие красоты слишком абстрактно, чтобы…
Он сдавленно фыркает.

Бабочка садится на стену, расправляет карминно-коричневые крылья с выразительными «глазками», и он вдруг соображает, что это – знак. Ему пора уходить.

Когда он направляется к двери, мальчик сидит на диване. Палец заложен между страниц книги, губы кривятся в неловкой усмешке.
- В следующий раз не забудешь сок?
- Не забуду.
- И те книги, что я просил.
- Да.
- Ты… почему ты всегда уходишь?
- Так уж получается.
- Я никогда не помню прошлого раза.
- Это…и не нужно.
Он выдавливает из себя улыбку, но выходит криво.
Мальчик с серьезными черными глазами, замерший на диване посреди летней гостиной.
- Когда-нибудь я разгадаю твою загадку.
Он снова улыбается, и снова выходит не очень хорошо.
- О, разумеется.
- И смогу уйти.
- Да.
- Правда?
Мальчик подается вперед, глаза загораются холодным, жадным огнем.
- Абсолютно.
- Ответишь на один вопрос?

Он пожимает плечами.
Мальчик задает множество вопросов, но ни один из них никогда не касался сути того, что происходит. На этот раз, возможно, будет то же самое. А возможно, что…
Стоит ему задать правильный вопрос, и все вернется.
Всему свое время, - вспоминает он чьи-то слова.
Всему своя тайна.

Мальчик глядит на него, и сквозь ровный загар вдруг проступает невероятного оттенка, ледяная бледность.

- Ответь мне: я умру?

The end



Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni