Omni animal

АВТОР: LemonTree

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Северус, Драко
РЕЙТИНГ: R
КАТЕГОРИЯ: slash
ЖАНР: drama

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: художественная (в меру скромных возможностей) переработка небезызвестного выражения.

ОТНОШЕНИЕ К КРИТИКЕ: как всегда, благожелательное.

ПРИМЕЧАНИЕ: перевод с лат. "Omni animal post coitum triste" - "Всякое животное печалится после соития")


ОТКАЗ: Все права на персонажей, сюжеты и прочее остальное - у Дж.К.Роулинг. Не претендую, не извлекаю выгоды.




Жалость.

Вот правильное слово.

Жалость, такая глубокая.

Рваное холодное небо.

И под ним – мальчик, бредущий по белому гравию дорожки через старинный парк, мальчик с бледным худым личиком, вымазанным глиной и песком.

Жалость.

Когда он откидывает голову и вскрикивает в своем мрачном, тугом, полном растерянности, оргазме.

Жалость.

Боль.

Боль/жалость. Он причиняет ему боль, разрывая внутренности, он двигается в нем без сожаления, без нежности, без любви, он просто вторгается в темные влажные глубины худого тела, искромсанного, избитого или изнасилованного, всеми, кто только мог.

Жалость. Ничего, кроме жалости: и еще раз, еще и еще.

Глухие удары кожи о кожу, хлопки, будто жидкие аплодисменты его судорожным оргазмам.

Жалость.

Он наносит ему удар за ударом, выбивая эти нелепые вздохи из пересохшей глотки.

Еще раз. Еще…О Мерлин… Еще…Еще…

Жалость.

Его сердце сжимается от жалости, от попыток любить его – безуспешных. Любить его нельзя, он слишком жалок, слишком стар, слишком…Слишком много всего.

Его любовь и его нежность отданы другим телам – юным, мягким, тугим и страстным, податливым, как воск, и упругим, как спелая слива.

Его сердце и его разум отданы Темному Лорду.

Его тело не принадлежит никому.

Его жалость – вот последний дар этому глупцу, что пытался спасти его, пытался уничтожить, пытался предать и пытался вернуть.

Как забавно наблюдать за сменой его гримас в эти секунды:

Изумление -

Беспомощность -

Боль -

Еще раз боль -

Боль, почти невыносимая -

Потом все умирает, чтобы возродиться.

И боль, перешедшая эту призрачную грань, становится наслаждением -

Эгоистичное, жадное удовлетворение -

Растерянность -

Страх -

Обида -

Печаль.

Симфония, которая становится вашей, стоит лишь довести его до оргазма.

Белые сгустки спермы выплеснутся, словно плевки его оскорбленного тела.

Да полноте вам, профессор.

Вас столько раз унижали. Оскорбляли. Вы уже и не вспомните тот миг, когда были человеком, со свободной волей и чистыми желаниями.

Жалость.

Выплывает на поверхность мутного водоворота его чувств, неумолимая, огромная, словно кит.

Кит, что проглотил Иону.

Жалость, и чувство вины, и ненависть к нему, к старому придурку, за то, что заставил испытать это.

Он властвует сейчас.

Управляет.

Делит и одаряет.

Целует холодные пальцы Лорда, склоняется перед ним, а потом заставляет склоняться перед собой всех остальных.

Гнет, бьет, унижает, ломает.

И есть лишь один человек, возвращающий ему самого себя, дарующий ему давно забытое, огромное, будто кит, чувство: жалость, сострадание. Боль от того, что причинил её другому.

Он должен любить это тело.

Довести его до полуобморочного, покрытого сгустками крови и слизи, наслаждения.

И тогда приходит это странное чувство.

Пьянящее.

Убивающее в нем что-то.


Убивающее дракона.

Жалость.

Сострадание.

На мгновение, короткое, как вздох, они становятся единым целым – насильник и жертва, плохой и хороший, зрелый и юный, черноволосый и светловолосый, проклятый и благословенный.

Трепещущее от боли, страсти и жалости, двухголовое, двуспинное животное.


И он вспоминает, на один короткий миг, что когда-то был жив.

* * *

Профессор отодвигается от мокрого, дрожащего тела. Их кожа на бедрах слиплась, и он с тихим шипением буквально отдирает мальчика от себя. Вглядывается в кроткое лицо, что обезображено теперь несколькими шрамами: один, темно-лиловый, почти с палец толщиной, тянется от виска через всю щеку, скатывается по губе к упрямому подбородку.

Безумие, безумие - вот так поступать, ведь могут узнать, ведь он совершает преступление, и, при случае, рискует загреметь в Азкабан…

Эта трусливая мыслишка проносится у него в голове каждый раз, когда он делает это, точнее – каждый раз после того, как он делает это.

Блестящее от пота, с нервно трясущимися губами, личико его жертвы. Короткие пряди светлых волос неприятно колют ладонь, когда он кладет её мальчику на затылок.

Он отодвигается, накрывает мальчика нечистой, влажной простыней. Он никогда не судит о своих поступках как о чем-то добродетельном или греховном – он просто совершает их. Привычка, оставшаяся с тех времен, когда он вел свои игры с Пожирателями:

не думать о морали, если нет острой необходимости.

Он никогда не судит себя – найдутся желающие и без него, он это прекрасно знает.

И все-таки дрожащее тело чем-то смущает его. То, как мальчик дышит, как он медленно закрывает полузакатившиеся глаза, заставляет его подозревать.

Но он не может прикидываться, прикидываться столь умело.

И никто бы не мог.

В нем остались лишь рефлексы, в том числе – ха-ха, мрачная шутка Поттера, вылившаяся в сегодняшнее преступление – сексуальные. Более ничего. Ни единой мысли, ни единого проблеска души в пустых прозрачных глазах.

Его можно заставить делать все, что угодно, быть шлюхой и насильником, подчинять, ласкать и доводить до оргазма – да мало ли что можно было бы придумать, будь у Снейпа хоть немного больше фантазии.

Однако он (он машинально придвигает тело, размякшее, безжизненное, и оттого грозящее свалиться с края кровати), пожалуй, слишком иезуит, чтобы придумывать что-то особенное: ему хватает самой мысли о том, что его… его любит Драко Малфой.


Вспоминая об этом, он улыбается, даже когда ведет свои уроки в рассаднике малолетних имбецилов – в том, во что превратился Хогвартс после Победы.

Он обрезал его длинные платиновые волосы – может, из того же иезуитского чувства, чувства, что он полностью властен над этим хрупким, болезненно красивым телом?

Или, чтобы они перестали напоминать ему о Люциусе, о нервном, скользящем по краю безумия в своих декадентских замашках, Люциусе-мать его-Малфое.

О Люциусе, который на прощание устроил разоблаченному Снейпу такое гала- представление из пыток и боли, что у того до сих пор дрожат руки, стоит лишь вспомнить.


Все это слишком примитивно, пошло и глупо, чтобы тратить время на размышления.

Он поднимается с постели, лениво накидывает мантию, подходит к столу и наливает себе огневиски.

Он получил орден, между прочим. Стал уважаемым, даже на самом верху, человеком. Наконец доказал кому-то (себе?), что достоин вести эту чертову Защиту, будь она неладна…

Будь она неладна, вместе с Поттером и Дамблдором, и всем Попечительским Советом.

А потом забрал мальчишку, истощенного и покрытого чирьями, из Азкабана. Оформляя бумаги, он давал разного рода подписки и даже клятвы, но, как всякий клятвопреступник со стажем, не придал им никакого значения.

Ему не хочется думать о том, как он выглядит со стороны. У него прекрасная, может, чуть мрачная, репутация человека-со-сложной-судьбой, сурового, но справедливого, и ему не нравится думать, что он всего лишь старый сальноволосый Снейп в грязной ночной сорочке, насилующий безумного, больного мальчика.

Он пьет огневиски, чтобы позабыть об этом.

Нет никакого насилия.

То, что сделал с ним отец этого ублюдка, не идет ни в какое сравнение.

То, что делали Поттер и компания во дни его проклятой юности.

То, что делали они все.


Он имеет право на…

Холодное, неумолимое, чарующее, словно первый снегопад, слово. Возбуждает.

Ласкает душу нежнее оргазма.


Месть.

И никакой жалости.



The end



Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni