Когда погашены огни
(Lights Out)


АВТОР: Karen
ПЕРЕВОДЧИК: merry_dancers
БЕТА: TSu
ОРИГИНАЛ: здесь
РАЗРЕШЕНИЕ НА ПЕРЕВОД: получено.

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Драко, Гермиона
РЕЙТИНГ: NC-17
КАТЕГОРИЯ: het
ЖАНР: general, romance

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: Четырнадцать дежурств, четырнадцать ночей в полумраке бесконечных коридоров Хогвартса.

ПРИМЕЧАНИЕ: Время действия - начало шестого года обучения, после событий, описанных в «Ордене Феникса». Теперь уже – AU. :) К этому фику написан сиквел: "Такие прекрасные дни"




Драко все это не нравится, но выхода нет. Старосты должны обходить коридоры после отбоя, и в первом семестре по вторникам он дежурит вместе с Гермионой Грейнджер.

Снейп сообщает это известие, и Драко, забывшись от потрясения, открывает рот:

- Но мой оте… - но тут же замолкает. Леденящий воздух кабинета мастера зелий врывается в его легкие. Глаза профессора блестят.

- Или Грейнджер, или Уизли, - мягко произносит Снейп. - Пожалуй, я мог бы договориться о замене, но…

- Грейнджер.

Драко не колеблется. Присутствие Грейнджер там, где положено быть только чистокровным и влиятельным, - унизительный позор, но она, по крайней мере, не предатель и верна своей грязной крови. Уизли вообще не имеет ни чести, ни чувства справедливости, ни чувства долга.

Снейп кивает:

- Я не сомневался в вашем выборе.

В голосе сквозит ирония, но такова его обычная манера говорить, и Драко над этим не задумывается.

В голове у него крутится только одно: как же он ненавидит новое поручение - оно еще утомительней, чем куча других его обязанностей. И как хорошо, что все это только на первый семестр. А потом он будет в паре с кем-нибудь еще - ему пообещали.

В ночь первого дежурства они встречаются возле столовой. Он решил вообще с ней не разговаривать, не замечать ее оскверняющее присутствие больше, чем требуется, но ей, похоже, все равно. И это его злит. Девушка принесла карту, и они с палочками наготове бредут по маршруту, отмеченному Дамблдором.

Раньше они бы выслеживали первогодок или второгодок, пытающихся прокрасться на кухню, четверокурсников и пятикурсников, ищущих укромные местечки для внеурочных занятий. Но Темный Лорд вернулся, это общеизвестно, и все изменилось. Хогвартс защищен и надежно укрыт, это самое безопасное место, какое только можно представить. У учителей свои заботы, они слишком заняты, чтобы бродить по бесконечным коридорам Хогвартса в ожидании нападения, которого может и не случиться. Но риск есть, пусть и небольшой - зло уже проникало сквозь эти стены.

Вот поэтому-то они здесь, во вторник, в свое первое ночное дежурство - он и Грейнджер. Проходят по самым темным местам замка, после того как гаснут огни во всех спальнях, и студенты подчиняются всему, что ждет их во снах.

Их научили сигналу тревоги, который призовет учителей, если появится опасность, и, украдкой бросив взгляд на Грейнджер, Драко замечает, что она неслышно бормочет заклинание, снова и снова. Костяшки пальцев белеют от напряжения. Да она же боится! И это ему нравится.

А потом он думает о том, что именно ее пугает, и его собственные кулаки сжимаются. Отец пощадил бы его, но отец еще не на свободе. И у того осталось множество сообщников, которым хотелось бы обрезать ветви с фамильного древа Малфоев. Он мысленно повторяет слова, еще и еще, и едва сознает, что губы шевелятся, тщательно выговаривая: «Дайверс Аларумс…», «Дайверс Аларумс…», «Дайверс Аларумс…»

В среду Пэнси Паркинсон жалуется на то, что ей досталось дежурить с Энтони Голдстейном: «…он такой привередливый, хотя, по крайней мере, уж он-то чистокровный, о, бедный Драко, я тебе не завидую…» И чтобы перекрыть этот поток сочувствия, ему приходится безразлично взирать на Пэнси секунд десять, не меньше.

Во второе дежурство он обращает внимание на факелы. Кое-какие участки их маршрута - малоиспользуемые проходы и лестничные колодцы - не освещены свечами. Как только они подходят к этим местам, сам он машинально бормочет: «Люмос», освещая путь призрачно-голубым пламенем. Но Грейнджер светит себе факелом, который снимает с кронштейна. Так же она поступала и в прошлый раз. Драко никак не поймет, зачем ей нужно терпеть всю эту тяжесть, жар и зловоние, и у него даже язык чешется спросить.

Он сопротивляется желанию расспрашивать до самого конца обхода, но все-таки сдается - как раз перед тем, как им расстаться у дверей столовой.

- Грейнджер, зачем ты возишься с этими факелами?

После трех часов тишины голос кажется неестественно громким.

Мгновение она смотрит на него в упор, и ему становится страшно - а что если она не ответит и выставит его слабаком, который сдался и спросил, вместо того чтобы догадаться самому. Но она отвечает:

- А затем, что, если мне понадобится палочка, она должна быть свободна.

Уж лучше бы Грейнджер вообще не отвечала.

Потому что она, конечно же, права. Если они столкнутся с тем, чего оба боятся, им нужны будут палочки, готовые для заклятий и контрзаклятий, а не испускающие бесполезный свет. Но он все равно будет шептать в темноте: «Люмос». Иначе признает, что она выиграла, и что он потерпел еще одно поражение.

В третье дежурство Драко улавливает неприятный звук. В этом году Грейнджер ходит на каблуках, звонко цокая ими по каменным плитам и паркету. Неужели она сама ничего не замечает?

- Одела б ты в следующий раз другие туфли…

Они в одном из неосвещенных мест - коротком коридоре на третьем этаже.

Грейнджер останавливается:

- Не твое дело, какие у меня туфли, Малфой.

В дрожащем свете факела ее глаза темнеют от неприязни.

- Грейнджер, они чертовски шумные, - он усмехается. - Я вовсе не осуждаю тебя за такую непривлекательную обувь.

Он бросает на объект обсуждения нарочито демонстративный взгляд и фыркает:

- Похоже, твое сословье не знает ничего лучшего.

Грейнджер пристально на него смотрит, и он ждет, когда она попадется на удочку - «С моими туфлями все нормально. Откуда ты столько знаешь о женской моде? Что еще за «мое сословье»?» - но она не произносит ни слова. А чуть погодя накладывает на подошвы заглушающее заклинание и бесшумно шествует мимо, даже не оглянувшись, идет ли он следом.

Драко разочарован. Он ожидал самой грозной схватки, пылающей искренней ненависти вместо вялой скуки их взаимного враждебного молчания. Он уже забыл, что сам все и начал.

На четвертое дежурство в кромешной тьме Призовой комнаты факел Грейнджер, затрещав, гаснет, оставляя им только тусклое свечение палочки. Драко хватает света, чтобы увидеть, как девушка нащупывает свою палочку, и хватает времени, чтобы заметить ее расширившиеся глаза, а потом она шепчет: «Люмос», лицо заливает свет, и ее страх исчезает.

Но в этом нет смысла. Непонятно, с чего бы ей бояться меньше, ведь если на них сейчас нападут, без своих палочек оба окажутся беззащитными в самые решительные секунды. Он догадывается сам, и когда загадка раскрыта, радуется, что не стал задавать вопрос, потому что знает - она бы ничего не сказала. В конце концов, ответ очень прост. Мог бы сообразить и раньше.

Гермиона Грейнджер боится темноты.

Ну а теперь, когда он все знает, ее страх легко заметить: в учащенном дыхании всякий раз, когда она проходит мимо темной ниши, в беглом взгляде, брошенном с Астрономической башни в непроглядную темень школьного двора. И в слишком крепкой хватке рук на смердящих факелах. Она вцепляется в них, словно в любимого, очнувшись от ночного кошмара - в того, кто дает покой, защиту и уверяет, что страх пройдет.

Грейнджер боится тех, кто может скрываться во тьме, но еще ее пугает и сама темнота. С первыми она уже встречалась лицом к лицу, распознала и назвала. Ей известно, кто это. Вторая же - безымянный пронзительный ужас, и с каждым шагом в полутьме коридоров она сражается с этим ужасом, отгоняя его прочь дрожащим кругом света.

Пятое дежурство. Только он собирается вступить на темную лестницу, такую узкую, что подниматься по ней можно только друг за другом, как вдруг Грейнджер говорит:

- Пропусти меня вперед.

Она нарушила их общее молчание в первый раз. Опустив взгляд на свою тускло светящуюся палочку, Драко надменно хмыкает и тянется к стене за факелом. В конце концов, он не собирается из-за гордыни встречаться лицом к лицу с возможной опасностью, не подготовившись и оставшись без помощи. Только гриффиндорец сделал бы такую глупость.

Но Грейнджер шагает вперед и, вытянув перед ним руку, качает головой:

- Нет. Даже с факелом ты должен пропустить меня вперед.

- Почему? - в его голосе чересчур много любопытства и не хватает враждебности.

- Потому что я знаю магию лучше тебя.

И это настолько неоспоримо, что палочка Драко нацеливается девушке прямо в сердце еще до того, как он сам успевает об этом подумать.

- Возьми свои слова назад, - голос дрожит.

Она улыбается, и это бесит его еще больше. Грейнджер боится многого: того, что лежит за пределами Хогвартса, и того, что может скрываться в его стенах. Боится Вольдеморта и, наверное, его отца - Люциуса Малфоя. И еще она необъяснимо, нелогично боится темноты. Но она не боится его.

- Возьми их назад, грязнокровка, - повторяет он, и палочка ходит ходуном в его кулаке.

Грейнджер прищуривает глаза, но не двигается.

- Нет, не могу. Я лучше тебя. Я лучше тебя почти во всем.

Она умолкает, а потом явно, чтобы посильней его уязвить, прибавляет:

- Я и как человек лучше тебя. Я пойду по лестнице, чтобы охранять того, кто мне угрожает. Ты бы так не сделал. Так что - нет. Ты не заставишь меня взять слова назад, и не заставишь солгать, даже под угрозой смерти.

Это правда. Отшвырнув палочку, Драко бросается к гриффиндорке.

Он знает, что это правда, даже когда толкает ее к стене, когда наматывает на кулак густые вьющиеся волосы, запрокидывает голову и с силой припадает к ее губам. Это правда - и он разозлен, и вся его злость в этом поцелуе, жадных губах и настойчивом языке, в растопыренных пальцах, которые, причиняя боль, впиваются ей в щеку. Он изливает в ее губы всю свою ярость и, отступив назад, видит эту ярость в ее глазах - и остается доволен.

- Это должно было что-то доказать? - шипит она.

Драко улыбается. Он не вполне понимает, что хотел сделать, и хотел ли вообще что-нибудь делать, но результаты его все равно удовлетворили. У Грейнджер четыре красные отметины вдоль линии левой скулы. Если она не уберет их поскорее заклинанием, завтра на их месте будут синяки.

Грейнджер делает к нему шаг.

- Ты не очень-то хорошо целуешься.

Его передергивает. Она это видит и улыбается.

- Спорим, я и в этом лучше тебя.

Еще шаг, и она возвращает поцелуй со всей яростью, с какой могла бы, наверное, его ударить.

Грейнджер целуется лучше. И зная, что она наверняка обучилась этому с Уизли, натренировалась с его языком предателя и любителя магглов (любителя грязнокровок), Драко не может не ответить на поцелуй. И когда она отступает назад, он не может к ней не потянуться. Только на миг, но оба это понимают.

- Я выиграла, - она снимает со стены факел и начинает подниматься по лестнице.

До конца обхода они молчат, и в этой тишине Драко до сих пор чудится эхо ее слов, а губы все еще хранят слабый след ее поцелуя.

В пятницу на Зельях им возвращают контрольные с отметками. Снейп цедит:

- На весь класс только один высший балл. Это недопустимо.

Драко не сводит взгляд с цифры 98, обведенной в кружок у него на листе, и борется с желанием повернуться и посмотреть в угол, где сидят Грейнджер и Уизли. Но и в этой борьбе он тоже проигрывает.

- Я богаче тебя, - торжествующе заявляет он в самом начале шестого дежурства, и Грейнджер удивленно поворачивается.

- Что?

- Я богаче тебя. Даже у грязнокровок это значит - быть лучше. И к тому же моя кровь чище.

Последнее было мыслью запоздалой, и, наверно, ее не стоило высказывать, но он так доволен тем, что нашел выход из положения, что начисто забывает об осторожности.

Она пристально на него смотрит - и это прекрасно, а потом смеется - а вот это уже нет.

- Даже если бы это и было чем-то важным, то все это тебе досталось.

В ее глазах не злость, а презрение.

- Не ты это выбирал. Не ты заработал.

Она не говорит: «Это не в счет». Не говорит: «Я все еще выигрываю». Но непроизнесенное бьет его так же больно и жестко, как каждое слово, когда-либо брошенное в него отцом.

Проходя мимо кабинета Зелий, он заявляет:

- А целовалась ты плохо.

Она бросает взгляд в его сторону, за волнистым занавесом волос видны вскинутые брови.

- Плохо, - настаивает он, мучительно сознавая, как глупо это звучит, как жалок его протест.

Она смеется:

- Ну и пусть.

И этим как будто поддразнивает.

На этот раз она шагает вперед навстречу его натиску, так что он не может вжать ее до синяков в стену. Они стоят посреди коридора, упираясь друг в друга руками, и то, что они делают, походило бы на борьбу, если б их губы не сливались. Но это слияние тоже слегка напоминает борьбу - языки скользят, извиваясь в мышечных корчах, от чего чистая кровь Драко начинает пульсировать в венах.

Он зажмуривает глаза, стараясь отгородиться от лица девушки, которую целует. На каблуках она ненамного ниже его, для поцелуя - в самый раз. Теплые волосы, пахнущие лавандой, пружинят под руками как нечто живое. Она пытается отстраниться, но Драко стискивает ее еще сильнее, удерживая за волосы, настойчиво прижимаясь губами к ее губам.

Грейнджер его кусает. Это больно, но именно шок заставляет его резко отдернуться и открыть глаза. Ее палочка нацелена ему в шею, свободная рука вскинута в дуэльной позиции, прямо как на рисунке в учебнике.

- Больше так не делай, - ее голос дрожит. - Ты не заставишь меня заниматься этим, если я не хочу. Против этого есть законы. И у магглов, и у волшебников.

Он молча кивает.

Грейнджер смотрит на него в упор, и он видит, как в ее взгляде вспыхивает и гаснет неуверенность, напоминая то, как в ярком свете свечей танцуют на стене их собственные тонкие тени.

- Ладно, - она засовывает палочку за пояс. - Будем продолжать.

Они снова размерено шагают по коридору. Драко без конца прокручивает в голове их разговор, но, только вернувшись в слизеринские подземелья, допускает, что в ее последних словах мог быть совсем другой смысл.

В среду он замечает, что почти одного роста с Роном Уизли, и, когда Гермиона Грейнджер на каблуках, ее плечо приходится аккурат подмышкой у рыжего. Он замечает это в четверг, в пятницу и в субботу, в столовой, на уроке Зелий, в коридоре, а в воскресенье вечером зазывает в свою комнату Пэнси Паркинсон и тренируется целоваться на ней.

Сначала он целует ее грубо, но она извивается и пищит полузадушенные возражения. Тогда он старается целовать ее нежно, и, что удивительно, ему самому это нравится. Нравится ее покорность, и как она поглаживает его шею, как ласково шепчет: «О, Драко…», нравится и то, что она ему так благодарна.

Пэнси невысокого роста, у нее короткая стрижка, и волосы пахнут дорогими фруктами, но он закрывает глаза - и где-то она мягкая, а где-то упругая, и тут, по крайней мере, все правильно. Он способен обнимать ее и думать одновременно, и поэтому не заходит дальше, чем намеревался. И хотя понимает, что если попросить - она останется, все же счастлив дать ей привести одежду в порядок и уйти.

Все вполне удовлетворительно.

Удовлетворение не проходит в следующие два дня и большую часть вторника. В столовой и почти на всех уроках Пэнси сидит рядом и улыбается, а он вспоминает, что забыл сообщить ей, что всего лишь тренировался. А теперь не оберешься хлопот, да и, кроме того, ему нравится получать поздравляющие взгляды от слизеринских парней. Слизеринские девушки смотрят по-другому - наполовину с любопытством, наполовину одобрительно - и когда он соображает, что Пэнси, должно быть, расхвалила его мастерство, то доволен еще больше.

Вечером, как и следовало ожидать, при одном только виде Грейнджер у дверей столовой удовлетворение умирает, сменяясь грызущим чувством досады. Она видела их вместе, его и Пэнси - он был уверен, что видела - но ничего по этому поводу не говорит. Даже взглядом не подтверждает.

Должно быть, он неверно истолковал ее последние слова. Он четко знает, что должен этому радоваться, радоваться, что эта грязнокровная сучка больше не будет ставить на нем опыты, заражать его своими губами, и к концу обхода почти убеждает себя, что рад. Но Грейнджер проходит еще несколько шагов и останавливается возле освещенной факелом ниши:

- Ну?

Драко идет за ней.

Он знает, что теперь целуется лучше, и, судя по ее тихим стонам, Грейнджер это уже поняла. Вспомнив уроки Пэнси, Драко из любопытства замедляет движения - Грейнджер и на это откликается. Он полностью растворяется в прикосновениях губ и языка, рук к коже, а когда приходит в себя, ее блузка и бюстгальтер уже расстегнуты, и ее грудь, тяжелая и теплая, в его ладонях. Он играет с ее сосками, пощипывает их, легонько постукивает по ним ногтями, и звук, который срывается с ее губ в ответ, возвращает его к реальности.

Голова Грейнджер запрокинута, глаза зажмурены, щеки пылают. Он цепенеет, ладони замирают на ее теле - она поднимает голову, смотрит ему прямо в глаза и недовольно спрашивает:

- Что?

Он начинает отодвигаться, Грейнджер выпрямляется, не делая и попытки прикрыться, и ее голос так и давит презрением:

- А-а… видимо, для тебя это слишком.

Драко шипит и сграбастывает ее, нарочно прихватив зубами сосок. Ее руки судорожно хватают его за шею, и он ухмыляется, скользя языком по ее плоти. Он отстраняется только для того, чтобы сказать:

- Слишком для ТЕБЯ, Грейнджер?

И когда она выдыхает: «Нет!» и тянется к пуговицам на его рубашке, Драко снова теряет голову. На этот раз Грейнджер тоже его ласкает.

Он не может обнимать ее и думать одновременно, поэтому заходит дальше, чем намеревался, и даже еще дальше. Ее кожа очень нежная и в свете факела напоминает цветом дорогой крем. Когда ее ладони скользят по ткани его брюк, а его руки исследуют влажность ее трусиков, он выпаливает:

- Я хочу…

Она говорит: «Да», трусики сброшены, она расстегивает ему молнию на брюках, а он неловко возится, и мелькает мысль, что никак не попадет, и теперь все пропало. Но Грейнджер нетерпеливо выдыхает, опускает руку и направляет его, и вдруг он под правильным углом, и вдруг он внутри нее.

Она влажная и теплая, точь-в-точь как все, что он об этом читал. Он вжимает ее в стену, и она цепляется за него, выглядывая поверх плеча. Он дрожит, страстно стремясь достичь завершения, такого близкого, как снитч, который ускользает, но если вытянуть руку… Выпады учащаются, дыхание становится шумным и резким. Она бросает встревоженный взгляд: «Не…», но Драко закрывает глаза, и с последним толчком все кончено. В темноте под сомкнутыми веками взрываются крошечные звездочки.

Когда он снова открывает глаза, обнаруживает, что стоит на полу на коленях, а Грейнджер застегивает блузку.

- Ты упал, - замечает она. - Хорошо хоть я удержалась.

Ее лицо больше не пылает, и Драко понимает, что не почувствовал, как она кончила, и, судя по тому, что он читал - вероятно, этого и не было. Спрашивать он не решается, но выражение ее лица отчасти торжествующее, и это значит, что, похоже, она опять выиграла.

Он натягивает рубашку и уходит, не говоря ни слова.

Позже ночью Драко думает о грязнокровках и поколениях благородного рода Малфоев, и его тошнит. Он даже не подумал о контрацептивных чарах, и если вдруг Грейнджер забеременеет, он станет отцом какой-то мерзости. Мысль вызывает у него приступ рвоты, и он прислоняется головой к бачку. Может, он и не подумал о чарах, но Грейнджер-то наверняка подумала. Это и успокаивает его, и уязвляет.

Он старается больше не вспоминать об этом, и большую часть недели это ему удается. Помогает квиддич: в субботу - матч Гриффиндор-Слизерин. Драко гоняет себя на тренировке, зная, что никогда еще не был таким быстрым. Проблема в том, что он все время медлит как раз перед тем, как схватить снитч.

Игру они, конечно же, проиграли. Поттер красно-золотой полосой проносится мимо Драко и, развернувшись, яркой вспышкой застывает в воздухе посредине поля, снитч поблескивает во вскинутом кулаке. Приветственные крики с трибун Гриффиндора, Хаффлпафа и Рэйвенкло заглушают стоны слизеринцев. Драко бредет в раздевалку, в хвосте плетутся Крэбб с Гойлом, и он старается не смотреть в сторону компании, окружившей всеобщего геройского любимчика. Он мельком замечает волнистые каштановые волосы, выбившиеся из-под гриффиндорского шарфа, слышит знакомый голос, восторженно превозносящий победу Поттера, а потом в поле зрения попадает копна рыжих волос позади ее фигуры, и внезапно отвести взгляд становится намного легче.

В его животе - обжигающее пламя: страстное желание победы и другое, более простое желание, которое он не хочет признавать. Он подумывает привести к себе Пэнси и потренироваться еще, но ему нужно знать больше того, чему может научить Пэнси Паркинсон. Почти все воскресенье он просиживает в комнате, с головой уйдя в книги, которые мать прислала ему на шестнадцатилетие. Еще одна традиция Малфоев: мать посвящает в тайну сына, а отец - дочь. Кое-кому из слизеринцев нравится отпускать шуточки, что это посвящение не что иное, как телесный контакт, или, по крайней мере, так было раньше. Драко никогда этого не отрицал, предпочитая многозначительно ухмыляться.

В понедельник Пэнси пытается напроситься к нему в комнату. Он отказывается под предлогом учебы. Однако перед тем как дверь закрывается, Пэнси замечает на стене составленную им схему, и еще неделю назад он развлечения ради попробовал бы истолковать выражение ее лица, но сейчас ему некогда. Нужно выучить слишком много.

На восьмое дежурство Драко приходит гораздо раньше Грейнджер. Ее взгляд безразличен, и когда она проходит мимо ниши, где они проводили время в прошлый раз, он понимает, что в глубине души это предполагал. Ему нечего сказать, кроме неубедительных просьб, поэтому он просто молча выжидает. И пройдя полмаршрута, забравшись высоко над жилыми помещениями замка, как раз в середине коридора он внезапно хватает ее за руку.

Пока он ее целует, глаза у нее открыты - в них покорность, а не удовольствие, и на поцелуй она не отвечает.

- Послушай… - начинает она.

- Нет.

Драко падает перед ней на колени и тянет вверх подол юбки. Очень нежно, очень легко он покрывает поцелуями внутреннюю поверхность ее левого бедра… правого… Сердце выскакивает из груди - а вдруг не сработает, что если его книги, дорогие, прекрасно иллюстрированные книги солгали. Но ее пальцы мнут ткань и подбирают юбку до самой талии, а это значит, что книги стоили тех денег, которые за них заплатила мать.

А потом мысли улетучиваются. Остается лишь ее запах, вкус и то, как она выгибается над ним и ловит губами воздух. Его язык исследует укромные уголки и складочки этой темной тайны. Стоя на коленях, он рисует карту стонущей плоти на черном пергаменте под своими сомкнутыми веками. Она дрожит и прерывисто дышит, и его руки сами собой крепко обхватывают ее бедра. Когда она кончает с короткими приглушенными вскриками, ему удается замедлить движения и поддержать ее, поймать до того, как она упадет на пол.

Каменные плиты наверняка оставили синяки на коленях, скулы свело. В книгах об этом ничего не было. Но Грейнджер никак не восстановит дыхание, и неважно, что ему больно, потому что он выиграл. На этот раз лучше был он.

Через миг она поднимается на ноги, пристально смотрит на него и едко спрашивает:

- Думаешь, ты очень умный?

Драко и не думает отвечать.

- Что ж… - ее руки тянутся к пуговицам на его манжетах. - Ты ничуть не умный, Малфой. Ты забыл смыть свои шпаргалки.

Она задирает его рукава, и вот они - плоды его трудов, записанные на запястьях таким аккуратным, а главное, разборчивым почерком.

Драко задыхается при виде своего поражения, стараясь отдернуть руки, но Грейнджер все еще крепко держит его за запястья, и она сильнее, чем он думал. В ее взгляде что-то есть - то ли жалость, то ли сочувствие, и он не хочет ни того, ни другого, но когда она наклоняется, чтобы его поцеловать, - понимает, что хочет. Хочет чувствовать своей кожей ее наготу, и ее руки на своем члене, и ее теплую, влажную, манящую плоть, когда будет лежать спиной на холодном каменном полу.

И все это она ему дает. Она раскачивается над ним, не отрывая взгляд, и он не спешит, старается продержаться подольше, и когда в конце концов отдается взрыву огоньков под закрытыми веками, уносит с собой тень ее улыбки. Улыбки, несомненно, торжествующей, но, кажется, доля наслаждения в ней тоже есть, так что, может быть, он все-таки выиграл… хоть чуть-чуть.

Неделя не богата событиями, вот только Пэнси все настойчивей пытается выяснить - что же «произошло», что я сделала «не так», Драко, что такое с «нами»? В среду она закатывает в коридоре истерику. Он уходит. В четверг она не хочет с ним разговаривать, и ему плевать, но она также не хочет передать соль, а это уже непорядок. В пятницу на Зельях она сидит позади и тихо плачет, и это уже значительно лучше. В конце урока он ей скупо улыбается, после чего все возвращается к нормальному состоянию или к тому, что считается таковым.

Непонятно, как назвать то, чем он занимается с Грейнджер. Она мешает его стремлению разложить все по полочкам и этим только удлиняет список того, что он в ней ненавидит. У предметов должны быть названия, чтобы знать, что они из себя представляют. Но «половые сношения» звучит слишком по-научному, а «заниматься сексом» слишком бесстрастно, и они уж точно не «занимаются любовью». Больше всего подходит «трахаться». Драко нравится сила этого слова, и как оно яростно прорывается сквозь зубы, но он не уверен, что и оно правильное. Оно не научное, не бесстрастное, и в нем определенно нет ни капли любви, но все равно чего-то не хватает. Нужно внести ясность.

И поэтому в девятое дежурство он спрашивает:

- Мы трахаемся?

Как он почти ожидал, слово воспринимается спокойно.

- Прямо сейчас - нет, - презрительно отвечает она.

Он хватает ее за запястье и затаскивает на подоконник, поднимает юбку, сдвигает трусики, поглаживает ее пальцами.

- А сейчас?

- Не совсем.

Его пальцы пробираются и дразнят, вызывая у нее частые резкие вдохи, и погружаются внутрь.

- А сейчас?

- Все… зависит… от твоей… трактовки!

Драко убирает руку, но только для того, чтобы расстегнуть ремень. Переворачивает девушку на живот, глядя на ее соблазнительные ноги. Она изворачивается так, чтобы смотреть на него, лишь бы не в темноту, и он сам не знает, что ему больше хочется видеть - ее глаза, обольстительные изгибы ягодиц или ее манящую влажность. Он встает позади, обхватывает ее бедра и входит в нее мощным выпадом, а она подается ему навстречу, и у обоих перехватывает дыхание.

- Ну а… сейчас? - шипит он, но это последняя связная мысль в его сознании, и если она и отвечает сквозь стоны, он уже не слышит.

Пальцами он выписывает на ее спине узоры, вычерчивает изящный рисунок позвоночника, и она выгибается под ним, глаза ее затуманиваются, когда он находит свой ритм. И все время из него вырываются слова. Грязные слова, которые он обычно не позволяет себе говорить, но сейчас все необычно, и он не думает, поэтому слова выходят с каждым выдохом и с каждым толчком - «член», и «вагина», и «влага», и «трахаться», «трахаться», «трахаться».

Она бьется под ним и стонет «да», «да», «да». Но никак не кончает. Он в этом почти уверен, даже совершенно потеряв голову, и поэтому продолжает и продолжает. Наконец она что-то делает, движется перед ним совсем правильно, он выдыхает «да», и все заканчивается.

Перед тем, как выйти из нее, он спрашивает:

- Так мы трахались?

Грейнджер встает, разглаживает юбку и, похоже, обдумывает ответ.

- Думаю - да, - медленно произносит она. - Если брать фаллическую точку зрения.

А потом поворачивается и продолжает обход.

Он идет следом вне себя от ярости, порожденной унижением и полным разгромом.

Драко обещает себе, что в следующее дежурство он не сдастся. Если ей это нужно, пусть она к нему придет. Пусть что-нибудь скажет, подаст какой-нибудь знак, даст понять, что этого хочет. Даст понять, что хочет его.

И тогда он рассмеется и обзовет ее мерзкой ничтожной грязнокровкой. Скажет ей, что все это было игрой, и что он победил. Спросит - неужели она думала, что он, сын своего отца, действительно хотел к ней прикасаться.

А потом он скажет - меня тошнило. При одной мысли о тебе. Каждый раз. Это почти что правда, а он по опыту знает, как мучают и без конца жалят насмешки, в которых есть доля правды. Драко ждет не дождется, когда увидит ее реакцию.

Но во вторник вечером, даже не дав ему начать ее игнорировать, она говорит:

- Не сегодня, Малфой. У меня критические дни.

И он возбуждается, не пройдя и трех шагов.

Он возбужден, когда они идут мимо ванных комнат на втором этаже, мимо статуи одноглазой ведьмы, возбужден, когда проходят по коридору с рядами спящих портретов. А когда они взбираются по лестнице в Астрономической башне, и Грейнджер, как всегда, идет впереди, в свете факела он смотрит вверх на ее попку, и возбуждение его настолько велико, что он стонет сквозь зубы.

Грейнджер рассерженно поворачивается:

- Что?

- Я хочу тебя.

Это звучит настолько искренне и обезоруживающе, что на секунду на ее лице вспыхивает удовольствие, пока она не вспоминает, что Малфой ей не нравится.

- Я же сказала, - голос недовольный, но она не отворачивается.

- Сказала, - он смотрит снизу вверх на ее вскинутые брови.

- Расскажи мне, как сильно ты меня хочешь, - просит она, и Драко подчиняется, хотя знает, что потом возненавидит себя за это.

- Я хочу тебя, как пищу, - он медленно делает к ней шаг. - Как яд. Хочу тебя так, как хочу снитч. Как простор, свободу и воздух.

Еще шаг. Теперь он на уровне ее груди, и эта грудь, эта великолепная грудь поднимается и опускается от учащенного дыхания.

- Еще.

- Хочу тебя так, как хочу летать. Как Квиддичный Кубок, Кубок Школы, значок Старосты мальчиков. Хочу, как осень, как власть, как славу.

А потом он произносит последние, непростительные слова предателя:

- Я хочу тебя так, как хочу, чтобы мой отец вернулся домой.

Грейнджер смотрит на него во все глаза, а он не может сдержать мучительный стон, когда тянется к ней, балансируя на узких ступеньках. Она целует его в ответ, яростно и крепко, а потом отодвигается.

- Не здесь.

Взгляд ее перескакивает на факел.

Драко все равно, раз он своего добьется, и он соглашается:

- Там, где светло.

- Как ты… - она спохватывается, а потом повторяет. - Там, где светло.

Он все-таки ухитрился удивить ее своей проницательностью, но удовольствие от этого - не более чем тусклый свет рядом с пламенем его желания. Он почти что уволакивает ее со ступенек, но она не возражает. Она сама тянет его в ближайшую нишу, залитую светом, сама расстегивает ремень и стаскивает джинсы, сбрасывает рубашку и ложится перед ним нагая, влажная и кровоточащая.

Он не может заставить себя попробовать ее на вкус или дотронуться там, хотя крови не так уж много. Вместо этого он расточает ласки ее груди, выводит пальцами линии на ее животе, рисует языком спирали вокруг ушка и вниз по шее. И когда он входит в нее, там тепло и влажно, и для его тела нет никакой разницы.

Но для разума разница есть - глубокая и несомненная. Его окружает кровь, ее грязная кровь. Все, что ему остается - не дать себе волю с той минуты, как он внутри нее. Он все еще видит ее румянец, и как ее руки шарят по каменному полу в поисках опоры - и сдерживает себя, веря, нелепо и искренне, что это сдерживание его убьет. Он умрет, прежде чем уступит ей еще одну победу. Уж лучше умереть.

Но Грейнджер выгибается под ним, и звук, который срывается с ее губ, слишком низкий для вскрика, и слишком громкий для стона, и упругие сокращения ее мышц вызывают у него стоны сквозь стиснутые зубы и беспомощные толчки собственных бедер. Он изливается в нее чуть ли не секундой позже того, как угасает ее оргазм. Они тяжело дышат, и их дыхание смешивается, когда он обессилено склоняет к ней голову.

И хотя это нельзя засчитать как победу, Драко осторожно признает, что, возможно, это была ничья.

В пятницу днем, стараясь подавить нахлынувшее волнение, Драко видит, что Грейнджер сидит уже не с Уизли, а с Лавандой Браун. Уизли держится за руки с Парвати Патил и смотрит на Грейнджер, а та на него даже не оглядывается. Патил отнюдь не дурочка для гриффиндорки, и жесткая линия ее подбородка обещает Уизли неприятности после занятий.

Лучшего урока Зелий у Драко еще не было.

В одиннадцатое дежурство, когда он выводит языком свое имя на ее теле, под грудью, Грейнджер ни с того ни с сего спрашивает:

- Ты не боишься, что я проболтаюсь?

Они на четвертом этаже, в лабиринте коридоров, где везде горят факелы.

Странный вопрос. Настолько странный, что его руки бросают свое занятие.

- Если проболтаешься - все узнают. Разве это не заденет Уизли?

Она вспыхивает:

- Мы с Роном больше не встречаемся.

- Это не ответ, - вкрадчиво произносит Драко, ущипнув ее за сосок.

Ахнув, она выгибается под ним, в глазах не остается ничего, кроме желания, но его не проведешь. Драко наклоняется над ней и пригвождает за плечи к каменному полу. Он еле удерживает равновесие, и она легко могла бы освободиться, но он знает, что она этого делать не станет.

- Ну, так как? Заденет?

Грейнджер смотрит на него в упор и в конце концов отвечает:

- Да.

- Значит, ты боишься, что я проболтаюсь, - тихо произносит Драко.

Его охватывает возбуждение: она боится того, что он может сделать, и отсюда лишь небольшой шаг к тому, чтобы бояться его самого. А если он заставит ее бояться себя, то, возможно, все-таки победит.

Но в ее глазах пустота.

- Конечно, нет.

Она снова его удивила, и он это ненавидит. Ненавидит то, что, даже приучив его ждать от себя неожиданностей, она все равно делает то, чего от нее не ждешь.

- Почему? - руки требовательно сжимают ее тело.

- Потому что если проболтаешься - все узнают.

Грейнджер как будто озадачена его несообразительностью, а когда он поднимается и, натянув одежду, уходит, кажется, приходит в замешательство еще больше. Но не окликает его, а он не останавливается, чтобы объясниться.

Он должен подумать о ловушке, в которую попал, а он не может думать, когда она рядом. С ней он не думает, а просто действует и говорит, без всяких размышлений. Ему становится противно. Так не должен вести себя слизеринец, а уж тем более сын такого отца. Но ему нельзя думать ни о ней, ни о себе, ни об отце, ни обо всем сразу, потому что иначе он может остановиться. А если отступит сейчас - то уже не выиграет никогда.

Всю неделю, сидя в одиночестве в своей комнате, он пишет списки: все, что он в ней ненавидит, все гадости, которые сказал бы, но боится, что уже никогда не скажет. А потом он их сжигает и втирает пепел в тонкий пергамент подаренных матерью книг. Так он запишет то, что происходит с ним из-за нее, и так будет правильней всего.

Пепел пачкает кожу, придавая четкость завиткам и спиралям отпечатков пальцев, и какое-то время Драко оставляет следы на всем, к чему прикасается. Такое явное напоминание о своем существовании делает его счастливее, чем он был все эти месяцы. Он с опаской задается вопросом - можно ли рассказать Грейнджер об этом удовольствии. Она поймет, но что если это станет еще одной ее победой?

Он раздумывает все выходные, и в понедельник к вечеру - возможно, опрометчиво, но уже окончательно - решает все рассказать. Ночью он долго лежит без сна, лихорадочно репетируя разговор, вычерчивая на карте мириады искривленных путей, по которым разговор может пойти, стараясь предсказать ее непредсказуемые ответы.

Он даже не думает, что Грейнджер просто может там не оказаться.

При виде Поттера, стоящего у дверей столовой, Драко понимает, что этого следовало ожидать. Он не видел ее ни за завтраком, ни за обедом, ни за ужином. Но это вполне в ее духе - отказаться от еды ради того, чтобы с головой погрузиться в ветхие тома. Однако не в ее духе целый день ничего не есть.

- Гермиона заболела, - отрывисто сообщает Поттер. - Директор попросил меня ее заменить.

Палочка Поттера крепко зажата в кулаке, бледное лицо искажено гримасой, как будто для него это пытка, и Драко подозревает, что так оно и есть. Но у Поттера еще и застенчиво-благородный вид. Герой, который страдает, но не может отказаться, принуждает себя работать с врагом и готов сделать все для блага школы.

Сломать бы его дурацкие благородные очки пополам. Дать ему по геройским яйцам. Воткнуть в горло собственную расчудесную палочку. Если бы даже и представился случай, вряд ли это унизило бы поттеровское безупречное достоинство. Но попытаться было бы неплохо.

- Пошли, - бурчит Поттер.

Что-то щелкает у Драко в голове.

- Что с Грейнджер? - спрашивает он, борясь с беспокойством. Он легко вернет себе всегдашнее безразличие, потому что Грейнджер наверняка не больна. Она просто наказывает его за незаконченное свидание в прошлый вторник.

В лице Поттера проскальзывает нерешительность.

- Не твое дело, Малфой, - рявкает он, но в голосе уже нет прежней уверенности. Любезного обращения он не ожидал.

- Просто волнуюсь, - кротко отвечает Драко. - Она казалась очень уставшей всю неделю.

Поттер явным усилием воли стискивает зубы. Но в его глазах что-то есть, что-то загнанное. Драко ждет. Грейнджер научила его многому, и не в последнюю очередь тому, что людям необходимо заполнять тишину.

- Для тебя записка, - наконец-то ворчит Поттер и выуживает из кармана клочок пергамента. Он явно не собирался его отдавать, но непривычная вежливость Драко выбила его из колеи, и он никак не может понять, где здесь подвох.

Драко забирает записку, не забывая пробормотать: «Спасибо», и замечает, несмотря на снедающее нетерпение, что Поттер тут же в замешательстве сдвигает брови. Грейнджер пишет:

«Я, правда, заболела. Это не игра. Извини. - Г.Г.».

- Малфой, чему ты улыбаешься?

- Да ничему… - Драко прячет пергамент в карман. - Она извиняется за то, что не пришла на дежурство, вот и все.

- С чего ей извиняться?

- Может, из вежливости? - Драко старается придать лицу выражение учтивого равнодушия.

Поттер усмехается:

- А что значит «это не игра»?

Драко неподдельно потрясен и, не удержавшись, выпаливает:

- Ты читал записку?

Герой, золотой мальчик Поттер, читает чужие письма.

- Ну, да… - оправдывается Поттер. - Она же не запечатала ее или еще что…

- А-а… - безразлично тянет Драко, собирая все свое хладнокровие. У Поттера ведь дар совать свой нос, куда не следует, и узнавать то, что не положено. Драко даже расстраивается из-за того, что это его удивило. Уж Грейнджер-то, наверное, не удивилась бы.

- И вообще… - не унимается Поттер. - Гермиона - мой лучший друг. У нас нет секретов.

- Само собой, - равнодушно соглашается Драко и решает в оставшееся время помучить того своей неслыханной учтивостью.

Через несколько часов они возвращаются к дверям столовой. Поттер явно нервничает, и Драко почти рад, что Грейнджер не смогла прийти.

- Ну, вот и все… Спокойной ночи, Поттер. Сладких снов.

- Спокойной ночи, - мямлит Поттер и отворачивается, безумные зеленые глаза не выдерживают вида улыбки Драко.

Драко дает ему немного пройти по коридору и весело выдает последнюю остроту, которую приберегал целый час.

- Эй, Поттер!

Поттер с неохотой поворачивается.

- Удачи в игре против Рэйвенкло.

Так приятно наблюдать, как Поттер выходит из себя и орет:

- Заткнись, Малфой!

- Просто удовольствие - смотреть, как вы с Чанг летаете, - продолжает Драко.

Поттер рычит и поднимает палочку:

- Хватит быть таким чертовски ВЕЖЛИВЫМ!

Надо же… неужели что-то может быть лучше, чем секс? Драко невинно осведомляется:

- Поттер, с тобой все в порядке?

- Я УБЬЮ ТЕБЯ, если ты не ПРЕКРАТИШЬ!

В этот миг двери столовой распахиваются, и выходит Дамблдор. Хотелось бы верить, что это лишь совпадение, но Драко подозревает, что считать Дамблдора просто чокнутым стариком было бы слишком наивно.

- Мистер Поттер, мистер Малфой… какие-то трудности? - мягко спрашивает директор, поглаживая бороду.

- ОН БЫЛ СО МНОЙ ЛЮБЕЗЕН! - ревет Поттер. Он уже опустил палочку, но все еще тычет в сторону Драко пальцем, похоже, мечтая, чтобы вместо пальца был нож.

- Это правда, мистер Малфой? - строго вопрошает Дамблдор, но глаза его поблескивают.

- Конечно, сэр, - бодро подтверждает Драко.

- Отлично. Десять баллов Слизерину.

При взгляде на выражение поттеровского лица Драко хочется станцевать прямо в коридоре.

- Спокойной ночи, - Дамблдор стоит у дверей, пока юноши расходятся.

Нет… нет, он совсем не чокнутый.

Всю дорогу до подземелий Драко с наслаждением проигрывает в голове события вечера, но его жизнерадостность улетучивается, как только он съеживается в холодной постели. Домашние эльфы не заходят в слизеринские спальни после того безобразного происшествия с Блейзом Забини, на четвертом курсе. Слизеринцы сами должны наливать горячую воду в грелки, а Драко всегда забывает.

Но по вторникам он полон жизни и согрет воспоминаниями о ее теле, и даже когда унижен и потерпел поражение, с ним остается то чувственное наслаждение. Он к нему уже привык. Хуже того - он привык к ней, к их язвительным перепалкам, непременным обсуждениям того, кто они, что из себя представляют и что делают. Или уже две недели не делают. А сегодня - ни поцелуя, ни едкого замечания или поднятой брови. И он мерзнет.

Драко зарывается головой под подушку, стараясь не думать. Безуспешно… Мысли в голове подобны сосулькам. Оказывается, ему нравится сама игра. Победить по-прежнему важно, но это еще не все.

- Этого не может быть, - шепчет он в темноту. - Не может.

Темнота не дает ни утешения, ни совета. В конце концов он засыпает.

Драко просыпается в смятении. Ему снился один из тех жутких кошмаров, которые не отличишь от реальности, и он не может точно вспомнить, что же было во сне, отчего становится еще хуже. Вроде бы он был заперт где-то в темноте, один, в голубом свечении своей палочки. Там было темно и холодно, и свет от палочки пришпиливал его, как бабочку, к стене.

Ему начинает казаться, что он уже никогда не сможет выиграть. Всю неделю Драко украдкой следит за ней. Он не ищет встреч специально, но Грейнджер вместе с ним на многих уроках, он видит ее в столовой и в библиотеке. Ему ни разу не удается поймать ее ответный взгляд, хотя он буквально кожей чувствует, как она за ним наблюдает. Это его бесит. Он собирается сказать ей тысячу вещей, но ее невозможно застать одну. Всегда рядом Поттер или Уизли, или кто-нибудь из противных хихикающих девчонок, с которыми она, кажется, дружит. Их присутствие сдерживает его так надежно, словно он прикусил язык. Когда Пэнси Паркинсон замечает, как Драко на них таращится, то решает, что он что-то замышляет.

- Ты что-нибудь устроишь им во время матча, да? - торжествует она. - О, как умно, Драко, все остальные будут смотреть игру. Так вот почему ты в этом году еще ничего не сделал.

Играют равносильные команды - Хаффлпаф против Рэйвенкло. Пэнси права: это было бы умно. Лучшего времени не найти - пока два других факультета поглощены игрой, можно устроить гриффиндорцам какие-нибудь козни. Или, по крайней мере, взять с собой Крэбба с Гойлом и, возглавив вылазку, врезать пару раз Уизли, разбить Поттеру его дурацкие очки.

Но Грейнджер сидит между ними, и даже когда Пэнси ест его своими маленькими пронзительными глазками, у него нет желания прибегать к насилию. Что ему на самом деле хочется - усилить голос и прокричать всей школе: «Я трахаюсь с Гермионой Грейнджер, и никто из вас не знает!» Мысль о всеобщем потрясении подбрасывает его на ноги, но перед глазами встает лицо отца, потом лицо Грейнджер, и он снова садится.

Наконец он бормочет Пэнси: «Упустил момент» и уходит, не дождавшись окончания матча. Сегодня в общей гостиной будут шептаться: «Драко струсил… его отец в Азкабане, на него уже нельзя рассчитывать…» Он говорит себе, что ему все равно, но уходит в свою комнату, а когда Пэнси стучится в дверь и зовет его, притворяется, что спит.

В тринадцатое дежурство они встречаются у дверей столовой. Она улыбается. Что-то изменилось за то время, что они не прикасались друг к другу, и эта улыбка - часть изменения. Драко сам не замечает, как улыбается в ответ, и это очень досадно.

- Я, правда, болела.

- Знаю.

- Что ты сделал Гарри? - с любопытством спрашивает она. - Мне он ни за что не расскажет.

Драко пожимает плечами - интересно, что там наплел Поттер?

- Да ничего… Ну, ладно. Я был с ним… любезен.

Грейнджер обдумывает сказанное.

- Теперь понятно.

Ее голос ничего не выдает, но после двух месяцев жадного наблюдения он прекрасно изучил ее лицо и знает, о чем говорит крошечная ямочка на левой щеке. Она сдерживает улыбку.

- Легко возбудимый, да?

Драко жаждет сломить эту сдержанность, вызвать у нее усмешку. Но заходит слишком далеко:

- Наверное, он под большим напряжением?

Грейнджер поджимает губы.

- Да, - холодно отвечает она, уже не глядя на него. Ее плечи застывают. - И все, что ты сделал, к этому прибавилось.

Можно было бы возразить, сказать, что он не виноват, что у него были только искренние намерения, но внезапно наваливается усталость. К тому же она - не Поттер и увидит его насквозь.

- Хорошо, - он поворачивается, и чуть погодя слышит шелест юбки. Грейнджер идет за ним.

И вот там-то, где-то между столовой и кабинетом трансфигурации он сам признает свое полное поражение. С каждым шагом по этим коридорам она преподавала ему уроки самообладания, злобы, махинаций, зависти, страсти и, может быть, чего-то другого, о чем он пока что не хочет думать. С тем, что он выучил во время этих обходов в темноте, Драко порвал бы Поттера в лоскуты. Но он никогда не выиграет у Грейнджер.

У нее все получается неосознанно - наверное, в этом и заключается настоящая ирония, и именно поэтому ее победа столь несомненна. Будь Грейнджер в Слизерине - она бы им всем показала. Если б только она не была грязнокровкой.

- Что ты сказал?

Драко приходит в себя - оказывается, последние слова он произнес вслух.

Они на третьей лестничной площадке Астрономической башни. В первый раз за все это время Грейнджер пропустила его вперед, но нет времени размышлять, что бы это могло значить, потому что она уже нагнала его и хлопнула по спине свободной рукой.

- Ты просто ублюдок, Малфой, - шипит она. - Я думала, что после всего, что было, ты хоть чему-то научился…

- Я не могу забыть, кто ты такая! - кричит он. - Просто не могу! Все?!

- Ты - самодовольный… - начинает она.

- Я для тебя еще один чертов проект реформ? Вроде твоих домашних эльфов? - с горечью спрашивает он и зло передразнивает. - «О, Малфой, бедняжка, нужно сделать для него что-нибудь хорошее!» Так вот почему ты это делала? Хотела научить меня, как стать лучше? Так кто из нас самодовольный?

На ее бледном лице двумя красными пятнами пылают щеки.

- Не поэтому, и ты это знаешь!

- Не знаю! Ты со мной никогда не разговариваешь! Поздравляю, Грейнджер, ты меня полностью отымела, даже слова ни сказав! Во имя Мордреда, откуда мне знать - почему? Я сам не пойму, почему это делал, и у меня все мысли только об этом и о себе!

- О себе и о своем отце, - огрызается она, и Драко отшатывается.

Секунду, показавшуюся вечностью, они смотрят друг на друга - ее омывает свет факела, его - свечение палочки, а темнота вокруг словно застыла, затаив дыхание.

- Да, - тихо произносит он. - О себе и о своем отце.

Она глубоко вдыхает:

- Мне не нужно было так говорить.

- Это точно.

- Но я…

- Заткнись, Грейнджер.

К его изумлению, она слушается. Сказать бы ей все, что он о ней думает, пока она так пристыжена, но все его списки, полные ядовитых слов, вылетели из головы. Драко только и может, что смотреть на нее, и оба стоят неподвижно и молчат.

Внезапно факел, затрещав, гаснет.

Некогда думать - нужно действовать. Грейнджер уже тянется к поясу за своей палочкой. «Нокс!» - и когда свет его палочки гаснет, он бросает ее на пол и наощупь хватает девушку за руки:

- Нет.

Она всхлипывает, вырывая руку, но он крепко стискивает ее пальцы, чувствуя, как они неприятно изгибаются под давлением.

- Нет, - повторяет он, и ему так много нужно сказать, но все почему-то умещается в одном слове, и он снова повторяет:

- Нет.

Она дрожит от напряжения, и Драко притягивает ее к себе и обнимает, прижав ее руки к своей груди, - так неумело, как все, что он с ней делал в первый раз. Ей тоже неловко - и это совсем не то, что было в тот первый раз. Он не знает, как обнимать ее, а она не знает, как вести себя в его объятьях. Драко просовывает руку между их телами и дергает за кончик палочки.

Грейнджер сдавленно вскрикивает, но палочку отдает. Снова вскрикивает, когда он неуклюже тянет ее на пол, по-прежнему обнимая одной рукой. Трепеща от сознания приобретенной власти, Драко осторожно кладет палочку в сторону, хватает девушку за руку и кладет ее пальцы на кусочек дерева.

- Видишь? - шепчет он.

- Не вижу, - ее ответный шепот на грани стона. - Я как слепая.

- Тогда чувствуй.

Он опускается на спину, рывком усаживая ее на себя. А потом отпускает. Секунду она нависает над ним, не двигаясь, и его мутит от разочарования и горечи поражения.

Но вдруг ее руки на его рубашке, дергают и рвут, пока не добираются до тела, и ее губы на его губах горячие и влажные, и Драко знает, что наконец-то выиграл. Чувство победы настолько сильное, что он со стоном подается к ней бедрами, а она с готовностью скользит ему навстречу, но плоть касается ткани, за которой тоже ткань и плоть, и они все еще так далеки.

Он тянется к ее юбке, дергает молнию. Грейнджер, приподняв бедра, извивается, и пока ее руки заняты его ремнем, Драко стаскивает юбку, цепляясь за ремешки туфель с этими нелепыми каблуками. Она наклоняет голову и ведет губами по его шее, прихватывая кожу крохотными болезненными укусами, которые заставляют обоих задыхаться.

Грейнджер дрожит от страха и от чего-то другого, и он не видит ее, но все в порядке. После стольких ночей его руки знают дорогу, знают, как ласкать и дразнить ее, пока она не начнет вскрикивать и содрогаться под его пальцами. Не видя, он приподнимает ее за бедра, и, не видя, она ерзает на нем, и когда опускается на него, внутри так влажно и горячо, что у Драко вырывается полувздох-полустон.

Внезапно она прикасается к его лицу, проводит по нему пальцами.

- Ты здесь, - в ее голосе столько испуганной неуверенности, что Драко подносит ее руки к губам и целует ладони, запястья.

- Я здесь, - уверяет он и крепко обхватывает ее за талию.

Она упирается руками в пол рядом с его головой, так близко, что ее пальцы путаются в его волосах, и начинает медленный раскачивающийся ритм, который ведет их обоих к безумию, к желанной высоте. Они достигают ее вместе, она встречает его последний выпад влажной теснотой, бросая вызов холодной тьме своим теплом.

А потом никому не хочется двигаться. Она лежит на нем, прижавшись щекой к его груди, и он чувствует ее слезы, и как дрожат ресницы, когда она открывает-закрывает глаза. Его руки уверенно обнимают ее, и в их объятьях больше нет неловкости.

Ее палочка все время лежит рядом, но Грейнджер не тянется к ней, вместо этого цепляясь за него так, как цеплялась за факел.

Спустя какое-то время, показавшееся вечностью, они одеваются и молча, бок о бок проходят оставшуюся часть пути. Краешком глаза Драко то и дело ловит на себе ее взгляд. В конце обхода она ему улыбается:

- Спокойной ночи.

- Да, - он смотрит ей вслед.

В среду за завтраком Пэнси Паркинсон причитает: «О, бедный Драко, семестр скоро закончится, ты, наверное, так рад. Я в следующий раз дежурю вместе с Уизли, а ты?» И он вспоминает. Хочется засмеяться. Умереть. Это была его самая лучшая шутка, и он - единственный, кто может оценить юмор. От чувства потери хочется кричать.

В четверг Снейп сообщает, что после рождественских каникул Драко будет дежурить с Ханной Эббот. Или, если пожелает, с Эрни Макмилланом. Драко отвечает: «Все равно, сэр», и в его голосе нет ни тени эмоций. Глаза Снейпа блестят очень ярко, напоминая Драко когда-то сказанное о «его выборе».

Пятница. Урок Зелий. Она тут, через три парты от него, и он не может до нее даже дотронуться. После урока он направляется прямо к ней, на языке тяжелым грузом лежит то, что он не может сказать - Что нам делать? Будем ли мы продолжать? Зачем? Зачем? Зачем? Но с ней ощетинившийся Уизли, и Поттер таращится на него с подозрением, так что вместо слов, которые его переполняют, он выплевывает: «Грязнокровная шлюха». И когда получает от Уизли кулаком в зубы, на губах горчит самая настоящая кровь. Он доволен, пока не вспоминает выражение ее темных глаз.

В субботу он остается в постели, терпеливо снося сочувствие Пэнси. Она приносит ему чай и хлеб, поджаренный в камине общей гостиной, и делится с ним своим планом, как свести счеты с Уизли. Он кивает. Она принимает это за одобрение и целует его прежде, чем он соображает, как ее остановить. Секунду Драко злорадно размышляет, что бы на это сказала Грейнджер. Но все-таки у губ Пэнси не тот вкус. И он ее отталкивает.

- Нет, - говорит он грубее, чем хотел. И, чувствуя себя полным идиотом, прибавляет: - Прости.

- ПРОСТИ? - Пэнси смотрит на него скорее изумленно, чем обиженно, а потом разворачивается и выбегает из комнаты.

В воскресенье Грейнджер находит его в библиотеке.

- Ты, правда, так думал? - сурово спрашивает она.

- Думал что?… Нет.

- Тогда зачем? Зачем? Зачем?

Он смеется, просто не может удержаться. А потом указывает на себя, на нее и спрашивает:

- Зачем?

Она делает глубокий вдох, и, когда ответ приходит, он понимает, чего ей это стоило.

- Не знаю, - и уходит.

Драко смотрит ей вслед. Он всегда думал, что у нее есть карта страны, которую они исследуют, что она знает тайные правила их игры. А теперь, оказывается, она тоже сбилась с пути, и это его радует, но в то же время очень и очень ужасает.

Драко долго сидит и думает о краях, которые не нанесены на карту.

В понедельник она ждет в его комнате. Он не спрашивает, как она узнала дорогу к слизеринским спальням, или пароль, или как пробралась через общую гостиную, и ее никто не заметил. Он ничего не говорит, потому что не знает, как обращаться со словами, не раня ни ее, ни себя, и у них нет времени учиться.

Он снимает с нее одежду, вещь за вещью, а она раздевает его. Обнаженные, они зажигают все лампы, и обнаженными занимаются любовью при свете. Нежно (вот только он кусает ее за ключицу) и ласково (а она проводит ногтями вдоль его позвоночника), и когда все закончено, она остается с ним долго-долго. А когда уходит, его постель согрета, и он всю ночь спит без сновидений.

Драко думает, что большего ему не сможет дать никто.

На четырнадцатое и последнее дежурство, как только они подходят к первому неосвещенному месту, Гермиона Грейнджер машинально тянет руку к факелу. И медлит. Драко смотрит на нее.

- Мне это больше не нужно.

Она решительно идет прямо в темноту, оставив факел ярко гореть на стене.

Бросив взгляд на свою палочку, Драко засовывает ее за ремень. Ему достаточно света, чтобы догнать девушку, прежде чем не будет видно вообще ничего.

Оба знают дорогу. После стольких ночей в хитросплетениях коридоров школы они заслужили это незрячее умение. Ни он, ни она не разговаривают, но когда ее рука касается его ладони, Драко до боли сжимает ее и чувствует ответное пожатие Гермионы.

В последний раз они бесстрашно проходят по самым темным местам Хогвартса, после того как гаснут все огни.



The end



Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni