Смотреть и ждать
(Watching and Waiting)


АВТОР: Jai Marie
ПЕРЕВОДЧИК: Saint-Olga
БЕТА: Helga
ОРИГИНАЛ: здесь
РАЗРЕШЕНИЕ НА ПЕРЕВОД: запрос отправлен.

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Северус, Драко
РЕЙТИНГ: PG-13
КАТЕГОРИЯ: slash
ЖАНР: romance

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: Мне дороги все мои ученики, как я уже говорил, но время от времени появляется один, который привлекает особое внимание, и именно таким и был Драко.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: AU (написано до 6 книги)

Перевод был сделан на Конкурс Переводов 2005





– Гриффиндор!

Ликование на ползала.

– Гриффиндор!

И снова торжествующие вопли. Невыносимо.

– Слизерин!

На этот раз ликуют вокруг меня, и я оборачиваюсь, чтобы рассмотреть выражение лица ребенка, сидящего на табурете. Иногда это выражение самодовольной уверенности, как будто он или она всегда знали, что иного выбора, кроме Слизерина, нет и быть не может. Иногда это выражение крайнего удивления – значит, ребенок слышал «сказки» о слизеринцах. Злые. Пронырливые. Сторонники Того-Кого-Нельзя-Называть. Но бывает, что ничего такого и нет – ребенок слишком захвачен новыми ощущениями, он не понимает, как один кажущийся столь простым момент может определить течение всей его жизни. Дети верят Шляпе и верят нам, по крайней мере, поначалу, и они по собственной воле делают то, что им велят.

То, как они подходят к столу факультета, тоже говорит о многом. Гришэм Амелия шагает, высоко держа голову, глядя в глаза сидящим за дальним концом семикурсникам, и прежде чем занять свое место одаряет всех надменной улыбкой. Она уже выбрала это место, и весь ее вид показывает, что она не намерена его уступать. Рэндальф Дойл – маленький бледный мальчик, темные глаза контрастируют со слишком бледной кожей – смотрит на Шляпу так, будто надеется, что она ошиблась; а потом медленно подходит к столу, встречается взглядом со мной и слегка улыбается, прежде чем – из желания не отличаться – копирует высокомерные выражения лиц старших слизеринцев. Томпсон Молли – ее фамилия должна бы быть Уизли, при таких веснушках и рыжих волосах – улыбается покорно и вздыхает, соскальзывает с табурета и спешит к столу, наступая на подол собственной мантии и устраиваясь с самого краешка.

Каждый раз, когда за стол садится новичок, старшие окружают его, задавая вопросы, нашептывают что-то, стремясь подчинить своему влиянию. То же самое творится на каждом факультете, вы не проведете меня, утверждая обратное. Просто слизеринцы не притворяются. Я не прислушиваюсь к тому, о чем они говорят, потому что все это – я уверен – полная чушь. Каждый ребенок на факультете, от старост до второкурсников, которые спешат поделиться с новичками своей безграничной мудростью, имеет собственное представление о том, что значит быть слизеринцем. Если я справился со своей работой, их представления довольно точны; однако чтобы быть в этом уверенным, я должен убедиться, что каждый первокурсник уяснил для себя, что его ожидает. Этому не могут научить ни студенты, ни старосты. Это понимание в полной мере могу дать только я, и это самое важное, чему эти дети когда-нибудь у меня научатся. Если я сумею добиться успеха, то помогу им преодолеть самые темные искушения – те, которым особенно склонны поддаваться слизеринцы. Наш староста – наглядный тому пример.

Когда распределяли Драко Малфоя, он очень походил на мисс Грейнджер: такой же самоуверенный, дерзкий, убежденный, что именно здесь он и должен быть, и что Слизерин – всего лишь один из шагов на пути к высотам, которых уже достиг его отец. Благодаря статусу своей семьи он быстро привлек к себе внимание и весьма откровенно заявлял о том, что его родственники поддерживают Темного Лорда и сам он во всем следует за ними. Однако к концу четвертого курса, когда закончился Турнир Трех Волшебников и стало известно, что Лорд Волдеморт вернулся, поведение Драко начало меняться. Незаметно для окружающих – на публике он был тем же, что и прежде, но его стала мучить бессонница, и я догадался, что он начал понимать, что на самом деле представляет собой служение Темному Лорду. Служение Ему – это убийства, иногда тех, кого хорошо знаешь; это пытки и постоянный страх за свою жизнь, которая может окончиться, стоит лишь доставить неудовольствие Темному Лорду, не соответствуя предъявляемым им требованиям. Он признался мне в своих сомнениях в начале пятого курса, после того, как все лето не отходил от своего отца, наблюдая, как снова набирает силу правление страха, правление Упивающихся Смертью. Именно тогда я показал ему то, о чем он, вероятно, уже знал – Темную Метку на своей руке – и рассказал, что для меня означало быть Упивающимся Смертью. Он жадно впитывал каждое слово, не задавая вопросов, до самого рассвета; а потом развернулся и отправился в постель, и никогда больше не заговаривал со мной об этой ночи.

Когда заканчивается первая неделя, я обычно уже знаю, за кем нужно присмотреть, кто сам добьется успеха, кого надо подтолкнуть, кого нужно немного поддержать. Мысленно я уже определил, кто из них сможет сам о себе позаботиться, кого можно оставить на попечение старших школьников, а за кем нужно понаблюдать повнимательнее. Первокурсники устроились и уже поняли, что могут всегда на меня положиться, что у них есть даже плечо, в которое можно поплакаться, если это необходимо – не вынося это за пределы Слизерина. Я ожидаю, что на людях все мои студенты будут вести себя определенным образом, не выказывая никаких слабостей. Глупо считать, что у человека нет чувств, слабостей, не бывает потребности поплакать. Но этому предаются в уединении, с лицом, заслуживающим доверия, не там, где кто-то может это увидеть, и уж точно не на глазах у соперников. Именно такой подход к человеческим слабостям стал причиной легендарной холодности и кажущейся непробиваемости слизеринцев, и я совершенствую его с почти религиозным рвением. Я считаю, что обучать следует на собственном примере. В Хогвартсе быстро ко всему привыкаешь, даже к странным событиям последних шести лет, которые гарантируют, что впереди будет еще много подобного, и глядя на старших студентов, на тех, кого уже знаю достаточно долго, я могу увидеть, насколько они изменились и в чем не изменились вовсе.

Он сидит на подоконнике, пристроив рядом своего филина; колени прижаты к груди, халат нараспашку – после разговора в начале пятого курса я довольно часто нахожу его ночью именно в таком виде. Кажется, будто он светится, несмотря на темноту в коридоре – бледная кожа и взъерошенные светлые волосы резко выделяются на фоне черной пижамы, поверх которой накинут зеленый халат. Он держит обрывок пергамента и, кончиками пальцев теребя края, смотрит на то, как лунный свет дрожит на поверхности озера. Он никогда не говорил мне, что это письма от его отца, но я не глуп; я вижу, что они с ним делают. И я знаю его отца.

– Уже поздно, Драко, – я словно повторяю хорошо отрепетированный сценарий.

– Я знаю, – машинально отвечает он. Теперь у него по-взрослому низкий голос, хотя иногда, когда он забывается от усталости, я снова слышу мальчика, который пришел в школу шесть лет назад.

– Думаешь, если ты будешь всю ночь сидеть вот так и не спать, это поможет? – я прислоняюсь к стене рядом с ним, и он двигается ближе ко мне, ближе, чем раньше. Каждый раз, когда мы проигрываем эту сцену, он придвигается чуть ближе, хотя я стараюсь не искать в его действиях никаких скрытых мотивов. Я не знаю, чего он хочет от меня, если вообще хочет, но моя обязанность – поддерживать и направлять его. То, что настойчивые письма отца все еще тревожат его, служит напоминанием – хоть и печальным – о том, что я сделал свое дело; и он заставляет меня гордиться собой. Он мыслит независимо и хочет сам выбирать, на чьей ему быть стороне. Я один из немногих близких к нему людей, который полностью поддерживает его решение. Особенно теперь, когда он – староста школы, и на нем столько забот; теперь ему нужна вся возможная поддержка.

– Нет, – отвечает он вздыхая. – Пока я не сплю, я, по крайней мере, контролирую свои мысли, – его голос едва заметно срывается, и я задумываюсь, сколько он спал за эту неделю. Я был так занят утешением тоскующих по дому первокурсников, что ему одному пришлось следить за всеми остальными студентами. И не было никого, чтобы поддержать Драко Малфоя.

– Тебе что-то снится? – я далеко не Сивилла Трелони, но мне знакома сила снов, как знамений, так и просто психологических игр с самим собой. На Драко и так слишком много навалилось в этом году – староста, капитан квиддичной команды и ловец, а впереди маячит окончание школы. Все это время его отец продолжал требовать плату за свою поддержку – и платой этой была верность Драко Темному Лорду. Он не говорил ни да, ни нет, и потому поддержка Люциуса была непостоянна. И оставался только я.

Я солгу, если скажу, что Драко не был мне дорог. Мне дороги все мои ученики, как я уже говорил, но время от времени появляется один, который привлекает особое внимание, и именно таким и был Драко. Я знал его отца, поэтому, когда его распределили в Слизерин, я уже знал, что получаю Малфоя – высокомерие, многовековое богатство, власть, давнее и тесное знакомство с Темными Искусствами. Однако когда я познакомился с ним ближе, то обнаружил, что передо мной больше, чем наследник одной из самых могущественных в мире магических семей, не упоминая уж о непоколебимой поддержке Темного Лорда. Передо мной был также юный спортсмен, который считал, что никуда не пробьется без денег и влияния отца, но стоило ему попасть на поле – и он тренировался по пять часов. Передо мной был увлеченный Зельями ученик, обладавший от природы талантом, которым наделены немногие. Передо мной был прирожденный лидер, который научился быть справедливым – по-своему. Успех Драко Малфоя стал для меня больше, чем делом чести – слизеринской чести. Он стал желанием, надеждой. Он стал моим личным успехом.

Драко знает это и в конце каждого года не забывает мне сказать, как он это ценит. Но когда он об этом говорит, мне все время кажется, что он надеется на что-то большее, как будто хочет, чтобы я стал тем отцом, о котором он всегда мечтал. Однако это не та роль, которую я готов играть и с которой смог бы справиться. Из-за этого я неизменно соблюдаю максимально возможную физическую дистанцию – хотя сейчас я могу чувствовать тепло его тела, потому что он снова придвигается. И это меня нервирует

– Да, мне снятся сны, – отвечает он наконец, подвигаясь, спускает длинные ноги с подоконника и оказывается еще ближе ко мне.

– Я принесу тебе зелье для сна без сновидений, – отзываюсь я и начинаю поворачиваться к своему кабинету, но он соскакивает с подоконника и кладет руку поверх моей. Его рука неожиданно крупная и узкая. Не изящная, но очень красивой формы.

– Я сам его варил, – говорит он, другой рукой откидывая светлые пряди с глаз. – Это было в «Зельях и настоях для мастеров», в седьмом томе.

Я не могу удержаться от легкой улыбки. В отличие от, скажем, невыносимой Грейнджер, Драко удается быть умным, не становясь подобострастным или раздражающим. «Что ж, хорошо». У меня срывается голос, и я неожиданно обнаруживаю, что мне очень тепло и наши лица ближе, чем когда-либо. Драко наклоняется, явно собираясь поцеловать меня.

От неожиданности я отшатываюсь и захожусь в кашле. Драко быстро отводит взгляд, и в неярком свете я вижу румянец на его щеках. «Спокойной ночи, Драко», – быстро говорю я, отворачиваюсь и возвращаюсь в свои комнаты, размышляя о том, чего же на самом деле он от меня хочет.

Что бы это ни было, я не могу ему этого дать.

* * *

Я совершаю обход ежедневно – сила Темного Лорда постоянно растет, и поговаривают, что он и его легионы собираются для нападения на Хогвартс, чтобы уничтожить последний оплот сопротивления. Каждую ночь, проходя по тому коридору, я вижу Драко на подоконнике. Иногда он держит письмо, иногда обнимает своего филина, иногда – неопределенный комок, который при ближайшем рассмотрении оказывается истрепанным тряпичным осликом, а иногда у него в руках ничего нет. Я прохожу мимо и чувствую, как он провожает меня взглядом, и когда я осмеливаюсь посмотреть на него, то вижу, что его глаза полны горечью и тоской, настолько сильной, что я думаю – не мерещится ли мне. Дневной Драко Малфой не тоскует и не томится. Он – сильный, властный лидер Слизерина и всего Хогвартса; образец человека, тщательно изучившего позиции обеих сторон конфликта, все взвесившего и выбравшего путь более трудный, но зато верный. Это выбор, который мне хорошо известен, и тем больше я уважаю за него Драко. Это еще одна общая черта нашего прошлого; хотя во многом другом мы с ним различаемся, как день и ночь. Я никогда не был ни старостой факультета, ни старостой школы. Я никогда не играл в квиддич и никогда не искал внимания. Но с другой стороны, он тоже его не ищет – внимание само находит его.

Только ночью, когда я ощущаю его призывный взгляд – словно протянутые ко мне теплые пальцы – чувствую, как он умоляет меня обернуться и… и что? Это и мешает мне: я знаю, что он будет просить у меня то, чего я дать не могу. Его отчаяние, судя по всему, усугубляется неделя за неделей. Между уроками я ловлю его взгляды в коридорах – и чувствую их на себе на уроках Зелий. Мне неуютно, и мое любопытство достигает предела выносимого. Но он староста школы, и на самом деле он не делает ничего недозволенного – и я не могу приказать ему прекратить.

Дни идут за днями, и я обнаруживаю, что уже сам выискиваю его в толпе студентов, пытаясь присмотреться к его поведению. Он кажется отчужденным, тихим и собранным, и он редко задирает Поттера, как делал раньше – похоже, на это ему не хватает сил – и он почти вежлив со второй старостой школы, Грейнджер. Он мало ест, на тренировках по квиддичу вял и равнодушен и рано уходит из гостиной Слизерина в спальню, хотя я знаю, что он не спит, потому что поздней ночью он неизбежно оказывается на обычном месте. Нужно что-то делать, и больше нельзя надеяться, что проблема решится сама собой.

– Ты смотришь на что-то конкретное? – однажды спрашиваю я, находя его на привычном месте в ночь незадолго до рождественских каникул.

– Ммм? – он словно витает где-то далеко – даже если его взгляд устремлен на меня.

– Когда ты смотришь туда, – я указываю на окно, за которым – непроглядная тьма ночи новолуния, – на что ты смотришь?

Он долго думает и наконец качает головой.

– Не знаю. Думаю, когда я увижу это, то пойму.

Я не могу сдержать смех, хотя не знаю, пытается ли он выглядеть умником или действительно настолько потерялся в жизни, что теперь полагается на абстракции, чтобы хоть в них найти какое-то подобие надежды. Для меня это своего рода холодный душ: после всего, что вплоть до сегодняшнего дня я сделал для него, укрепляя его решимость, борясь с влиянием его отца и делая все возможное, чтобы уберечь его от страданий из-за неверно принятого решения – как я могу позволить ему потеряться в его собственном отчаянии?

– Тебе одиноко, Драко? – из моих уст эти слова звучат напыщенно и неестественно. Он ничего не отвечает, но смотрит на меня изучающе. Он, вероятно, как и я, так же застигнут врасплох предполагаемой заботой. Однако взять слова назад невозможно, да и едва ли Драко сумеет использовать их против меня.

То, что он не отвечает – само по себе ответ, и я готов спорить, что ему неизвестно значение слова «одиноко». За всю свою жизнь он никогда не оставался в одиночестве, и даже сейчас физически Драко не один. Он окружен верными последователями, которые исполняют любое его желание, и в одном только Слизерине у него множество поклонников. Но, несмотря на все это, я вижу в его глазах подтверждение тому, что у нас с ним намного больше общего, чем я мог вообразить. Он одинок – абсолютно, бесконечно одинок – хотя и окружен людьми; и он не представляет, что с этим делать.

Ему придется поступить так же, как и мне: привыкнуть к этому. Рано или поздно одиночество перестанет быть болезненным и превратится во что-то вроде унылого онемения, позволяющего сносить насмешки и презрение. В этом онемении хорошо работается, что, я надеюсь, со временем он сумеет оценить. В каком-то смысле одиночество можно рассматривать как благословение, я уверен…

Я снова чувствую его руку на своей. Драко встал на ноги и смотрит мне в глаза, и его рука лежит на моей, теплая и тяжелая. Я отстраняюсь, но потом останавливаюсь. Пора положить этому конец: мы не можем и дальше идти по этому пути, Драко – к безумию, я – к полной утрате бдительности.

– Мерлин! Чего ты от меня хочешь, Малфой? – восклицаю я, и слова обжигают мне горло, поражая нас обоих своей резкостью. Бесстрастность на его лице наконец сменяется отчетливым выражением вины, и он разворачивается, чтобы сбежать, но я этого не позволю.

– Нет! – я получу все ответы сегодня, чего бы это ни стоило. Я хватаю его за руку и тяну к себе. Он спотыкается, с размаху налетая на меня – так, что мы оба впечатываемся в каменную стену, и вдруг все замирает.

В тишине слышно только плеск воды в озере за окном и наше тяжелое дыхание, а затем шорох ботинок Драко, когда он поворачивается ко мне, прижимая к стене. Я все еще не знаю, чего он от меня хочет и почему он удерживает меня словно пленника. Я хватаю его за плечи, чтобы оттолкнуть и потребовать объяснений, когда меня осеняет – так, что, будь озарение светом, оно осветило бы весь коридор. Драко не хочет быть один. Он не верит в смирение. Он столько лет боролся с силами намного могущественнее, чем он сам, что теперь отказывается сдаваться одиночеству, как сделал я.

Вместе с ним я возвращаюсь к его любимому подоконнику, не обращая внимания на уколы совести. Директор всегда говорит, что иногда надо поступать, отбросив в сторону личные пристрастия, и сейчас как раз такой случай. Вместо того чтобы разбираться в собственных чувствах, я полностью забываю про них и просто даю Драко то, что ему нужно сейчас: теплые руки, теплые объятия. Это не ново для меня, ведь я стольких первокурсников укачивал перед сном, и об этом я твержу себе, расположившись на подоконнике и предлагая ему желаемое.

Он устраивается у меня в объятьях, укладывает голову мне на плечо; на ощупь он теплый и на удивление твердый – по сравнению с тем, насколько гибко его тело на вид. То, что я чувствую, совершенно естественно – и так отличается от утешения всхлипывающих одиннадцатилеток, что мои руки смыкаются вокруг него несколько крепче, чем я считаю допустимым, вырывая из глубины его груди удовлетворенный стон. Я машинально отвечаю на этот звук – так инстинктивно, что меня это тревожит; я глажу его по спине, против собственной воли поощряя. С тех пор как я так обнимал кого-то, прошло слишком много времени, и я, вероятно, позабыл, насколько сильно это ощущение и как оно пьянит, потому что я снова сжимаю его в объятиях, прижимаясь щекой к чистым шелковым волосам.

Мы сидим так, наверное, больше часа. Мимо проходит Кровавый Барон; видимо, он считает, что декан факультета, обнимающий старосту школы – зрелище ничем не примечательное, потому что минует нас без лишних комментариев. Драко по-прежнему молчит, временами он слегка меняет позу, голова на моем плече сдвигается, и его дыхание щекочет мне шею. Я пытаюсь не обращать внимания на мурашки, которые вызывает эта ласка, и задумываюсь, как далеко все может зайти, как много он от меня хочет. Я помню ночь несколько месяцев назад, ночь, когда он впервые попытался попросить меня об этом, схватил меня за руку и попытался…

Его дыхание обжигает, я смотрю на Драко вопросительно, хотя уже понимаю, что сейчас произойдет. На этот раз я не пытаюсь остановиться, и наши губы встречаются; странное тепло, которое мы разделяем, обостряет томление, которое я старался не замечать. Наши губы встречаются, и это похоже на вспышку молнии, и я ошеломлен, я не могу отстраниться, даже если захочу. Это сильнее меня.

К счастью, поцелуй краток, а когда он завершается, между нами снова возникает дистанция. Мои чувства в полном беспорядке, хотя моя внешность, я уверен, свидетельствует об обратном, и я смотрю на Драко. Он выглядит несколько неуверенным, как будто решает, вернуться ли ему в комнату или сделать что-то еще. Я обнаруживаю, к своему неудовольствию, что и сам размышляю над такой же дилеммой.

– Профессор, – шепчет он, нерешительно протягивая руку. Мне не нравится видеть нерешительность или слабость ни в одном из моих учеников, но что я могу ему сказать, если и сам проявляю те же чувства? Я покорно подаю ему руку, наши пальцы соприкасаются, переплетаются, и он снова в моих объятьях и жадно целует меня в губы. Мое сопротивление сломлено, я кладу ладонь ему на затылок, глажу его волосы и шею, а наши губы не могут оторваться друг от друга.

– Нет… Драко… – шепчу я, когда мы снова отстраняемся. Но поцелуй вернул того Драко, которого я знаю, настойчивого, и новым поцелуем он заставляет меня замолчать.

– Профессор, вы не понимаете, – шепчет он и, несмотря на смелость, которую придало ему мое согласие, кажется тихим и испуганным.

– Я понимаю, – отвечаю и сам не узнаю свой голос.

– Это безумие, – произносит он, отступая от меня и глядя в окно; и я боюсь, что он снова заблудился в своих мыслях. – Вы не можете, просто не можете понять, как я…

– Я понимаю, – перебиваю я. Не желаю видеть, как он раскрывается передо мной, не хочу слышать о его чувствах ко мне. Я боюсь того, что его слова, словно зеркала, могут обнажить, я не готов встретиться со своим отражением.

– Если вы понимаете… тогда почему… – он подходит ближе, и я поглаживаю пальцами его нижнюю губу. Мне следует задать себе тот же вопрос. Почему? Два десятилетия, проведенные в одиночестве, в онемении, только для того, чтобы Драко Малфой семь лет медленно и уверенно пробирался в мое сердце и в душу, как бы старательно я ни пытался этого не замечать, как бы ни пытался сбежать от признания этого. И вот сейчас я смотрю в глаза мальчика – мальчика! – который отличается от меня, насколько это вообще возможно, и в то же время наши души так похожи... Да, так почему же? Что я могу ему сказать? Какую причину я могу назвать ему – и себе?

– Пока ты школьник – нет, – слишком коротко и совершенно неуместно, но это единственная оставшаяся у меня защита.

– Пока я школьник – нет, – тихо повторяет он, глядя вниз, и прежде чем я уберу руку, его губы касаются моих пальцев в невесомом поцелуе, а его рука еще раз дотрагивается до моей, и я сжимаю узкую ладонь. Наши взгляды встречаются в молчаливом согласии, а потом он поворачивается, направляясь к себе в спальню.

Пока он не исчезает из виду, я смотрю ему в спину, намереваясь тут же вернуться в свои комнаты. Однако сердце бьется слишком быстро, щеки горят, и разум слишком возбужден, чтобы заснуть, поэтому я сажусь на подоконник, поднимаю глаза к небу и смотрю… и жду.



The end



Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni