Пасадена

АВТОР: E-light

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Гарри
РЕЙТИНГ: NC-17
КАТЕГОРИЯ: slash
ЖАНР: general

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: фикоальбом из 5 фиков.






Содержание:

«Равенство», ГП/ДМ ………………………………………………………………NC-17
«Кот и крыша», ДМ/СБ …………………………………………………………...PG-13
«Шиповник», СС, АД, ГП ……………………………………………………........Gen
«Ducks hunt», ДМ/ЛМ …………………………………………………………...…R
«Свет и Тьма», ГП/ДМ …………………………………………………………….R

Пасадена (Pasadena) - город на Ю. Тихоокеанского побережья США, в штате Калифорния, северо-восточный пригород Лос-Анджелеса. 113 тыс. жителей (1970). Радиоэлектронная, авиаракетная, пищевая промышленность. В П.- Калифорнийский технологический институт. Приморский климатический курорт. Новогодний фестиваль роз (проводится с 1890).
(Большая Советская Энциклопедия).

Равенство, ГП/ДМ, NC-17
Summary: что мужчины находят друг в друге.

Драко изнутри будто выстлан шелком.

Он гибкий; дрожит, когда подается навстречу - и вновь опадает, уходя, словно волна.

Секс – это порыв бедер, вечное движение, сметание барьеров.

Так было и так будет всегда.



Секс с мужчиной, существом, созданным таким же, как ты сам. Жестким, а не мягким. С твердой плотью между бедер, которую так приятно обхватить рукой, а не с жадной воронкой, оставляющей на тебе море устричной слизи.

Пробиваться внутрь трудно: много труднее, чем взрезать острым, как сталь, копьем сладкую мякоть женского плода. Зато когда войдешь, обхватывают тебя теснее, плотнее и приятнее.

Не хлюпающая грязь, а кокон драгоценной ткани, в самую сердцевину которого ты засовываешь член.



И Гарри смотрит пристально на полузакрывшего глаза Драко, на слипшиеся от пота волосы на его лбу, на рот, открытый, как цветок.

Он двигается сильно и быстро, как альпинист, вбивающий в скалу крюк, и одновременно ритмично и плавно, как танцор, ведущий партнершу.

Фигура танца несложная, меняется только темп. О, это целое искусство: от largo переходить к allegro, затем, услышав выкрики и мольбы, смешанные с проклятиями, к presto, а когда Драко напряжется, готовый кончить, кулаки сожмутся, член набухнет – движение до оргазма, перейти к meno mosso, глядеть в распахнувшиеся серые глаза, злые, яростные, слушать хриплый голос (не сдастся… никогда не сдастся. Так и будет бранить омерзительно подлого Поттера – даже сейчас), и, наконец, сжалиться, ласкать его так, как хочется ему, доводя до вспышки под веками, безжалостной магниевой вспышки - как удар молнии, как пение птиц, как лунный блик на воде.

Волшебно. Неуловимо.

Быстротечно и кратковременно.

А потом качаешься, спокойный, в лодке на ночном озере, бархатная темнота окутывает тебя, и рядом тяжело дышит Драко, он тоже возвращается из подводных глубин, и сейчас вы ничем не поможете друг другу.

Каждый выплывает сам.



Все здесь хищники, и жертв тут нет. Никто не дергает тебя за плечо, не задает глупых вопросов, не лезет обниматься, когда ты устал, не пытается дотрагиваться до жалкого комочка, минуту назад бывшего тугим стволом. Разве это не прекрасно?

Они засыпают друг рядом с другом, чувствуя свою общность.

Завтра Драко будет сверху, заставляя также стонать и проклинать (о чертов, чертов Малфой, двигайся же ты, ублюдок) Поттера, завтра он отомстит за сегодняшнее унижение наслаждением, даруемым крохотной выпуклостью простаты, завтра Гарри будет извиваться под тяжелым, сильным телом, упираться членом в жесткую ладонь, отдавая ей себя, всего, до конца, без остатка.

Равенство?

Даже большее, чем можно было предположить.



Нет, это не только вызов Гарри обществу; не только плевок в лица тех, кто надеется: добропорядочных и обычных магов, заплесневевших в своих домашних робах и шлепанцах на босу ногу; не только вражда, перешедшая в сцепление тел.

Гарри крупный и сильный, Драко стройный и гибкий. Гарри смелый и благородный, Драко изворотливый и хитроумный. Гарри - гриффиндорец, Драко – слизеринец.

Но оба они суть одно и то же, и внутреннее сходство перекрывает внешние различия.

Так фотография и негатив, во всем противоположные, изображают на деле один объект.

Так карта в колоде имеет верх и низ, но не меняет при этом достоинства.

Так короли на шахматной доске: корона с них снимается только с головой.

Так Гарри и Драко – два лидера, два честолюбца, два мага, рвущихся вперед.

Это ли не равенство – то, чего никогда не получишь с женщиной?

Не показывать слабость, ни за что не сдаваться, быть первым, не подчиняться гребаному трахальщику, возомнившему о себе невесть что только потому, что он умеет… умеет…



Ни Гарри, ни Драко, конечно, никогда этого не признают. Каждый, скорее, откусит себе язык. Да что там – мысль об этом в голову ни одному не придет.

Но все же это не равенство.

Это просто любовь.

* * *

Темп - величина, показывающая, насколько быстро или медленно исполняется произведение. В теории музыки существуют определенные основные термины для обозначения темпа и его изменения: largo (ларго, широко) - самый медленный темп, adagio (адажио, спокойно) - медленно, andante (анданте, в ритме шага) - спокойно, allegro (аллегро, весело) - быстро, presto (престо, скоро) - очень быстро, piu mosso (пиу моссо, более оживленно) - скорее, meno mosso (мено моссо, менее оживленно) - медленнее, rit (ritenuto, ритенуто) - постепенно замедляя.



Кот и крыша, ДМ/СБ, PG-13
Summary: вот все, что у него осталось. Но есть еще и двери в лето…
(Драко выходит из Азкабана. Из жалости Сириус берет племянника под свою опеку).

У Драко есть кот. Все, что у него есть – это кот и стеклянная крыша.

Все, что ему осталось - лежать вечерами на чердаке в обнимку со светлым палевым зверем и смотреть в стремительно темнеющее небо.

Кот сворачивается на груди клубком, глаза его из голубых становятся красными, вспыхивают в темноте рубинами, адскими угольками, и Драко думает, что у него глаза тоже голубые, и - кто знает, вот что они превращаются по ночам?



Спелые звезды ночами манят к себе на небо, висят, такие близкие, такие недостижимые, и кажется, что стоит только добраться до них и ступить ногой на холодную поверхность, потревожив звездную пыль, как оживут все фантазии и сбудутся все мечты.



Еще Драко любит встречать рассвет. Пригревшийся кот строчит ушами, зевает во весь рот, показывая острый розовый язык, и розовый горизонт румянится вдали нежно-стыдливо, как девственница, восходящая на постель.

Когда жених-солнце бодро выкатывается к заждавшейся земле, Драко встает и уходит вниз.



Он идет, оставляя на чердаке воспоминания и надежды, сосуд хрустальных слез и глупые детские улыбки, разбитые скорлупки и шкурки, из которых он вылинял, выполз, словно змейка, просочился в убогое настоящее.

Он идет, ведя рукой по гладкому, отполированному временем и чужими ладонями дереву перил, а второй рукой он прижимает к себе кота, жмурящегося, сонного; его длинный черный хвост ходит злобным маятником из стороны в сторону.

Он спускается из дворца в хижину, из места надежд в юдоль скорби, из мечты в реальность: из пространства прозрачной крыши – в древнейший дом Блэков.

В место, где дядя Сириус заботится о нем.

Это он сделал крышу стеклянной. Это он приходит иногда вечерами, встает в проеме, хмурящийся, пижонски черный, и говорит: «Иди спать, Драко».

Это в нем трепыхается жалость к светловолосому мальчишке, сыну далекой, поцелованной дементором сестры. Это он не развеивает надежды.

Это он сберегает мечты.



Кот, породистый сиамец, который, как думает Драко, тоже ждет вместе с хозяином лето, ненастоящий, если приглядеться. Он такой же, как Сириус, Вернувшийся из-за грани, он был убит в Малфой Мэноре каким-то аврором в августе и был возвращен в декабре, он не ловит мышей, не гуляет по крышам, не поет диких песен, но иногда дерет дерн почерневшими когтями, вырывая траву с корнем.

А Драко рассказывает ему, как хорошо будет в Поместье летом, как мама снова будет шуршать длинным подолом, и кот станет прыгать на звук, а домовики будут наливать ему сливок в блюдечко, и кошки с портретов благовоспитанно повернутся хвостом.

Он ждет лета, но чем дальше весна, тем больше мечтает, что оно не придет, потому что тогда ему нечего станет ждать.



И когда-нибудь в сентябре, когда он будет спускаться вниз вместе с Сириусом, он завернет в его комнату, а не в свою; и они разделят постель.

Сириус знает об этом, когда смотрит на Драко от двери, он знает, что это произойдет, потому что Драко всё ищет двери в свое лето; но Сириус давно понял - дверей в лето нет.



Шиповник, СС, АД, ГП, G
Написано для Ferry.
Summary: тараканы Северуса Снейпа

В складке скалы, где есть чуть-чуть земли, растет, цепляясь за жизнь корнями, шиповник. Мерлин знает, каким ветром его сюда занесло, обитателя лесных опушек и плодородных речных пойм, Мерлин ведает, как он выжил здесь, под режущим серпом розы ветров, и зачем цветет, раскрываясь пятилепестковыми розовыми ртами, жаждущими поцелуев.

Красота бессмысленна.



Двадцать баллов с Гриффиндора. «Северус, что ты пытаешься доказать? Почему ты не снимаешь баллы со Слизерина?!»

«Северус, мальчик мой, Минерва говорит мне, что…»

… он весь из колючек… нет, я все понимаю, но почему гриффиндорцы должны страдать…



Потому что все ненавидят его. Ему чудится усмешка в глубине гриффиндорских глаз, они обзывают его старым уродом в своей гостиной, за закрытыми дверями, - худым длинноносым сальноволосым уродом.

Тогда, еще давно, они смеялись над профессором Флитвиком, говорили: «Филин», говорили: «Подставьте ему скамеечку». Он так забавно взмахивал крошечными руками, пародия на дирижера, Маленький Мук.

Они смеялись над профессором Биннсом, говорили: «Не додох», говорили: «А почему вы такой прозрачный?».

Они смеялись над МакГонагалл, шептались: «Кошка драная», но в глаза говорить ничего не осмеливались.

Из ученических времен он вынес – будь строгим, и над тобой станут смеяться очень тихо.



Мышиный смех слышен из нор, когда он проходит коридорами, темными, унылыми каменными трубами, стуча подошвами ботинок сорокового размера. Эхо разносит его шаги, доносит до каждого угла, будит застоявшиеся там прелые шорохи и вздохи. Отголоски былого, костлявые призраки, преследуют его:

… Сопливус…

… я не хочу идти с ним в паре, дайте мне кого-нибудь другого, сэр!

… почему ты такой тощий и постоянно горбишься? Почему я не могу даже гордиться своим сыном?

В бездонную чашу унижений он складывает смешки девчонок, ярость отца, проделки Мародеров, жалостливые взгляды учителей, злобные – учеников. Белесые нити воспоминаний тянутся и тянутся из головы, заполняют думосбор, и если выпустить их наружу, они забьют подземелья, опутают Хогвартс, поймают замок в прочную сеть и удушат его.



Он дергается в этой паутине, распятый, и отовсюду торчат булавочные головки. Если когда-нибудь, мучимый болью, он рванется слишком сильно, Хогвартс треснет и упадет.

«Я верю в тебя, Северус».

Голубые глаза цвета неба, неба его детства, когда он умел мечтать.

Он верит ему, Альбус верит ему. Директор единственный, кто нуждается в нем.



А в жаркий июньский день Альбус собирает их и говорит: «Этой осенью к нам придет Гарри Поттер».

И в сентябре в Хогвартс приходят: встрепанные волосы, знаменитый шрам, наглость и высокомерие Джеймса в квадрате: тощий мальчишка, сразу же обзаведшийся друзьями.

«Мальчик так много перенес».

Северус знает, но он не в силах прекратить.

Это невозможно, невыносимо; пусть Поттера любят все: одноклассники, учителя, МакГонагалл, но почему еще и Альбус… У мальчишки есть всё, а он забирает себе даже долю, предназначенную не ему. Ядовитым тарантулом злость поселяется в груди.

Тараканы маршируют, и Северус давит их каблуком.



Сотни коричневых надкрыльев, прозрачных крыл лежат на полу в его темной комнате, сотни пустых, выдавленных телец – борьба, которая никому не видна.

«Я верю тебе, Северус».

Верьте мне, директор. Верьте мне.

Я сделаю все, что понадобится, только верьте мне.



На скале, продуваемый ветром, цветет шиповник, одинокий, никому не нужный. Никто не знает о том, как он умеет цвести, никто не видел розовых ртов, отверстых в безмолвном крике. Ветер, налетая порывами, бьет его и гнет ветки, отрывает и уносит прочь лепестки.

Но он все равно цветет.



Ducks hunt, ДМ/ЛМ, R
Написано для hevilla
Summary: запретные желания

Синее небо чашей раскинулось над ним.

Если скосить глаза, видно темную зелень сосен.

Облака словно клочья ваты – кучевые, многослойные, похожие на пирожные-безе.

«Что будет, если подняться выше них, папа?»

«Метла намокнет, и ты упадешь».

Вниз – летишь вниз - сквозь окна в белых облаках – сквозь синь – сквозь мимолетную зелень деревьев – ломая ветки – мир крутится – переворачивается в глазах – прямиком на грудь коричневой земли.

Земля-мулатка с кожей цвета какао примет тебя, примет навсегда, сожмет в своих объятьях, втянет внутрь, в глубокую утробу, выплюнув гранитную косточку – могильный камень.

* * *

Они прибыли сюда ночью; ночью, когда седой промозглый туман поднимался над темнеющей чашей озера, когда вода была серой, унылой и холодной: серой, как свинец, унылой, как жизнь маггла, и холодной, как десятки предков-Малфоев.

В камышах шевелились утки, не зная, что скоро заряд дроби оборвет чью-то жизнь, что куски металла готовы, поблескивают в дулах ружей, расцветут в пламени и грохоте, прорежут туннель в мягкой плоти. Скоро. Когда рассветет.

Руки у него тряслись – не из-за волнения, нет, из-за холода, ночного морозца, добравшегося до костей сквозь мантию-хамелеон, робу-хамелеон, штаны и хлопчатобумажные носки.

Когда небо на востоке начало светлеть, он обрадовался.

* * *

Глаз-рука. Глаз-рука.

Меткий глаз и верная рука.

Грохот выстрелов, сливающихся с отцовскими. Дать поправку на скорость. Упредить, бить на опережение.

Знает ли Поттер, что такое убивать? Видел ли Уизли, как кто-то умирает?

Влажный сливовый глаз стекленеет, становясь хрупким и ломким, как ледок на весенней лужице. «Хруп».

«Accio утка». Не действует на подранков.

Только на мертвых. Лишь на убитых.

* * *

Когда добыча собрана, наступает время отдыха. Солнце начинает пригревать, и озеро смотрит в небо невинно-голубым недоуменным глазом в окружении частых зеленых ресниц.

Драко лежит спиной в мягкой траве, подставив тело греющим лучам, бережно прикасающимся к каждому дюйму открытой кожи.

- Веснушки вылезут, – говорит отец.

Его глубокий голос соскальзывает сквозь барабанные перепонки прямиком в позвоночник, отзвуки бегут по дискам переливами, эхом достигают члена. Тот дергается, встает наполовину, и Драко переворачивается лицом в траву, упираясь тугим животом в землю.

На затылок ему ложится холодная рука, и его непроизвольно передергивает.

- Спать хочешь?

«С тобой».

- Сегодня встали рано.

* * *

Жужжит мохнатый золотисто-черный шмель, старательно копается лапками в цветке прямо перед носом Драко. Отец ходит, что-то делает.

От воды несет донным, илистым запахом, можно зайти, оставить дорожку в камышах, выйти на чистый плес, окунуться, проплыть, словно большая белая рыбина, вынырнуть с плеском. Драко так и слышит этот звук – музыку жаркого дня, бэкграунд палящего солнца и жужжания мух. Синее небо, бескрайняя голубая вода, прозрачная вблизи; мокрое тело. Вода капает с кончиков слипшихся потемневших волос… с кончика набухшего покрасневшего члена...

- Искупаемся?

- Не хочется.

* * *

Но как хочется, чтобы сильные руки стиснули его, прижали к широкой груди, приподняли. И тогда, охнув, обмякнуть в объятиях, превратившись в безвольную куклу.

Не выброженные соки бегут в молодом теле, как янтарная прозрачная жидкость – в весенней березе, готовясь выйти наружу клейким семенем. Одно движение. Два.

Нельзя.

Знает ли Поттер, что такое - иметь отца? Видел ли Уизли, как купается Люциус?

Бедра вжимаются в землю: нельзя, нельзя, нельзя. Табу. Запрет. Проклятие до седьмого колена.

Он – не простит. Станет презирать.

Смех: «Драко, водичка тепленькая. Не хочешь?»

«Н-нет».

«Хочу!!!»

* * *

Розовый язык ветчины на белом ломте хлеба. На только что нарезанных кружочках огурца проступили прозрачные капли.

Огурец плачет бесцветными нутряными слезами, хрустит на зубах, поедаемый в спешке, – с утра проголодались, из замка аппарировали, не завтракая.

- Полетели? – предлагает Люциус, надевая рюкзак, набитый дичью.

Назад они возвращаются на метлах – осмотреть владения, подышать свежим воздухом, насладиться полетом в бескрайнем и свободном воздушном океане, раскинувшемся куполом над зелеными лугами и густым дремучим лесом.

Ружья болтаются за спиной – можно было бить заклинаниями, но Люциус считает, что в жизни надо быть готовым ко всему. В том числе и к войне с магглами их же оружием.

Охота – благородная забава, в самый раз для хозяев жизни.

Глаз-рука. Пристрелка по живой дичи.



Они взлетают, как большие птицы, стремительные, легкие, направляются к Малфой Мэнор; две точки в синеве неба, крупная мишень, и где-то сверху, из-за облаков, выцеливает их невидимый глаз неведомого Охотника.



Око судьбы.



Свет и Тьма, ГП/ДМ, R
Summary: «Пусть рухнут в бездну Тьма и Свет,
Любовь - единственный обет,
Она - закон для тех, кто ей принадлежит» (с) «Финрод-Зонг»

Почему я теперь прячу руки в рукава, натягивая ткань до кончиков пальцев? Нищий мальчик, растянутые, бесформенные свитера. Я так презирал Уизли.

Только бедные, униженные и убогие прячут руки в рукавах, помни, Драко. Аристократам нечего стыдиться.

Я помню, отец. Я помню твои белые холеные руки, нежные, как топленое молоко, артикулирующие сдержанно и изящно. Две взлетающие птицы, два оберега, замыкающих меня в круг.

Вязка тянется, и ногти обкусаны до самой кожи: ты велел бы мне обмазать пальцы рвотным зельем, и видит Мерлин, я отдал бы все, чтобы услышать это от тебя сейчас, папа.



Мои руки предназначены для того, чтобы держать в них оружие, чтобы наставлять палочку, рисуя сложные узоры заклинаний, кончающихся всегда одинаково.

Авада Кедавра. Ultima ratio, последний аргумент.

Но теперь мне кажется, что они заклеймены и предназначены только для любви: чтобы ласкать ими спину Гарри, легкими движениями спускаясь вдоль позвоночника, когда он, устало дыша, падает на меня сверху; чтобы гладить подушечками пальцев его гладкие губы, сжимать бархатистые яички.

Я люблю впиваться руками в его ягодицы, такие крепкие, такие упругие, но ведь я был рожден не для этого.

Я родился мужчиной, но все давно забыли об этом, да и сам я забыл.



Тот липкий август - прошел год с тех пор, как началась война - ветер перебирал мои волосы хрустальными пальцами под стеклянным небом, когда мы вышли на свободу, и я вдохнул свежий воздух, вбирая его в отсыревшие, плесневеющие легкие, дышал и никак не мог надышаться. Гарри смотрел на меня, усмехаясь; недобрый был это смех, острый, как звериный оскал.

Тогда еще не пахло зверем, а может, запах был таким слабым, что лосьон после бритья его легко заглушал; но я впервые почуял дыхание зла.



Он вошел в камеру, неуловимый, стремительный, и каблуки цокали по полу неубирающимися когтями: постоял, приковывая меня к койке зеленым горящим взглядом, а потом сказал мягко:

- Вот мы и свиделись, Драко.

И «Драко» в его устах звучало так задушевно, пряча в бархате звуков стальные тросы металлоконструкций, что я вскочил бы и убежал, если б мог.

Здравствуй, Красная Шапочка, почему у тебя такие серые глаза?

Почему ты в тюрьме, моя Красная Шапочка? Где твоя бабуш… Темный Лорд?

Он мог позволить себе быть милосердным, он, победивший, умеющий убивать, пришедший за мной сейчас, чтобы взять себе то, что принадлежало ему по праву.

Он не был больше тем наивным мальчишкой, верящим в любовь, которого я оставил в Хогвартсе, уходя за отцом; между ним и тем юношей пролегли ржавые следы крови, несмываемые в холодной воде: так на ткани остаются пожелтевшие пятна, и чем белее она была, тем они заметней.



… но он был добрым ко мне. О да, безумно, невероятно добр, так что ни слово «бедный», ни слово «убогий» тут не подходили. Нет, это не про меня.

Добр до такой степени, что друзья считали это излишеством; напоминали ему, кто я, кем был и кем стал бы, если б победили не они.

Я бродил по его дому, - фарфоровая кукла с нарисованными синими глазами, – вдыхая сочащийся отовсюду едва уловимый запах зла.

О этот запах моего бывшего господина, кретина и идиота: тлен, разложение, гниль и прах. Гарри был молодым – но уже пах так же, и молекулы разлетались в воздухе стойким облаком.

Мне ль не знать этот дух - с каждым днем он становится всё острее. Никто этого не замечает, никто этого не чует, лишь я, только я. Он зреет у меня под боком, словно ядовитый фрукт, Новый Зверь, Повелитель мира. "Le Roi Est Mort, Vive Le Roi!"

Старый Волдеморт, глупый бедный Темный Том был игрушкой по сравнению с тем, что грядет. Ослепительный, дотла выжигающий Свет.

Им еще предстоит это понять, тем, кто называет меня шлюхой и смотрит сверху вниз, снисходительно и брезгливо. Мой отец - растение, моя мать - растение, мои друзья мертвы или стали растениями.

Но не мечтайте, это не месть.

Долгими зимними ночами я сижу на кровати и смотрю на постепенно рождающегося, словно луна из месяца, Лорда. Я могу задушить его подушкой во сне, могу подлить яд ему в кофе и спасти мир от нового властелина. Я могу спасти мир так легко.

Но я не сделаю этого, Гарри.



Потому что люблю тебя так, что готов отдать тебе мир.

Пусть не будет слов и песен, закатов и восходов, и пустота сгложет травы и росы, пустыни и города, луну и солнце, – но останешься ты.

Твои глаза стоят звезд, ты знаешь?



The end



Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni