Long drink

АВТОР: Мэвис Клер
БЕТА: Мерри

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Сириус, Гермиона
РЕЙТИНГ: R
КАТЕГОРИЯ: het-slash
ЖАНР: romance

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: пьянству-бой.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: AU


ОТКАЗ: все – многодетной мамаше Роулинг.




Часть 1. Кальвадос

В жизни Сириуса Блэка было немало тяжелых дней. Да что там дней! Недель, месяцев и лет. Почти треть жизни (ну, на текущий момент – почти треть), проведенная в Азкабане, еще два года в бегах, а потом шесть месяцев в идиотской прострации за Завесой – проще посчитать, когда он был счастлив и спокоен, чем перебирать в памяти четки, на которые нанизаны невезение и недоверие, обида и предательство.

Сириус Блэк не думал об этом. Не вспоминал специально, но иногда что-нибудь да всплывало на поверхность из надежно запертого запасника в самом далеком уголке мозга. И обычно это что-то оказывалось именно тем, что не тонет.

Но Сириус Блэк – вполне удачливый аврор, достаточно сильный анимаг и вообще мужчина в самом расцвете сил – знал, как бороться с такими плюшками судьбы.

Способ борьбы был один, и достаточно примитивный, правда, радовало изобилие средств. Когда кто-либо в первый раз попадал в дом на Гриммаульд-плейс, он вполне мог подумать, что промахнулся в Каминной сети и чудом влетел в какой-нибудь дорогущий маггловский бар.

Давно отремонтированный дом радовал глаз вошедшего бесконечными хромированными стеллажами, на которых, как гвардейцы в почетном карауле, застыли бутылки. Сотни бутылок. Может, даже тысяча. Почти пустые, полные и не очень, разнообразнейших форм и расцветок. С богатейшим содержимым. Всё, всё, что могли произвести довольно изобретательные по этой части магглы – отдадим им должное, сливочное пиво и огневиски потерпели сокрушительное поражение в этом соревновании, но и силы были слишком неравны – так вот, вся эта роскошь была Сириусом любовно собрана, тщательно охраняема (особенно от набегов младшего поколения семейства Уизли) и с удовольствием и знанием дела потребляема.

Впрочем, в своем собирательстве Сириус придерживался определенных принципов: в доме не было ни одной бутылки вина – потому что Сириус его не любил. Вообще – его коллекция состояла исключительно из напитков сорокаградусной крепости. Ему просто становилось плохо при употреблении чего-либо более легкого. Он сделал лишь одну уступку: более-менее крепким ликерам и вермутам – как компонентам для коктейлей.



…Молли Уизли долго ворчала, что в приличном-то доме дамам можно подать и маггловское шампанское, или пиво, омерзительное сливочное пиво, при одной мысли о котором Блэка передергивало. Когда Моллино ненавязчивое, но въедливое нытье достигло апогея, Сириус её совратил. О, воспоминание об этом вечере явно не входило в серию “то, что не тонет”.

Это была пятница в мае. Чудном месяце, созданном для соблазнений.

Молли явилась на Гриммаульд-плейс задолго до прихода домой Сириуса. Позже должен был появиться и Артур, и остальные – особенно из Хогвартса – обещали подтянуться. Поэтому в обычно чистой и пустой сириусовской кухне царил бедлам, стол был засыпан мукой, посуда сновала туда-сюда, а раскрасневшаяся миссис Уизли только успевала командовать.

Сириусу хватило одного беглого взгляда, чтобы понять, что шалость получится на славу. Прислушиваясь к грохоту, доносящемуся снизу, он быстро скинул надоевшую за день мантию, натянул старые джинсы и любимую футболку и босиком, бесшумно, как индеец, отправился реализовывать свой коварный план.

…И очень вовремя: в духовке поспевал пирог, и Молли добросовестно караулила у плиты, изнывая от жары и недоверия к новой книге “Лучшие кулинарные чары”. Не так-то часто у них получалось собираться всем вместе, теперь, в благополучные дни, когда можно было не бояться и не ждать горьких известий, когда вечера можно было посвящать не обсуждению стратегических планов, а простой болтовне и подтруниваниям, когда нет такого противного, липкого, обессиливающего чувства беспомощности, и кажется, что ты не солидная мать семейства, а веселая семикурсница. Молли мечтала о таких – мирных – вечерах несколько последних лет, но когда, наконец, их время пришло, обнаружилось, что беды и тревоги гораздо легче сплачивают людей, чем беззаботное веселье. Все почти всегда оказывались заняты, и чтобы собрать их вот так – только старших, без детей, хотя они давно уже не дети, – требовались её немалые организаторские способности.

Она приоткрыла духовку – обжигающий воздух румянил щеки, а ароматы пирога с почками дразнили обоняние. Но, Мерлин, как же жарко! Она расстегнула еще две пуговицы на блузке…

– Хочешь сока, Молли? – спросил веселый голос, и перед её глазами возник стакан – запотевший стакан с желтой жидкостью, в которой искушающе позвякивали кубики льда.

– Это что такое, Сириус?

– Да сок, я же говорю, – и Сириус продемонстрировал ей обыкновенный маггловский пакет с соком. – Я бы мог сделать свежевыжатый, но мне лениво, честно говоря. А этот уже холодный. Пей, он вкусный.

– Устал? – спросила Молли, отпивая чуть горчащий, восхитительно ледяной напиток.

– Немного. Хотя сегодня был суперслучай, – Сириус работал в отделе лицензирования анимагов и, кроме этого, чтобы “не потерять практику”, как он выражался, пытался с переменным успехом обучать новые поколения авроров маггловским боевым искусствам.

– Этим совмещением и объяснялся следующий вопрос Молли:

– Где суперслучай?

– Да в Министерстве. Один шотландец пришел за лицензией. Я чуть не умер со страху. Когда он перекинулся. Надо было сначала, конечно, документы посмотреть, но я зевнул.

– И что? – спросила Молли, допивая сок.

– Сначала я его потерял – и испугался. Ну вот так, сразу – был человек – и нет. А потом увидел его анимагическую форму, и чуть не умер во второй раз – со смеху.

– И кем же он стал? – Молли отвела упавшую на лоб прядь. Сириусовский сок был великолепен: освежающий, с чуть ощутимой горчинкой, только уж очень быстро он закончился.

– Еще сока, Молли? – почти пропел Сириус, и из-за его спины выплыл следующий стакан. – Только этот ананасовый.

Миссис Уизли выпила и ананасовый, конечно – более приторный, но тоже холодный. Весьма кстати. Сириус так заботлив…

– Так что с анимагом?

– Ах, да. Он превратился в улитку. И постарался максимально быстро заползти под стол, чтобы я его не раздавил.

Молли хихикнула.

– В улитку? Почему именно так?

– Как он мне потом объяснил – так удобней прятаться от кредиторов. И я подумал: действительно, неплохо. Попробуй теперь вот это, Молли.

Блэк, прислонившись к чудом не испачканному мукой углу стола, протянул ей еще один стакан. На этот раз апельсиновый сок оказался неожиданно прозрачным, а вкусом напоминал конфеты из “Сладкого королевства”

Теперь Молли тянула напиток медленно – под одобряющим взглядом Блэка. Точно, как в Хогсмиде, когда Артур только начинал за ней ухаживать и был готов потратить все свои скудные финансы на тянучки и леденцы, которые она обожала.

Это воспоминание так растрогало её, что она готова была заплакать, но мысль о пироге вернула её в настоящее.

– Да он готов, Молли. Вынимай.

– Сейчас, – странно, но эта привычная готовка сегодня сильно утомила её.



Спустя еще полчаса и еще один стакан всё было кончено. Молли Уизли мирно спала на кухне, обмякнув на табуретке и положив голову на подоконник. Сириус улыбался, прикидывая, оставить ли её здесь или все-таки переместить на диван в гостиную. Он нагло (никто же не видит!) отщипнул кусочек пирога (божественно, как всегда!) и решил, что Молли диван заслужила. К тому же – это он знал по собственному опыту – долгий сон в такой позе приведет к тому, что потом будет болеть не только голова, но и шея.

Когда появился Артур, а из камина с интервалом в несколько минут вывалились Снейп и Люпин, когда пришла Тонкс, Молли даже не пошевелилась.

Они доели уже изрядно пощипанный Сириусом пирог, продегустировали новый экземпляр из его коллекции – в то время Сириус увлекался текилой, и Гарри с Роном прислали ему несколько бутылок – в Мексике шли отборочные матчи очередного чемпионата мира по квиддичу. Сириус хотел показать остальным, как надо пить текилу по-аризонски, используя Тонкс в качестве ассистентки.

– Целуешь, – он осторожно провел языком по шее кузины, Тонкс хихикнула, – насыпаешь чуть-чуть соли… открой рот, Тонкс, не бойся, ну не Артуре же мне показывать! Ты у нас одна девушка в компании, так что пожертвуй собой ради искусства…

– Что-то мне подсказывает, Блэк, что это не искусство, а алкоголизм, – съязвил Снейп, тем не менее внимательно наблюдая за процессом.

– Может быть, может быть, – согласился Сириус, протягивая Тонкс кусочек лимона. – Держи его губами. А вы учитесь, дилетанты. Говорят, это сильно скрашивает сексуальную жизнь.

Зря он это сказал, потому что Люпин совершенно неприлично хрюкнул, Снейп негодующе захлебнулся воздухом, а Артур, булькая, повалился на Молли, в ногах которой сидел. Тонкс выплюнула лимон, который сжимала губами с видом пай-девочки и расхохоталась.

И было отчего: картина, которую представили все, была весела и непристойна: никто и не подумал о чете Уизли, а вот два хогвартских профессора, потребляющие ацтекский алкоголь таким экзотическим способом – да, эта сценка могла завести любого.

– Попробуйте-попробуйте, – приглашающе сказал Сириус, стараясь не смотреть на Снейпа. – Заберете эту бутылку с собой и повеселитесь. А то в подземельях-то холодно, наверное.

Тонкс снова замерла с лимоном, Сириус налил себе текилы и потянулся к ней. Слизнул соль с нежной кожи, одним махом проглотил водку и аккуратно прижавшись к губам кузины, забрал у неё лимон.

– О, Мерлин! – возмутился Снейп. – Это же так…

– Неприлично? Соблазнительно? Вкусно? – подначил его Люпин.

– Я тебе потом скажу, Рем!

– Ну, Северус, попробовать-то можно?

– Знаешь, Блэк, ты плохо влияешь на Ремуса. После визитов к тебе в его распаленном алкоголем мозгу появляются отвратительные идеи.

– Отвратительные? Что-то я не слышал никаких возражений, когда…

Тонкс, Артур и Сириус, давясь смехом, сбежали на кухню, малодушно бросив спящую Молли в эпицентре этой почти семейной разборки.

Миссис Уизли проснулась только утром следующего дня; Артуру пришлось заночевать на Гриммаульд-Плейс. Они с Сириусом прекрасно провели остаток вечера за шахматами. Снейп и Люпин достаточно рано отправились обратно, причем зельевар все-таки забрал бутылку, а оборотень, подмигнув Блэку, утащил с кухни пару лимонов.

– Потом расскажете, как оно прошло, – успел крикнуть в камин Сириус.



Так вот, Молли появилась на кухне, где хозяин дома поглощал кофе.

– Что это было, Сириус Блэк? – стараясь говорить строго, спросила она.

– Я просто пытался тебе доказать, что в мире есть вещи получше сливочного пива и кислятины, которая стоит бешеных денег, и от которой потом болит голова. Это коктейли, Молли. Тебе же понравилось?

– Ты хочешь сказать…

– Ну да, в каждом стакане был сок, смешанный с разными… другими напитками. Если ты скажешь, какой тебе больше всего понравился, я буду готовить его тебе каждый раз.

– Третий, – улыбнулась Молли.

– Spring Time? Водка-сок-Куантро? Co вкусом леденца? Я так и подумал. Ладно, пополним запасы ликера.

– Это дорого, Сириус?

– Переживу, – отмахнулся Блэк.

Вот уже второй год он встречает Молли этим коктейлем, и ей не надоедает. Они переименовали его в “Сладкое королевство”, и миссис Уизли, довольно улыбаясь, выпивает за вечер пару-тройку стаканов, с нежностью поглядывая на Артура.

Но как же быстро прокрутилась в голове эта сценка с Молли… И мы возвращаемся к тому, что есть здесь и сейчас, Сириус Блэк. Через пару дней начнутся тренировки у авроров, и времени на паранойю почти не останется. И это хорошо. А сегодня придется полечиться – потому что ночью ему опять приснился Азкабан.

Кошмары Сириуса четко организованы и даже классифицированы. Когда он просыпается от собственного крика – это Годрикова Лощина. Когда в слезах – Азкабан. Но нет ничего хуже снов о Завесе – ему кажется, что после очередного такого сна он не проснется вообще. Это происходит раз пять-шесть в месяц, без каких-либо внешних причин, просто закрываешь глаза и проваливаешься… туда. Там под ногами хрустят стекла разбитых очков Джеймса, или бьется в истерике Барти Крауч в соседней камере, или нет ничего. Вообще ничего. Пустота – она страшнее всего, она заполняет тебя изнутри, и ты превращаешься в оболочку, наполненную равнодушным вакуумом. Азкабан – это детский лепет по сравнению с Завесой…

Так. Что мы пьем сегодня? Что-нибудь осеннее, но не грустное… такое сентябрьское. О!

Сириус тянется за узкой вытянутой бутылкой. Кальвадос. Точно.

Сделать коктейль? “Надежды ангела”? Или “Розы Джеки”?

Магглы придумывают очень смешные названия для смешиваемых напитков. Такие, что даже отбивают охоту это готовить и пить. Хотя сами рецепты неплохи, конечно. Нет. Сегодня будет чистый кальвадос. Даже безо льда. Чтобы от согретого в ладонях бокала пахло яблоками – томными зрелыми августовско-сентябрьскими яблоками, которые ждут своего часа на ветках, или скользят по траве, и кожура лопается, и капля сока стыдливо выползает из трещины. А потом они отлеживаются, пропитываясь солнцем, дозревая, ждут своего часа.

Яблоки. Авалон – яблочный остров. Он устроит себе Авалон сегодня.

Сириус вытягивается в кресле перед камином. Сегодня никто не придет, и дом будет пуст и спокоен – и от этой пустоты и этого покоя тоже можно сойти с ума.

Он зажмуривается и отпивает глоток. Янтарный напиток действительно пахнет яблоками и чуть-чуть дубом – от дубовых бочек, где годами томят яблочный сидр, доводя его до совершенства. Совершенство сейчас плещется в его бокале, глоток совершенства растекается внутри, согревая и обнадеживая.

...Полбутылки как не бывало. Он не то чтобы пьян, он растворен в терпком послевкусии кальвадоса, его просто нет сейчас здесь – он в чудной провинции Пэи Д’Ож, откуда Хагрид и присылает ему это французское сокровище.

Кстати, о Хагриде… Почему-то связь? сожительство? – он не знает, как назвать... оба слова ему не нравятся, и Сириус катает на языке следующее – о, да! союз Снейпа и Люпина вызвал у него только кратковременный приступ бешенства. Он просто научился радоваться за Рема, и – в конце концов – привык к Снейпу. А куда деваться?

Но Хагрид, так легко бросивший Хогвартс ради прекрасных (на его, хагридовский, взгляд) глаз мадам Максим, перебравшийся во Францию. Это было потрясение, если честно. Да, в Хогвартсе больше нет Дамблдора, но все хагридовские зверушки – гиппогрифы, драконы и прочее? Наверное, ему было плохо одному. Одному всегда плохо – как Сириусу сейчас. Гарри, Рон и еще пара ребят из сборной снимают дом на четверых. Конечно, крестник появляется у него часто, но рядом с ним Сириус все чаще ощущает себя развалиной. Антиквариатом, который он случайно забыл выбросить, приводя в порядок дом. Вот только можно ли выбросить себя?

Сириус отхлебывает еще. Яблоки-яблоки-яблоки… Их много. Яблоки никогда не бывают одни. Яблокам везет.



Вообще-то, грех жаловаться, Сириус Блэк. Ты – жив. Сколько раз ты мог погибнуть за эти годы? Сойти с ума в Азкабане? Остаться за Завесой навсегда? Война окончена, да, победу оплатили с лихвой – Альбуса больше нет с ними, но дети живы, и друзья – живы, и вообще…

Все просто замечательно. И не хрена сглатывать слезы, чувствуя, как они смешиваются с кальвадосом.

Шорох в камине ненадолго отрезвляет его. Если это Гарри, то совсем не хочется предстать перед крестником слезливо-сопливым алкоголиком. Сириус проводит ладонью по лицу, стирая гримасу. А когда он открывает глаза… черт, лучше бы это был Гарри!

– Добрый вечер, Сириус, – вежливо произносит Гермиона Грейнджер и, наклонив голову, с любопытством смотрит на него.

Они не виделись около года, наверное. Гермиона стала редко бывать на их сборищах – она учится сразу в двух заведениях – каком-то маггловском и Высшей Школе при Министерстве, к тому же они с Роном расстались, и, судя по всему, девочка щадит чувства своей несостоявшейся свекрови – Молли всякий раз душераздирающе вздыхает, когда встречает Гермиону.

Вопрос в том, что ей надо? От Сириуса?

– Добрый-добрый, Гермиона. Чем обязан?

– Я знала, что ты дома. Извини, что я так вторгаюсь, но мне показалось, это лучше сказать лично, чем посылать сову.

Что-то как-то невнятно. Мисс Грейнджер, которая не может складно объяснить причину своего визита? Сириус вспоминает о гостеприимстве и пододвигает второе кресло поближе.

– Акцио… – второй бокал с кальвадосом протянут Гермионе.

– Если ты не хочешь это, я могу сделать…

– Я не пью, Сириус, ты уже забыл, наверное.

– Нет, просто подумал, что за год могло что-то измениться.

– Ничего, кроме того, что я экстерном заканчиваю Высшую Школу.

– О! Молодец! – Сириус салютует ей бокалом и отпивает глоток.

– Сириус, ты мог бы не пить… пока?

Он отставляет бокал. Вечер становится все интереснее.

– Дело в том, что я заканчиваю Школу… да… и…

Она опускает голову так, что челка падает ей на лицо, и он видит только ровный пробор в слегка волнистых темно-каштановых волосах. Что, черт возьми, здесь происходит?

Наконец, Гермиона решается:

– Ты нужен мне, Сириус. Очень нужен.

О-па! Сириус Блэк, ты, оказывается, кому-то нужен, старый идиот. Да не кому-то, а умнице и весьма привлекательной девушке. То есть… год без Рона… она… Это невозможно. Но она же сама сказала это – только что. Те слова, которые он не слышал Мерлин знает сколько лет.

Он начинает медленно подниматься из кресла, но наталкивается на удивленный взгляд карих глаз, которые, вероятно, читают в его лице как в открытой книге. И не понимают прочитанного.

– Это для моего магистерского исследования, Сириус. Анализ магической природы Завесы.

То, что не до конца выбрался из кресла – это хорошо. Есть куда упасть.

– Я хочу, чтобы ты разрешил мне… посмотреть твою память, Сириус.

Твою мать!

Придурок. Алкаш. Размазня. Сексуально озабоченный кретин. Ладно, все эти нежные слова ты озвучишь позже.

– Это невозможно, Гермиона.

– Но почему?

– Я ничего не помню о Завесе.

Незачем ей знать о выворачивающих тебя наизнанку снах.

– Может быть, ты не в курсе, Сириус, но я еще учусь на факультете психологии. И немного знакома со свойствами человеческой памяти. Это только тебе кажется, что ты не помнишь, а на самом деле с тобой бы легко справился даже не психиатр и не психолог, а элементарный психоаналитик. Ты что-то помнишь, это точно…

– Тебе-то что известно об этом? Мисс всезнайка…

Сириус, не уподобляйся малолетним остолопам. То, что ты на пару мгновений расслабился и пропустил этот идиотский удар, – не повод для того, чтобы обижать девочку. Не обижать. Но в память – ни-за-что.

– Сириус, если ты боишься, что я узнаю… что-нибудь не то… Минерва может дать мне Омут Памяти. Ты уберешь все, что кажется тебе слишком личным, и я смогу спокойно…

Слишком личным! У сорокалетнего мужчины, не очень-то обременявшего себя моралью в определенные периоды жизни, этого “слишком” – не на Омут даже, а на Марианскую впадину.

– Извини, Гермиона. Нет.

– Пожалуйста, Сириус, – она дотрагивается до его руки, обхватывает кисть так, что её большой палец щекочет ладонь и заглядывает ему в лицо.

Еще один удар. Ниже пояса. Во всех смыслах.

Сириус закрывает глаза. Он не может знать, что иногда это выглядит страшно: мгновенно пропадающая теплая синева меняет его лицо до неузнаваемости, превращая в подобие безжизненной гипсовой маски. Но такая трансформация не удивляет Гермиону, она просто качает головой и – хорошо, что Блэк этого не видит – смотрит на него с жалостью. И с решимостью.

Когда она отпускает его руку, и он, собравшись, открывает глаза, она уже стоит у камина. На самом деле, если бы сейчас в камине горел огонь, было бы просто прекрасно. Сириус легко представляет, как тени и отсветы яркого пламени переливаются на её длинных распущенных волосах, добавляя чуть-чуть искристой рыжины каштановым прядям. Не агрессивной яркости Уизли, а мягкого полутона. Соблазнительного полутона. Чтобы можно было провести рукой и намотать на палец одну прядку, а потом осторожно вытянуть его и смотреть, как медленно расправляется локон-спиралька, возвращаясь в привычное своё состояние.

Черт. Это уже не эротика. Это – порнография какая-то. Ты совсем дошел, Сириус, готов броситься на первую же девушку, которая что-то ляпнула, не подумав даже, как ты можешь истолковать её слова.

Наверное, его взгляд слишком красноречив, потому что Гермиона Грейнджер никак не может отвести глаз от его лица и непроизвольно облизывает губы.

Потом шепчет что-то неразборчиво и шагает в камин.

Черт. Зачем она это сделала?

Только сейчас он замечает, что, вставая, опрокинул стоявшую у кресла бутылку, и лужица кальвадоса подобралась к его босым ногам. Яблочно-алкогольный аромат дурманит голову настолько, что у него нет сил подняться в спальню. Он поспит в кресле. Пусть завтра он будет проклинать себя, пытаясь размять затекшую шею (сорок лет, Сириус, что ты хочешь?), но в кресле ему не приснится Азкабан или что похуже. Он опять вытягивается, а рука сама ползет к молнии на джинсах. Давай, Сириус, полюби себя сам – раз никто тебя не любит. Тебе же не привыкать. И ты давно перестал этого стыдиться – всё лучше, чем бороться с эрекцией полночи.

Только не надо представлять себе девочек. Хорошо? Пусть это будут прекрасные зрелые дамы с совершенными формами, а не эти худышки, у которых грудь настолько мала, что легко уместится в твоей ладони, и плоский твердый живот, и почти мальчишеские узкие бедра, а талия из-за этих бедер никак не оформится до конца – это просто плавный, почти неощутимый пальцами изгиб, зато кожа у них… она везде сладкая и пахнет яблоками и юностью, и эта ямочка, сзади, под затылком, если аккуратно отвести рукой тяжелые пряди и скользнуть по ложбинке языком, а потом прижаться губами и…

Завтра ты будешь презирать себя за это, старый похотливый козел… Но как же это хорошо, господи-ты-боже-мой, как же это хорошо…



Как ни странно, он замечательно выспался в кресле, хотя сон оказался все-таки необычным: бесконечное розовое марево уходящих в обозримую перспективу цветущих яблоневых деревьев, вся дорога к Хогсмиду усыпана опавшими лепестками, а ветер приносит всё новые, и он стоит посреди этого яблочного рая в собачьем своем обличье, и узкая рука чешет его за ухом.

Он не будет даже думать, чья это была ладонь. Хотя все равно: спасибо милосердному подсознанию, могло быть и хуже, учитывая, с какими мыслями он засыпал.



Шел бы ты на зарядку, Сириус, потому что ты не хочешь, чтобы ретивые второкурсники-авроры послезавтра на первом же спарринге отомстили тебе за все свои прошлогодние унижения, причиной коих была исключительно вопиющая дисгармония между их возможностями и желаниями. Сириус хмыкает, натягивая кроссовки: неужели он тоже был таким же? Два-три выученных приема, пара дорожек шагов – и ты уже герой, готовый своротить горы? Первые несколько месяцев в Школе – да, однозначно. Пока не познакомился кое с кем на Диагон-аллее. Вот тогда началась настоящая учеба. Он никогда не был настолько зол на себя, как в те три года, когда учился у мастера Ло Тьена.

Он прячет волосы под футболку и выходит из дома. Бегом, до сквера, где деревья уже несколько лет хранят отметины от его кроссовок – покореженная кора на месте наносимых точно в одно и то же место ударов. Пока он еще держит форму – следы не спускаются вниз по стволам, и не становятся, хвала Мерлину, ступенями его постепенной деградации.

Сириус не считает это свое умение главным в жизни. Просто, когда в восемнадцать лет он осознал, сколько счастья может доставить такое познание собственных возможностей, такое ощущение власти над собственным телом – он подсел на кун-фу, маггловское кун-фу, как на наркотик. Самыми страшными для его тела оказались двенадцать лет в Азкабане, самым болезненным – весь последовавший за побегом год. Каждая клеточка протестовала против насилия, мышцы, казалось, скручивались винтом от боли. Он плакал, и презирал собственную слабость, и продолжал тренироваться, возвращая себе прежнюю гибкость и ловкость. Кое-что ему так и не удалось восстановить, веселые трюки со шпагатами в прыжке остались в благословенном дотюремном прошлом, но и сейчас он легко может уложить парочку рьяных студентов. Особенно если кто-нибудь вызовется добровольно, а не будет обреченно брести в центр зала, услышав свою фамилию.

В гостиной по-прежнему пахнет кальвадосом; лужица превратилась в коричневое пятно на паркете – но с этим он разберется вечером, а сейчас еще успеет свести счеты с яблоками. Сириус вздыхает, идет к полке, где хранится кальвадос и вынимает три оставшиеся бутылки. Вздыхает еще жалобнее и достает четвертую, последнюю, плоскую неприметную фляжку, которая стоит, на самом-то деле, половину его министерской зарплаты.

В конце концов, когда-нибудь он будет зарабатывать побольше и закажет Хагриду новую партию. Когда-нибудь, да.

Кальвадос льется в раковину, это варварство, конечно, но другого способа избавиться от наваждения он придумать не может. Кальвадос отравлен Гермионой, сладким яблочным искушением – и ему действительно становится легче, когда пустые бутылки скорбно выстраиваются на кухне. …Если Сириус думает, что с ликвидацией кальвадоса проблема будет решена, он глубоко заблуждается.

Потому что через день к нему в гости приходит Гарри. Поттер-младший никогда, вероятно, не научится пользоваться камином аккуратно: грохот и сажа – его постоянные спутники.

– Привет, Сириус! – Гарри достает из пакета, который прижимает к груди, бутылку в деревянном ящике.

– Черт, Гарри, ты с ума сошел! Это же “Гордон и Макфайл Гленроз”! Шестьдесят первого года!

– Можешь считать это взяткой, Сириус, – смеется Поттер.

– Я запрещаю тебе так транжирить деньги, ненормальный.

Но Сириус уже тянет пробку… о… ячмень, орехи и что-то цветочное, похожее на фиалки… нет столь распространенного у шотландского виски торфяного привкуса. Чудо. Фантастика. Взятка. Взятка – за что?

Он вопросительно смотрит на крестника.

А тот произносит только одно слово:

– Гермиона.

– Нет, – Сириус закрывает бутылку и отставляет её в сторону. – Нет, Гарри, это невозможно.

– Почему ты не можешь ей помочь?

– Ты хочешь со мной поссориться? Забирай эту роскошь и счастливо. Только, ради всего святого, не пейте это залпом.

– Хорошо, Сириус, – легко отступает Гарри, – я просто прошу тебя еще раз подумать. Ей действительно необходимо… все-все, я больше не буду. Но ты хоть виски попробуй, а?

– Чего тут пробовать, – ворчит Сириус, успокаиваясь. – “Гордон и Макфайл” – это тебе, братец, не Red Label. Это – мастер-класс, Гарри.

Вечер все-таки оказывается весьма приятным.

А через день сова приносит письмо от Минервы Мак-Гоннагал.

Резюме: Сириус Блэк – идиот, если из-за своих личных тараканов мешает девочке с блеском выступить на научном поприще. Он может забрать Омут в любое время. Минерва может передать Омут с Люпином, если Блэк не собирается в Хогвартс. Бесстыдно так портить жизнь Минервиной любимице. Недостойно гриффиндорца, а она хочет им гордиться.



Но и это еще не все: за письмом следует явление Ремуса. Без Омута Памяти – и на том спасибо. Сириус уже понимает, кому он обязан такой бешеной популярностью. Если бы энергию этой девицы использовать в мирных целях…

– Я не позволю Гермионе Грейнджер копаться в моих мозгах! – орет Блэк, не дожидаясь, пока Ремус откроет рот, чтобы сказать “привет!”

– Э-э-э… да, конечно, Бродяга, – рассеянно отвечает Люпин. – Но почему?

Хорошо. Он объяснит это Рему – раз и навсегда. Чтобы тот донес до остальных, особенно до одной наглой…

– Я, конечно, в чем-то собака, Ремус. Но, видишь ли, я – не собака Павлова. И не собираюсь ей становиться. Если у меня и остались какие-то воспоминания о Завесе, то они загнаны настолько глубоко, что кое-кому придется вытащить на поверхность тонны дерьма, которыми забита моя голова.

– А Омут?

– Вы меня с ума сведете этим Омутом! Я был там полгода, всего полгода, понимаешь? Я должен вытащить из себя все, что запомнил за остальные сорок лет? Как ты себе это представляешь, Ремус?

– Слушай, она – взрослая и разумная девушка. Её не интересуют твои похождения и твои секреты…

– Там есть то, что мне стыдно показать и тебе, не то, что девушке, какой бы выдающейся она ни была. И потом…

– Что – потом? – мгновенно настораживается Ремус.

Черт бы побрал эту его повышенную чувствительность оборотня! Он всегда так реагировал – на малейшее изменение голоса, на полужест и полувзгляд. Моментально и остро.

Давай, скажи ему, как ты представлял себе мисс Грейнджер!

– Она же… ну, подруга Гарри. Она мне – почти как дочь.

– У Гермионы – прекрасные родители, и она не нуждается в твоей опеке, Сириус. Она – не Рон и не Гарри. Девушки вообще взрослеют быстрее мальчиков, а уж Гермиона… – Ремус прерывается и внимательно смотрит на него, – ты же не это хотел сказать, Сириус, ведь так?

– Я хотел только сказать, что не собираюсь...

– Понятно, – вздыхает Люпин. – Прости, мне пора возвращаться. Но мы еще поговорим об этом, когда ты сможешь воспринимать мои слова спокойнее.

Сириус трясущимися руками наливает себе виски. Не дом, а проходной двор. Может, заблокировать камин?

Он наслаждается детской мечтой о закрытом камине весь следующий день. Пока вечером в окно не стучится черный снейповский ворон. С запиской, естественно.

Резюме: такого придурка надо поискать, мисс Грейнджер – надежда всей магической науки, но пока на пути прогресса лежат такие бревна, как Сириус Блэк, надежда будет угасать. Если Сириус не понимает, что Арку из Министерства никто не убрал и убрать не может, и мало ли что еще когда-нибудь случится, а идиотов вроде Люпина, Гарри, Снейпа и Тонкс, вытащивших Сириуса оттуда, больше не найти… И нет Дамблдора, разработавшего схему спасения. А если ему наплевать на светлую память Альбуса…

Черт бы побрал этого изворотливого слизеринского ублюдка!

Безжалостная и холодная записка Снейпа оказывается последней каплей. Оказывается, Сириус вполне может подчиниться логическим доводам.

Он отправляет сову Гермионе, идет на кухню и долго смотрит в раковину.

За каким ... он вылил кальвадос?



Ответ Гермионы оказался скорым, вежливым и… совсем не таким, как он рассчитывал.

Сейчас это невозможно, Сириус. Лекции в двух университетах. Она освободится через пару недель и тогда сможет заняться им.

Заняться! Как будто он – тушка, приготовленная для препарирования! Какого черта все выкручивали ему руки и ломали через колено – чтобы он получил вежливое “не сейчас”? Вот возьмет и передумает. Всем назло. И не переживет второго штурма.

…но точные сроки можно обсудить на вечеринке, куда она тоже, кстати, приглашена.

Ну да, конечно! Чтоб им гореть синим… нет, не синим – голубым пламенем, этой парочке идиотов. Он им устроит вечеринку… Сириус скользит взглядом по стеллажам с бутылками и смеется. Это будет так… концептуально. Сами напросились.

Рем начал напрашиваться еще в августе. Затащил его к Розмерте в Хогсмиде, от волнения чуть было не угостил Сириуса сливочным пивом, но вовремя спохватился и заказал ему воды. И замолчал.

– Я очень люблю простую воду, – не выдержал Сириус спустя десять минут. – Я – фанат простой воды, надеюсь только, что Розмерта не носит её в ведре из озера. И если ты начнешь говорить прямо сейчас, Ремус, я, так и быть, прощу тебе это роскошное угощение.

Ну, слава Мерлину, он хотя бы улыбнулся.

– Что-то не так со Снейпом? – осторожно уточнил Сириус. После Последней-битвы-той-войны зельевара, можно сказать, собирали по частям. Самое страшное во всей этой истории было то, что пострадал Северус не от Пожирателей, и не от Вольдеморта – это было хотя бы оправдано, но от окончательно обезумевшего Хмури. Сириус не любил Снейпа, но, честное слово, готов был свернуть старому аврору шею, глядя на распластанного у его ног извечного своего школьного врага. Каков бы ни был Снейп, он не заслужил такого.

Хмури теперь в Святом Мунго, а Северус… только Люпин может знать, какую цену Снейп платит за то, чтобы оставаться прежним. И Ремус платит вместе с ним. И Сириус платит – по счетам той бесконечной войны.

Всё их поколение – инвалиды. Все. Или – покойники, или – инвалиды. Перекореженные судьбы, переломанные тела, изуродованные души. По ним протопталось целое стадо драконов, загадив все, что можно. Только Люпин и Снейп смогли вытащить друг друга из дерьма, да Сириус, как маггловский барон Мюнхгаузен, все тянет себя за волосы из болота. Тянет-потянет, а вытянуть…

Ремус смотрит на Бродягу – его взгляд сейчас бессмыслен, как вода в стакане перед ним. И так же прозрачен. Но Рем хорошо знает Сириуса, и знает, как его отвлечь. И плевать на неловкость.

– Нет, сейчас с Северусом всё в порядке. Просто я хочу, чтобы ты помог мне устроить сюрприз для него.

– Сюрприз? – переспрашивает Сириус.

– Ну, в октябре будет три года с тех пор, как мы… э-э-э… вместе. И еще одна дата, надвигается, кстати.

– Три года? Ты живешь с этим сокровищем уже три года, Рем? Черт, как летит время.

– Ты сильно удивишься, если я скажу тебе, что в этом году исполняется тридцать лет с того дня, как мы поступили в Хогвартс?

– Сколько? Тридцать? – Сириус залпом проглатывает воду и машинально лезет в карман мантии. Где там она, моя плоская красавица? Фляжечка-помощница. Эту цифру надо запить – и чем скорее, тем лучше.

– Вот я и подумал…

– Рем, я согласен на все, я устрою тебе лучшую вечеринку в твоей жизни. Если ты забудешь словосочетание “тридцать лет назад”. Три года со Снейпом? Это замечательно, прекрасная, почти круглая, такая вполне магическая дата… Не будем портить число три отвратительным нулем, договорились?

– Ну, кто-нибудь все равно об этом вспомнит.

– Ремус, это будешь не ты. И не Снейп. Пожалуйста. – Сириус отхлебывает из фляжки еще и протягивает её Люпину. – Хочешь?

– Я же мало пью, Сириус. И у меня есть это, – оборотень кивает на нетронутую бутылку пива.

– Кто мало пьет? Где моя текила, можно полюбопытствовать? Вы увели все, что привезли Гарри и Рон.

– Там дело не столько в текиле, сколько в процессе, – улыбается Люпин.

– Зачем переводить продукт? Если вам так нравится таскать цитрусовые друг у друга изо рта – пейте чай с лимоном!

– А соль?

– А заменить сахаром?

Это невозможно. Они оба смеются, представив себе парочку сорокалетних мужиков, обсыпанных сахарным песком и с золотистыми колечками лимона в губах.

– Ладно. Договорились. Ты забываешь про круглую дату, а я организую праздник.

– Тебе это действительно не трудно, Сириус?

– Слушай, кто я такой, чтобы указывать тебе, с кем жить? Вам хорошо вместе?

– Скорее да, чем нет.

– Не прибедняйся, Ремус, когда говорят “скорее да”, текилу по-аризонски не употребляют.

– Психолог и поэт алкоголизма.

– А то!



...Но это еще не вся эпопея: через неделю Сириус получает письмо от Снейпа с просьбой встретиться в “Котле” и обсудить кое-что, касающееся Рема. Идиоты. Только бы не расхохотаться, когда чопорный Северус начнет излагать свою концепцию праздника. Сириусу даже кажется, что оба профессора его разыгрывают, но Снейп действительно напряжен и неловок в объяснениях. Господи, как это глупо. И нелепо.

Сириус волевым решением назначает праздник на вторую субботу октября, предварительно изучив лунный календарь. Готовиться он начинает за неделю, оценивая свои запасы и с тоской понимая, что ликеры придется докупать. Бутылка Кюрасао – это, конечно, не виски сорокалетней выдержки, но, учитывая количество приглашенных (одних Уизли, так слегка, восемь человек, и от коктейля никто не откажется, разве что зануда Перси) одной бутылкой не обойдешься.

Сириус давно и глубоко сидит в финансовой заднице. Если не считать коллекцию – ему не так много и надо. Но в Гринготтсе нашли только один счет Блэков – да и тот в весьма убогом состоянии. Может быть, маман припрятала наличные в доме, и ремонт, собственно, начался с поисков возможных тайников. Это потом Сириус вошел в раж, назвал торговцев и одним махом – оптом и в розницу – сдал все содержимое родового гнезда. Не оставив себе ни одного портрета, ни одной серебряной ложки с вензелями, ни одного стула или ковра – ничего, кроме библиотеки, потому что Снейп и Гермиона (да, кстати, тогда Гермиона еще приходила сюда) просто не пустили оценщиков в огромную полутемную комнату. А когда Блэк вежливо, ну, может быть, чуть громче, чем надо, намекнул, что в доме хозяин – он, бездушная скотина Северус долбанул его ступефаем и даже не извинился потом.

Ну ничего, всё еще впереди. Он отыграется на вечеринке.



…Если придумает, что можно продать или где занять деньги. Самое плохое в его собирательстве – это необходимость менять галеоны на фунты – по грабительскому, на взгляд Сириуса, курсу. Ну, и стоимость экспонатов, конечно. Гарри время от времени пытается навязать ему (другого слова и не подберешь) свою финансовую поддержку, но Блэк каждый раз добросовестно посылает крестника подальше, и парень может только дарить ему дорогущие раритеты – вроде того же “Гленроза”. Жаль только, что выбирает мальчишка подарки, руководствуясь не вкусом и пониманием, а исключительно суммой на ценнике.

Не самые веселые мысли для разминки. Сириус стягивает куртку и футболку и трусцой начинает наматывать круги по скверу. Пятнадцать раз вокруг усталых, осенних лип – и домой. Машин у светофора нет, тихо, воздух еще свеж, чуть пахнет прелыми листьями, чего ты хочешь – полседьмого утра, через час над сквером повиснет отвратительный бензиновый туман, но сейчас… хорошо сейчас, короче.

Он слышит, как из стоящей у светофора машины выходит человек и, позвякивая ключами, направляется к нему. Обыкновенный маггл – деловой костюм, резкий запах одеколона, Сириус морщится – как мужчины могут использовать это… бр-р… гадость какая.

Человек останавливается у входа в аллею и смотрит Сириусу в спину, дожидаясь, пока тот, сделав петлю, вернется. В принципе, Блэк прекрасно представляет себе выражение лица маггла.

Её можно было бы давно свести, и он знает как, но это память о Ло Тьене. Теперь и вспомнить смешно, но в первый раз он пришел к мастеру не для того, чтобы научиться чему-нибудь, а за татуировкой. Это – одна из немногих глупостей, совершенных Сириусом, которая привела к положительному результату. Более чем положительному.

– И ты уверен, что хочешь так отметить свое тело? – средних лет азиат внимательно рассматривает его.

– Ну да. Это интересно.

– Интересно – и всё?

Не объяснять же мастеру тату из лавчонки в Диагон-Аллее, что ему просто хочется удивить свою подругу. Каролина – прекрасна, и гораздо старше его, но это не важно, плохо то, что она относится к нему, как к несмышленому щенку. Хотя сейчас, под изучающим взглядом узких глаз, он понимает, что татуировка – это тоже щенячий идиотизм. В конце концов, он же платит деньги, не захочет – уйдет.

– Я пойду, пожалуй. Спасибо. Извините.

– Подожди. Какую татуировку ты хотел сделать?

– Ну… дракона какого-нибудь. Или орла. Или имя.

– Имя – своё?

– Нет, – краснеет Сириус.

– Разденься по пояс. Давай, снимай свою мантию.

Сириус расстегивает мантию, и стягивает рубашку. Мастер обходит вокруг, убирает длинные волосы со спины, проводит рукой по позвоночнику.

– Глупость молодых не имеет пределов, – бормочет азиат. – Птицы. Звери. Имя подружки или дружка. Никто не задумывается о сути событий.

– Какая суть в картинке?

– Вот-вот. Зачем искать смысл, когда можно просто разукрасить себя и хвастаться перед приятелями. Мне не было больно! Я теперь похож на ходячую картину! А дракон – это тотем или оберег, защищающий от огня. А орел – лучше всего подходит для тех, кто играет в квиддич – это символ воздушных стихий.

– А имя?

– А имя, мальчик, может сломать тебя.

– То есть, мне не подходит ничего из этого? Тогда – собака.

– Ты – анимаг?

Как он догадался? Они не получали лицензий, и вообще никому никогда не говорили о своих трансформациях.

– Нельзя изображать свою анимагическую форму, если ты не хочешь, конечно, лет через пять навсегда остаться псом.

– Понял. Мне ничего подходит. Ну, ничего из того, что я хочу.

– Ты сам не знаешь, чего хочешь. А вот я, пожалуй, знаю.

Пальцы еще раз скользят по спине.

– Иди ложись, – кивает мастер на кушетку за ширмой.

Сириус, сам не зная, почему, покорно бредет к узкому топчану.

– Будет больно. Очень больно. Потому что здесь, – палец безошибочно нажимает на несколько точек, – нервные окончания. Потерпишь? Двигаться тоже нельзя. Если хочешь в туалет – лучше сходи сейчас.

Нервные окончания, действительно, реагируют на резкие тычки так, что искры из глаз готовы посыпаться. Можно воспользоваться предложением и тихо сбежать, но Сириусу страшно интересно, что же понял о нем человек, которого он видит первый раз в жизни. Но на всякий случай уточняет:

– А обезболивающее заклинание?

– Вокруг полно других татуировщиков – иди – там тебя заколдуют и размалюют так, как ты захочешь.

– Понятно. Я потерплю.

– Как тебя зовут?

– Сириус.

– О! – перебирающий инструменты мастер замирает. – Это… Нет, это ничего не меняет. Звезды – не твой знак.

– Почему?

– Ты хочешь, чтобы я объяснил тебе за пять минут всё, к чему шел годами?

– А потом… потом сможете объяснить?

– Какой ты быстрый… Сириус…?

– Блэк.

– Да, в чувстве юмора твоим родителям не откажешь. Это ж надо – так назвать ребенка, при такой-то фамилии.

Мастер садится рядом, Сириус видит край его халата и слышит быстрый неразборчивый шепот. Значит, какое-то заклинание он все-таки применит.

Но больше он ничего подумать не успевает, потому что игла, кажется, протыкает позвоночник насквозь. Боль целенаправленна; она раскаленным штырем вонзается точно в центр спины – так, что слезы выступают сами собой, так, что хочется сползти с этого штыря и попытаться зализать поврежденное место.

– Это твой зверь протестует, терпи, – спокойно отвечает его мыслям мастер. – Ты был близок к тому, чтобы уступить ему в мыслях.

Рисунок медленно, очень медленно, целую вечность, продвигается все выше – и боль меняется – она обжигает (“Попрощайся с драконом”, – говорит мастер), она проникает даже в кости струей ледяного воздуха (“Догадался, что это – орел? Молодец”), когда же иглы приближаются к лопаткам, Сириус понимает, что больше лежать не может. Он пытается дернуться, но сильная рука вминает его голову в кушетку.

– Потерпи. Возбуждение сейчас пройдет. Ты просто слишком сильно любишь её.

Он – маньяк, этот татуировщик. Попробовал бы сам полежать на животе с такой эрекцией, которой и боль не помеха!

Лицо Каролины кружится среди вспыхивающих искр, и это так завораживает, что Сириус даже забывает об измученной спине.

– Она красивая, – говорит мастер.

– Да, – хрипит Сириус, уже не удивляясь ничему.

Вечность на самом деле тянется всего полдня. Когда Блэк сползает с кушетки, за окнами лавки синими чернилами расползается вечер. Мастер зажигает свечи. Получается, что он наносил рисунок в темноте?

Сириус облизывает искусанные губы и с благодарностью принимает чашку чая.

– Ты даже не спросил, что я нарисовал на твоей спине.

– Я … я знаю, что вы не сделали ничего плохого.

– Смотри, – за выцветшей занавеской оказывается огромное зеркало.

Сириус поворачивает голову. Ох ты, господи… Почему?

Точно по позвоночнику, почти от поясницы к лопаткам, тянется нанесенная черной краской роза. Глянцевые листья, тонкий стебель завершается бутоном.

Мастер проводит рукой по бутону, и тот распускается. Блэк и не подозревал, что существует столько оттенков черного, у каждого лепестка свой, они подрагивают, как на ветру, и переливаются.

– Знаешь, как называется этот сорт? Compassion. Сострадание.

– Почему Сострадание?

– Потом поймешь, – азиат кидает ему рубашку. – Одевайся. Она будет цвести неделю. Потом закроется, и распустится ровно через год.

Сириус понимает, что надо спросить, сколько он должен заплатить, но вместо этого говорит:

– А можно я приду еще?

Мастер улыбается – первый раз за все это время.

– Зачем?

– Ну… поговорить. Я ничего не понял сегодня, если честно. Можно, я зайду?

– Приходи, Сириус Блэк. Приходи и поговорим.

Сириус, конечно, пришел – через неделю, потом – еще раз, потом снова обнаружил себя переминающимся с ноги на ногу у неприметной лавки. Ло Тьен просто отвечал на вопросы; вопросов же, к немалому удивлению Блэка, оказалось много, и они категорически отказывались заканчиваться.

…Сейчас, с высоты своих сорока, Сириусу кажется, что несвойственная ему жажда знаний была связана с вполне эгоистичным желанием познать свои возможности. Но не только. Он никогда не делился узнанным с друзьями и с Каролиной; впервые за много лет, проведенных в муравейнике под названием “Хогвартс” и тесно набитом студентами улье, коим являлась Школа Авроров, он получал что-то, что было только его и только для него, он был (ему хотелось в это верить) штучным товаром, раритетом, единственным учеником, и оттого – учеником способным и прилежным.



Простите, мистер… – перебивает его мысли поджидающий Сириуса человек, – и это вторжение реальности в воспоминания оказывается столь же резким и неприятным, как запах маггловского одеколона.

– Вы… э-э-э… простите, вы – спортсмен?

– Для спортсмена я староват, вы не находите? Скорее, тренер, – не совсем вежливо отвечает Блэк.

Следующий вопрос оказывается великолепно бестактным:

– А сколько вам лет?

“А в лоб?”, – думает Сириус, но все равно отвечает.

– Сорок, – Блэк, давай скажи уже – тридцать лет со дня поступления в Хогвартс, значит? – Сорок один, – поправляется он.

– О, это замечательно!

Какой энтузиазм!

Маггл чувствует, что собеседник раздражен, и начинает торопиться.

– Я хотел предложить вам, если вы захотите, небольшую работу. Подработку. Я думаю, вы нам подойдете. Очень подойдете. Как вас зовут?

– Бёрк, – со скрипом вспоминает Сириус фамилию, которая написана на его маггловских документах, сохранившихся у Дамблдора с незапамятных времен и возвращенных ему Минервой Мак-Гоннагал.

– Мистер Бёрк, вряд ли вы захотите оставлять первому встречному свои координаты, поэтому, пожалуйста, просто позвоните по этому телефону, или зайдите по адресу, указанному здесь.

Сириус смотрит в худое и недоброе, на первый взгляд, лицо человека, который протягивает ему кусочек картона. Дэвид Лейн, арт-директор чего-то там, Мерлин разберет эти маггловские должности, но слово “арт” подходит этому типу примерно так же, как Снейпу – венок из ромашек. Послать бы его, но идея подработать неплоха, и потом – там заплатят фунтами.

– Пожалуйста, мистер Бёрк, вы нам очень нужны. В смысле – ваш тип. Ваш образ.

Что за черт? Опять выяснится что-нибудь ужасное, как в том разговоре с Гермионой, когда она сказала “ты мне нужен”, а потом…

Мысль о Гермионе отрезвляет мгновенно. Ты же дал себе слово не вспоминать тот отвратительный вечер.

Дэвид Лейн повидал немало людских лиц, это его работа – смотреть на людские лица и находить в них то, что нужно ему, и о чем могут даже не подозревать их обладатели. Но то, что получается у этого Бёрка – это да. Это – сильно. Вот бы еще понять, что так меняет его.

Потому что в красивом и надменном лице больше нет настороженности и холода; потому что синий взгляд мягок и тепл как морская волна где-нибудь в Италии, даже если он направлен куда-то сквозь тебя; потому что что-то, Лейн осмелился бы назвать это нежностью, можно сейчас просто стянуть с этого человека – как обертку с рождественского подарка, и там, за размытыми каким-то воспоминанием чертами, действительно окажется подарок. Драгоценный и желанный – как в детстве.

Они оба приходят в себя от визга тормозов на светофоре.

Сириус прячет карточку в карман; Лейн мнется, но все-таки задает последний вопрос:

– Простите, мистер Бёрк, ваша татуировка – она настоящая?

Сириус даже не понимает, о чем речь.

– Не временная, не хна и тому подобное…?

– Я что, похож на того, кто лепит на собственное тело дешевые подделки, мистер… Лейн?

Сириус уже на ходу натягивает футболку и куртку и, не прощаясь, уходит.



Часть 2. Ром

– Десять бутылок ЧЕГО? – переспрашивает Сириуса Дональд Эмерсон, владелец магазина столь любимых мистером Блэком напитков. – Я не ослышался?

Ну да, трудно рассчитывать на понимание, если у тебя давно сложилась репутация знатока и ценителя, который позволяет себе купить одну бутылку в месяц, но эту бутылку тебе могут везти по специальному заказу из Франции, Шотландии, Ирландии, Америки, Канады, а тут – такое.

Проще было бы закупить все для вечеринки в каком-нибудь маггловском огромном магазине, но здесь у Сириуса скидки, и, главное – Дональд всегда отвечает за качество.

– Это – подарок, – объясняет Сириус. – Сюрприз.

Хороший продавец не должен удивляться ничему. Десять бутылок Кюрасао – значит, десять бутылок. Бывает.

– Я зайду за заказом завтра.

– “Бенромах” прислали из Шотландии новый каталог. Не хотите взглянуть?

– Хочу, но времени нет, Дональд. Спасибо.

Сегодня Сириус проведет весь вечер и часть ночи за очень увлекательным занятием: наложить заклятие на каждую бутылку из его коллекции, на каждую – отдельно, это – работа для сильных духом. А что делать, если появление близнецов Уизли и зачем-то приглашенного Ремусом Финнигана, и Рона, для которого тоже нет ничего святого, грозит собранию невосполнимым ущербом? Сириус подозревает, что и Гарри не прочь поучаствовать в экспроприации (так они это называют), мальчишек просто заносит, ничего страшного, но обезопасить себя не помешает. Пару раз он заколдовывал коллекцию целиком, но ушлые близнецы, которые в умении нарушать запреты могли конкурировать с сами-понимаете-кем, легко обходили защитные чары. Штучные заклинания гораздо надежнее. Ну, по крайней мере, Сириус на это надеется.



С утра появляется Молли, которую он прогоняет на кухню, строго-настрого запретив мешать ему в гостиной, перебирает бутылки на стеллажах, распаковывает принесенную от Эмерсона коробку и принимается за дело.

Он угробит половину купленного, потому что коктейли не могут ждать час или полтора, даже если сделать так, чтобы лед не таял, а стаканы оставались холодными. Но уж больно ему хочется взглянуть на лица Снейпа и Люпина, когда они увидят это.

Миксер и шейкер, лимон, лайм, апельсин, бутылки и пакеты с соками. Терка и нож для цедры, пресс для лимона; максимум, что он себе позволяет – это наколдовать лед и охладить стаканы, остальное – ручками, ручками, Сириус. И не ленись. Собранные из всех комнат дома небольшие столики, похожие на журнальные, постепенно заполняются бокалами разных форм – высокими хайболлами и массивными олд фейшенд, изящными пус кафе и пузатыми дегустационными.

Молли заглядывает на минуту, но получает злобный взгляд и исчезает, так и не узнав, куда и когда приносить приготовленное угощение.

Первыми являются Гарри и Рон, которые волокут очередное чудо маггловской техники. Пытаются проникнуть в гостиную, но под угрозой ступефая ретируются. Артур, близнецы, Тонкс, Лонгботтом. Перси – теперь он не так самоуверен, как раньше. Заливистый смех Финнигана и… и отвратительный резкий звонок. Началось.

Ему все равно пора переодеться. Сириус выходит из гостиной, накладывает запирающие чары и не без удовольствия смотрит на Фреда Уизли, который намертво приклеился к бутылке перно, издающей пронзительные звуки.

– Каждая, – он сурово смотрит на наглецов, – каждая бутылка заколдована. Давайте не будем портить чужой праздник. И вообще, выпивки хватит на всех.

Артур довольно пожимает ему руку.

– Пока мы их сделали, да, Сириус?

– Боюсь, что только пока, Артур, – потому что азартные взгляды близнецов свидетельствуют о принятом вызове.

“В следующий раз не буду отлеплять, только звонок отключу”, – думает Сириус, поднимаясь к себе, прихватив бутылку рома. Пара глотков ему не повредит.



“Баррадеро Аньехо” – это горчащий грейпфрут и легкая сладкая ваниль, и тоже, как и в кальвадосе, почти неощутимый дубовый привкус. Вот сидел бы наверху и не выходил бы к гостям, цедил и цедил этот чудный напиток, делая первый, совсем маленький глоток, когда за обжигающей крепостью чувствуется это дивное сочетание сладости и горечи, до тех пор, пока в ушах не зазвучит морской прибой, пока не почувствуешь на коже солнце… И пока кокос не упадет с пальмы тебе на голову.

Потому что не надо трусить, Сириус Блэк, ты вообще собирался заниматься с кое-кем легилименцией, а это куда хуже, чем пребывание на вечеринке с компанией приятелей.

Гости, действительно, почти все в сборе: не хватает только главных героев, но Сириус специально назначил им на час позже. Тонкс ослепительна сегодня: она черноволоса и в строгом платье стального серого цвета, а в ушах, на шее, на пальцах вспыхивают зелеными искрами семейные драгоценности Блэков, отданные ей Сириусом – серебро с изумрудами, старинная работа. Она похожа… да, похожа на кузину Беллатрикс, но в этом нет ничего плохого, просто общие фамильные черты.

– Добрый день, Сириус, – из кухни появляются Мак-Гоннагалл и Гермиона – директор Хогвартса так и не сняла мантию, которая, кажется, заменяет ей и халат, и парадный костюм, и представить себе Минерву в чем-то другом невозможно.

Гермиона стоит чуть сзади, длинные волосы заплетены в косу, а платье очень подходит к их цвету – светло-коричневая конструкция с высоким воротником, почти до подбородка, и – девушка поворачивается на голос Гарри, а Сириус сглатывает – с огромным, до талии, вырезом на спине.



Снейп и Люпин появляются очень вовремя, потому что практически невозможно оторваться от изучения этой спины – с чуть выступающими позвонками, с ровной, тяжелой косой, скользящей прямо по центру и с татуировкой около лопатки, ближе к плечу.

В прихожей не хватает света, и картинка слишком мала, Сириус никак не может понять, что это, а все уже толкаются и суетятся вокруг пришедших.

– Сириус, спасибо! – Луни сжимает его пальцы.

– Подожди благодарить, – вспоминает Блэк о своих обязанностях. – Вдруг тебе не понравится… Прошу!

Двери в гостиную открываются. Эти двое должны войти первыми, и они входят, Ремус смеется, а Снейп вздрагивает, но потом улыбается тоже. Может, Сириус не совсем тактичен в своем поздравлении, но уж точно – оригинален.

Все столики в комнате заставлены коктейлями. А все коктейли – голубого цвета.

– Мерлин! Как ты это сделал, Сириус?

– Руками, как же еще, Рем?

– Они все одинаковые? – уточняет пробравшаяся к нему Тонкс.

– Ориентируйтесь на форму бокалов и украшения, старайтесь не повторяться, если, конечно, не хотите просидеть весь вечер в “Голубой лагуне”, – объясняет Блэк. – Но сначала…

Поднос, прикрытый салфеткой, на нем – маленькие рюмки с огневиски – точно по количеству гостей. Абсолютно одинаковое начало каждой их встречи, каким бы радостным поводам она ни была посвящена.

– За Альбуса, – тихо говорит Снейп.

И ком в горле у Сириуса – вовсе не от магического напитка, и никто не смотрит друг на друга. Потому что общая вина и общая беда сейчас разлиты по этим рюмкам. И каждый получит свою долю.

Иногда Сириусу кажется, что они так любят собираться у него и хвалят маггловский алкоголь, потому что он не связан с потерями, потому что не им запивали победу, потому что… Может быть, поэтому и он сам его пьет.

Но пауза проходит, вечеринка набирает обороты, Гарри и Рон тащат в гостиную маггловский музыкальный центр – они это так называют.

– Мы тут для вас… подобрали, ну, музыку, которую вы могли слушать, когда еще учились в Хогвартсе.

Добрый, милый крестник. Напомни еще, сколько лет назад это было, заботливый, тактичный мальчик.

Сириуса перекашивает – он представляет себе, что сейчас услышит – но мелодии оказываются на удивление приятными, женские голоса, принадлежащие, судя по тембру, негритянкам, бодренько поют что-то о любви и прочей чепухе.

Компании меняются, перемещаются, рано или поздно присоединяются к Сириусу, который устроился за неким подобием барной стойки и ведет поучительные беседы со Снейпом.

– …Я все равно не понимаю, почему твои напитки нельзя наколдовать. Ты что, тряс этой штуковиной, – Снейп кивает на шейкер, – целый час?

– Четыре часа, господин профессор, четыре.

– Рука отвалится!

– Почти отвалилась. Зато каков эффект!

– На что только люди тратят время, деньги и силы! Почему бы просто не вырвать свою печень…

– ...и не отдать её орлу, подобно Прометею? – вмешивается в разговор подошедший Люпин. – Я думаю, Сириус боится тебя обидеть сравнением, но лично мне это напоминает твои зелья, Северус. Есть же составы, приготовление которых ты не доверишь никому. Даже мне.

Снейп отпивает еще глоток чего-то голубого и кивает, все-таки соглашаясь с Люпином.

– То, что я пью – потрясающе. Что это, Сириус? – спрашивает зельевар.

У Люпина в руках точно такой же бокал. Два профессора невыносимо непохожи, и пять (нет, уже шесть!) лет назад Блэк избил бы Снейпа до полусмерти, а Ремуса отволок к Дамблдору или прямиком в святого Мунго, если бы увидел их такими. Но сейчас, когда они, даже в разных углах гостиной, синхронно поднимают головы – полуседую темно-русую и по-прежнему черноволосую, чтобы обменяться взглядами, или выбирают абсолютно одинаковые коктейли из десяти предложенных Сириусом сортов – в эти минуты он может только поблагодарить кого-то-там, кто-заведует-их-судьбами, вряд ли это Мерлин, слишком много ему одному достается, спасибо короче, за то, что это случилось с ними именно тогда, когда случилось.

…Когда чертов Снейп умирал. Потому что Хмури применил к нему все, что знал, кроме Авады – с Авадой он чуть опоздал, а может, хотел полюбоваться, как зельевар корчится, и Сириус не успевал применить заклинание, зато успел сломать старческую, в желтых пигментных пятнах, руку, сжимавшую волшебную палочку.

А потом Блэк пришел в Мунго – скорее проститься, чем попросить прощения за давние грехи, и обнаружил там Люпина, стоявшего лицом к окну у кровати Снейпа, остекленевшим взглядом смотрящего на пыльную летнюю листву. Сириус подумал было, что скоро полнолуние, уж больно Рем был не в себе, но, быстро прикинув, посчитал, что полнолуние тут ни при чем, а при чем – человек, который лежит рядом и почти не дышит. И он наорал на Ремуса – яростным шепотом, но все равно наорал. И Ремус, первый раз в жизни, сказал ему – ровно и страшно:

– Уходи, Сириус. Уходи. Совсем.

И он действительно ушел, растерявшись, но вернулся на следующий день, а потом… потом попытался просто принять, а чуть позже – и понять. И иногда ему кажется, что он понял.

– Вы будете смеяться, ребята, но это коктейль с текилой. “Небо Ингрид”. Текила, Кюрасао, тоник и кое-что еще. Его придумала одна актриса.

– “Небо Ингрид”, – повторяет Люпин. – Красиво.

Снейп хмыкает и поднимает бокал, приветствуя Сириуса.

Блэк вежливо отвечает профессору своим стаканом с Баррадеро. Чувствуешь себя еще старее, глядя на разошедшуюся молодежь.

– Это так теперь танцуют, да? – скептически спрашивает Снейп, окинув взглядом центр гостиной.

– Господи, ты что, не ходишь на Выпускные балы?

– Он уходит после Обязательного вальса, – уточняет Люпин.

– Меня, скорее, удивляет, что кто-то еще может станцевать Обязательный вальс, – замечает Сириус.

– Ха! Ремус их натаскивает целый месяц…

– Ремус...?!

– Минерва попросила – я же не мог ей отказать. Она очень старается поддерживать то, что было заложено при Альбусе.

– Тоже верно. За традиции, джентльмены!

– Смешно слышать это от тебя, Блэк…

– Я, что, кажусь таким уж радикальным?

– Скорее – отморозком. Казался.

Люпин крутит в ладонях пустой бокал и наслаждается их пикировкой – ему это никогда не надоедает.

Так, наверное, и придет старость – когда ты будешь тихо выпивать в компании старого друга и старого врага. Пора привыкать к этому, Сириус.

Музыка вдруг смолкает, а перед стойкой возникает Гермиона. Они за весь вечер не сказали друг другу и пары слов – Сириус только видел, что она танцевала с Гарри, и с Роном, и с Перси, и в общем кругу, если то, что они вытворяли под быструю ритмичную музыку, вообще можно назвать танцем.

– Я могу пригласить тебя на танец, Сириус?

Снейп потрясенно взирает на мисс Грейнджер. Наглядное, вопиющее подтверждение того, что эмансипация – это зло, стоит у него перед глазами и выжидательно смотрит на Блэка. Люпин продолжает улыбаться, а Сириус… Сириус безбожно тормозит, не желая слезать с любимого табурета, не желая подходить к бесцеремонной девице, и уж тем более – танцевать. “Старость со Снейпом и Люпином – не так уж плохо”, – мелькает в его голове благоразумная мысль, и так же благоразумно улепетывает куда-то, подальше в закоулки мозга. Сириус делает последний глоток и выбирается из-за стойки.

Гарри, вероятно, переставлял диск, или что там у них, потому что новая песня начинается с аплодисментов – судя по всему, это запись с концерта. Гнусавый и негромкий мужской голос кажется знакомым. Он когда-то слышал эту песню, но сейчас он может разобрать в ней только шум морского прибоя, и шорох пересыпаемого в ладонях песка, и как-нибудь так, наверное, шелестят листья у никогда не виданных им кокосовых пальм.

Потрясающе подходит к рому. Так подходит, что хочется малодушно сбежать обратно, к бутылке и стакану.

– Давай, Сириус, покажи им, как надо танцевать, – подтрунивает Ремус.

Что танцевать? Вальс под эту тягучую, как темный ром, плотную и прозрачную мелодию?



Так или иначе – с чего-то надо начинать, и Сириус протягивает руку Гермионе, привлекая её к себе.

О, боже. Боже, нет. Он так и знал. Потому что её макушка оказывается почти на уровне его глаз, а от волос пахнет чем-то сладким и свежим, и он долго не может понять, как это она так выросла за месяц, пока до него не доходит, что к такому платью полагаются, наверное, туфли на каблуках, а его рука на её талии…

Черт. Это – как у Олливандера с волшебной палочкой, которую Сириусу подбирали чуть ли не полдня, ведь ни одна из фамильных составляющих ему не подошла. Олливандер долго ворчал, когда, наконец, обнаружил подходящую – шестнадцать дюймов, китайский ясень и волос кентавра, из-за необычного дерева ему пришлось перерыть полмагазина, и он всё с подозрением смотрел на Сириуса, словно пытался обнаружить в лице мальчишки азиатские черты, и Ло Тьен много лет спустя многозначительно улыбался, разглядывая его палочку, но до Ло Тьена еще далеко, а сейчас перед ним открывается пыльный футляр, палочка скользит в руку – и это как возвращение домой, как первое осознание себя.

И вот – все повторяется, потому что этот изгиб сотворен природой именно для его ладони, а вдобавок он неловко (ха, Сириус Блэк – старый ловелас!) промахивается и опускает вторую руку прямо на вырез, на границу ткани и кожи, и шелк платья продолжается её телом, подушечки пальцев упираются в позвоночник – настолько она тонка, или это у него такая большая рука, и пальцы дрожат и быстро сползают чуть-чуть ниже и левее, на положенное им место, но это быстрое касание – как первая капля теплого весеннего дождя, попавшая на лицо, и уже ничего не изменить, потому что она тоже это чувствует и вздрагивает, и продолжает чуть покачиваться под музыку в его объятиях.

И вообще, это нельзя назвать танцем: они переминаются на месте, вцепившись в друг друга и пряча глаза.

– Смешная песня, – нарушает молчание Гермиона. – Такая южная.

– Особенно текст, – соглашается Сириус. – “Нет женщин – нет слез”. Прямо-таки рыцарский девиз.

Она хихикает совершенно по-детски и упирается лбом в его плечо. По плечу, по руке, по груди, кажется, струится что-то теплое и густое, сладкое – сладкое даже на ощупь. Но это длится не более минуты, потому что она так же легко отодвигается и говорит совсем другим голосом:

– Я хочу начать в следующую субботу, Сириус. Ты не против?

– Как тебе угодно, Гермиона.



Он сбегает из гостиной на кухню, заметив только, что она, как ни в чем не бывало, беседует с тремя хогвартскими профессорами.

На кухне – неожиданно просторно, Молли переместила стоявший в центре стол к стене, и на этом столе, болтая ногами, сидит одинокий Рон.

Сириус щедрой рукой насыпает лед в стакан с ромом. И проглатывает содержимое залпом – так что льдинки стучат о зубы и противно холодят горло. Уизли смотрит на него так, словно увидел что-то новое в его лице, но вопрос Рона нейтрален и неожидан:

– Ты что-нибудь знаешь о капоэре, Сириус?

Сириус кивает, борясь с холодом, который медленно сползает куда-то вниз.

– И как она тебе? Что лучше – кун-фу или капоэра?

– Рон, так нельзя спрашивать. Это примерно как вопрос, кто сильнее: гиппогриф или мантикора. У них неплохи нижние стойки, но вся эта манера – ноги и задница, стилизация под танцы, хотя инерцию они используют неплохо, – Блэк улыбается, – ...Я, может быть, просто не люблю падать и протирать собою паркет.

После того квиддичного вояжа в Мексику и Бразилию, Рон решил, что увлекся Латинской Америкой. Была и текила, и самба, и маггловский футбол, а теперь вот – капоэра. Последнее увлечение нравится Сириусу больше предыдущих. В этой борьбе-танце много, конечно, чисто латинского выпендрежа и африканского разгильдяйства, но это, по-любому, лучше, чем безделье и хаотичные проказы. Рон, вообще, очень зависим – от Гарри, а чуть раньше – и от Гермионы. Ради того, чтобы быть рядом с Поттером, он стал вполне приличным вратарем – настолько приличным, что играет во втором составе сборной. Ради Гермионы… Сириусу хочется думать, что ради Гермионы он неплохо закончил школу. Вполне достаточный подвиг во имя дамы.

– Смотри, – Рон неожиданно соскальзывает со стола на пол, и в грудь Сириусу летит его нога – со всего маху.

Сколько бы ты не выпил – условный рефлекс еще не отменял. Сириус перехватывает удар и выворачивает ступню. Слишком сильно, наверно, и он с ужасом ждет треска или хруста.

– Рон, ты что? А если бы я тебе связки порвал, или еще хуже? Квиддич надоел, что ли?

Рон сидит на черно-белых плитках и плачет. Мерлин, он же просто пьян! Похоже, Сириус зря пустил вечеринку на самотек. Блэк садится рядом.

– При чем тут капоэра, Рон?

– Она никогда так со мной не танцевала!

– Ро-о-он, Рон. О чем ты? Она прекрасно танцевала с тобой сегодня.

– Не так!

– Да я просто разучился…

– Не так!

– Слушай, хватит ныть. Вы же расстались год назад. Что из того, что мы почти десять минут топтались на одном месте?

И тут Сириус вспоминает песню.

– Ну, Рон… Нет женщин – нет слез, вот и все. Давай, успокаивайся.

– Я же тебя задел, – вдруг осознает Рон. – Первый раз в жизни.

– Почти.

– Сам не ожидал, что получится.

– Молодец. Ты где-то занимаешься, да?

– В маггловском клубе. Это интересно.

– Я просто не готов обсуждать с тобой капоэру. По мне – это все-таки что-то не то. Логика движений понятна, но она – не моя. Но тебе может подойти, у тебя же сильные руки, так? А как у тебя с растяжкой?

– Хреново.

– Главное, не торопись – порвешься еще. Вставай. Ох, выпил бы ты поменьше… Давай попробуем.

Рон разворачивается и тянет ногу вверх. Не так плохо, как могло оказаться. Сириус подхватывает его за пятку.

– Держись. Я просто хочу посмотреть. Стой.

– Легко сказать.

– Вы что, не фиксируете движения? Хотя бы на тренировках?

– У меня плохо получается.

– Акцио пергамент. Смотри: я тебе сейчас набросаю комплекс упражнений. Начнешь потихонечку, может, что и получится.

– Это что, дорожки…?

– А ты как думал… Будешь останавливаться во время шага, удерживая ногу… вот так… На каждое движение – пару минут.

Рон с ужасом смотрит на Сириуса.

– Каждое утро!?

– Если хочешь добиться результата – конечно.

– И ты...?

– Уж не знаю, что ты воображаешь себе, Рон Уизли, но в твоем возрасте я занимался по три часа в день, и мне казалось мало.

Сколько лет назад это было, Сириус?

Молчи, внутренний голос. Убью.

– А сальто? Ты умеешь?

– Мерлин, что тут уметь? Координация и... Рон!

Поздно. Этого нельзя делать в тесной кухне, но мистеру Уизли-младшему уже море по колено.

С грохотом падает стул, а Рон, задев ногами стол, извернувшись, падает на кафель. И смех, и грех – можно даже не двигаться, Сириус. Противник всё сделает сам. Блэк осторожно переворачивает Рона. На лбу будет шишка, а из разбитого носа выползает струйка крови.

– Сириус Блэк! – возмущенный возглас от двери.

Привлеченные шумом дамы теснятся у входа. Молли негодует, Минерва в недоумении, Тонкс поджимает губы, стараясь не рассмеяться, а за её плечом он успевает заметить удивленный взгляд Гермионы.

– Это не я, – оправдывается Сириус, чувствуя себя последним идиотом. – Он сам.

Гермиона улыбается, Тонкс хохочет.

Короче, ему надо выпить.



Как и следовало ожидать, она предложила заняться этим в одной из спален на втором этаже.

– Там тебе будет удобнее, Сириус.

– Нет уж, Гермиона, здесь тоже неплохо. – Лучше он трансфигурирует в какую-нибудь кушетку свое любимое кресло, чем совершенно непристойно будет валяться рядом с ней на кровати, беззащитный и хуже, чем обнаженный. Да, совершенно непристойно.

Гарри пару дней назад прочел Сириусу целую лекцию о легилименции – но то, что у них со Снейпом напоминало поединок двух сознаний, представляется Блэку абсолютно интимным, и оттого еще более неприятным, процессом.

– Ты не пил в последние дни?

– У меня тренировки каждый вечер, и, если честно, я планировал, что мы сможем сегодня посидеть… после…

– Нет, не сегодня, Сириус. У меня встреча с нашими звездами квиддича.

Похоже, кровопускание мистера Уизли реанимировало старый роман. Приятно быть полезным молодежи.

Гермиона совершенно спокойно ждет, пока он уляжется поудобнее, садится рядом и неожиданно накрывает его глаза узкой теплой ладонью.

– Расслабься, Сириус. Это совсем не больно. И не страшно. Я буду осторожна.

Расслабься, Сириус! Замечательное пожелание, когда кончики её пальцев скользят по твоему виску, и ты чувствуешь, насколько груба твоя кожа, а с другой стороны ладонь упирается в твою бровь – несильно, но она настолько худа, что легко вообразить, как тонка и хрупка она вся – по одной этой косточке в основании кисти.

– Похоже, сейчас меня лишат какой-нибудь никому неведомой ментальной девственности.

Очень, очень остроумно. Кретин.

Но она не убирает руку, а поглаживает его по лицу и спрашивает:

– Кто-нибудь занимался твоей памятью, Сириус?

– Никто. Никогда. Впрочем, если подумать… Дементоры в Азкабане, пожалуй.

Ладонь вздрагивает. И он уточняет:

– Мы были там главным деликатесом – Крауч и я. Не знаю, сможешь ли ты разобраться в том бардаке, что остался у меня в голове…

– Я поняла.

Самое сложное – не тянуться всем телом за легкими поглаживающими движениями, и еще лучше поджать губы, чтобы случайно не ткнуться ими в её ладошку, и такая глупая борьба с собой обессиливает, но почему-то хочется так лежать и мучиться… вечность.

Гермиона все-таки дожидается, чтобы его дыхание выровнялось. Как ни странно, это больше похоже на сон, чем на что-либо еще. Между её пальцами и его веками, не пойми откуда, появляется маленький островок. Он плывет, поворачиваясь, в теплой темноте, там колышутся неизвестные ему высокие травы, там поют незнакомыми голосами птицы, он точно знает, что островок – необитаем, и оттого еще более притягателен. Полуявь, полудрема, обволакивающий покой. Ей не понадобилось магии, чтобы создать это чудо.

Давным-давно короли исцеляли болезни простым наложением рук, – он еще успевает удивиться, с чего бы вдруг ему припомнилась эта старая истина, когда ладонь все-таки исчезает, и остров вместе с ней, а заклинание оказывается всего лишь гулом далекого прибоя, который прерывается коротким шепотом.

– Фините инкантатем.



Гермиона смущена и возбуждена одновременно.

– Это просто потрясающе, Сириус! Я не ожидала такого! Конечно, это надо проверить на нескольких анимагах, может быть, у тебя это вызвано последствиями пребывания в Азкабане…

Препарированный скучечервь. Пришпиленная бабочка. Жертва во имя науки, чтоб её.

– …твои воспоминания как человека, как мага – они скрыты.

– Вот и славно!

– Нет, ты не понял, до них можно добраться, я сделаю это в следующий раз, просто первое, на что я наткнулась – это защитный пласт из воспоминаний… – она притормаживает, подбирая слово, – из воспоминаний Бродяги. Собачьих.

О господи, этого еще не хватало! Блэк отчаянно пытается припомнить все свои прегрешения в анимагической ипостаси.

– Потрясающе, – повторяет Гермиона, но тут же стихает и бросает осторожный взгляд на его босую ступню.

– Что не так?

– У тебя не осталось… шрама?

– А, ты про это… Ремус убрал его еще во времена Ордена. Он же специалист по шрамам, – улыбается Блэк.

– Было больно?

– Что? Убрать? Нет, конечно.

– Я не о шраме… Я о …

– Капкан?

Она кивает и опять смотрит на его ногу.

– Я бы сказал: обидно. Но я просто ошалел тогда. Два дня свободы после Азкабана – и на тебе, птичка снова в клетке. Хорошо, что это была нога, а не рука. Хорошо, что получилось перекинуться обратно и разжать эту железку. Хотя, если честно, поначалу я так запаниковал, что готов был сам отгрызть себе лапу – как настоящий волк... Не думай об этом, Гермиона. Все давно прошло. Мне показалось, что тебя шокирует кое-что другое.

– Крысы? Ну понятно же, что тебе надо было что-то есть.

– А ты видишь только воспоминания? Как картинки?

– Нет. Знаешь, мне удалось обнаружить... это похоже на нити... какие-то странные следы… как обрывки мыслей.

– Значит, ты поняла.

– Про Питера? Да. Но это как раз неудивительно.

Сириус садится на кушетке и встряхивается. Первый сеанс оказался вполне безобидным.

– Мы были идиотами, – вдруг говорит она. – Прости.

И он прекрасно понимает, о чем речь.

– Вы были испуганными детьми, Гермиона. А я хотел уничтожить эту гадину – вот и всё.

– Странно… Странно, что я нашла доступ к человеческому пласту именно там. В воспоминаниях о Визжащей Хижине.

– Может быть, потому что я первый раз превратился обратно в человека на глазах у Рона?

Вместо ответа она встает и направляется к камину. Запускает пальцы в горшок с Кружаной мукой и опять, как и в первый свой визит, смотрит на него, чуть наклонив голову к плечу.

– Это было действительно хорошо, Сириус. Спасибо тебе.

Он еще пытается осознать её слова, глядя на вспышку в камине. Ну, девчонка! Как будто они полдня занимались любовью. Как будто она получила что-то, предназначенное только ей.

Но ведь этого не может быть.



Через неделю, в пятницу вечером, к нему все равно возвращается иррациональный страх. Самое противное во всей истории – это то, что Гермиона попросила его не пить, и теперь Сириус печально, как первокурсник перед витриной с “Молниями”, бродит в своем собственном доме, вдоль своих собственных стеллажей, и, изо всех сил жалея себя, проводит пальцем по ребристым, вогнутым донышкам аккуратно уложенных бутылок.

– Ничего-ничего, мои хорошие. Как только она доберется до Завесы и выяснит, что я об этом помню… Мы снова будем вместе, да? И нам никто не нужен, никакие девчонки, которые знают всё обо всем на свете и ни черта не понимают в том, что знают, никакие бодренькие ловцы и вратари. Мы позовем двух таких же развалюх – Ремуса и Северуса, и возьмем… хотя бы тебя, “Майерс”, тягучая и темная сладкая отрава… Луни, конечно, смешает тебя с маггловской газировкой, да еще сыпанет льда, и будет цедить это непотребное пойло, а мы со Снейпом – как два старых пирата – просто сделаем первый глоток и постараемся задержать на языке соскальзывающий дальше, к гортани, аромат Ямайки, вкус ленивых томных тропиков, а потом чертов Снейп прищурится и скажет: “И где ты только это достаешь, Блэк?”

Он вздрагивает от звука собственного голоса. Дожил – и пить не надо. Стоишь и разговариваешь с бутылками, Сириус?

…На самом деле, удивительно: ему гораздо больше нравится выпивать с профессором зельеварения, чем с Ремусом. Снейп хорошо держит удар и долго не пьянеет, сначала становится еще язвительнее, хотя куда уж больше, а потом перестает сдерживать любопытство. Сириус уже привык к тому, что после того, как они отправляют Люпина спать, ему приходится читать Северусу лекции о потребляемом ими напитке. Один раз, скорее для очистки совести, он попытался выяснить, за каким это Снейпу, собственно надо. Ответ был безукоризненно логичен и нетрезв:

– Во-первых, это тоже зелья, чертов пес. Во-вторых, я, может, собираюсь гнать самогон.

Блэк, угробивший предыдущие полтора часа на кратенький сравнительный анализ традиций шотландских и ирландских винокурен, чуть не упал со стула.

– Знаешь, Снейп, какова твоя анимагическая сущность? Ты, наверное, себя представляешь каким-нибудь гордым боа-констриктором?

– Ну… скорее, гюрзой.

– Никакая ты не змея, ты – самый настоящий поросенок, вот кто! Я ему – про элитные сорта виски, а он мне – про вульгарное удовлетворение собственных низменных потребностей!

Снейп легко пропускает “поросенка” мимо ушей, увлеченный новой идеей.

– Вот когда-нибудь я придумаю и сварю такой напиток, что тебе будет стыдно, Сириус Блэк!

– Без применения магии? Как маггл? Не смеши меня, Снейп!

– Сварю и не дам попробовать! Ты будешь бродить за мной как привязанный и умолять дать вкусить этой амобр… амроб…

– Армбозии?

– Мы оба опять напились. Блэк, ты и Мерлина споил бы, наверное.

– Я тебя умоляю! В Уэльсе в принципе нет приличного алкоголя, одно пиво.

Поддерживая друг друга за плечи, произнося серьезными голосами что-то вроде “Тише!”, “Ремус спит!”, опрокидывая табуретки и стулья, они добираются до второго этажа, чудом не скатившись с лестницы. Нет, однажды Сириус попробовал применить к почти нетранспортабельному Снейпу заклятие левитации, но лучше не вспоминать, чем это кончилось.

Ремус, естественно, проснулся, и караулит их обоих, заволакивая на площадку первым того, кто хуже держится на ногах. Однажды на ногах стояли плохо оба. А Люпин опрометчиво понадеялся на свою немалую силу оборотня. И просчитался. Зато теперь Сириус точно знает, что у его лестницы восхитительно угловатые балясины, что синяки под волосами почему-то вылечить труднее, чем синяки на лице, что сломанный нос Снейпа можно вернуть в прежнее состояние тремя последовательными заклинаниями и без всякого костероста, а на Люпина очень мягко падать. Особенно если под Ремусом покоится бездыханный Мастер Зелий.

…Они еще долго топчутся в коридоре, и Снейп в сотый раз грозится не угостить Блэка нектаром, тайну которого он унесет в собой в могилу, Рем нетерпеливо – ему действительно хочется спать – тащит зельевара в спальню, а Сириус, тоже в сотый раз за вечер, думает о том, что этой чудесной вечеринки могло бы не быть, если бы Снейп не спасся тогда от Луни в Визжащей Хижине.

Проклятые мозги, совершив нехитрый оборот вокруг своей оси, опять приводят его к этой старой развалюхе, с которой связано так много.

Сириус уже не удивляется тому, что он опять заснет с мыслью о Гермионе.

…Маленькие девочки носят обыкновенные джинсы грязно-синего цвета. И полосатые свитерки, и ослепительно белые, даже в полутьме Хижины, кроссовки. У них чернильные пятна на среднем и указательном пальцах. И пальцы дрожат, потому что маленькие девочки боятся. Но они могут победить страх, прижавшись на мгновение к рыжеволосому мальчишке, и шагнуть вперед.

И ты увидишь в карих глазах презрение и ненависть. И будешь готов орать от боли, от обиды, от их непонимания, от собственного бессилия.

…Сириус морщится. Он ведь и в самом деле орал тогда.

Может быть, действительно взять у Минервы Омут и отправить в него всё? Всё, что так долго было сириусовской жизнью? Ну, не будет больше маленького островка перед глазами – так ли велика эта потеря?

Он полночи крутится на кровати. То пытаясь прогнать тоскливые мысли, то собираясь подрочить, но сразу же вспоминает, что и это она теперь может увидеть, поэтому лежи смирно, урод, и считай улетающих косяком гиппогрифов.

Как быстро, как неоправданно жестоко Гермиона Грейнджер отравила его дни и ночи.



В полдень субботы высокие договаривающиеся стороны – один валяется на кушетке и смотрит в потолок, вторая с ногами забралась в кресло – вступают в переговоры.

– Мне нужен отчет, Гермиона.

– Отчет?

– Ты должна рассказывать мне о том, что видела. Иначе никакой легилименции.

Гермиона долго молчит, но потом соглашается:

– Это справедливое требование.

– Я не прошу, чтобы ты пересказывала мне все в деталях. Просто говори, какой это эпизод, хорошо?

– Хорошо, Сириус.

– Ты недовольна, да?

– Нет, все правильно. Я просто не знаю, как быстро я смогу добраться до воспоминаний о Завесе, а если вдруг мне попадется что-нибудь не то… и ты обидишься. Или рассердишься. Откажешься.

– Я даю тебе слово, что не откажусь. Глупый разговор, на самом деле – как будто мы не доверяем друг другу.

– Действительно.

Он почти спокойно закрывает глаза под её пальцами. Сегодня ощущения не так остры, но не становятся от этого хуже. Островок плывет-переливается, шуршат тонкие зеленые листья на высоких, в человеческий рост, стеблях. “Это же тростник”, – запоздало понимает Сириус. Тростниковая, сахарная патока – густая, коричневая – чьи волосы такого цвета? Странно, но он не может вспомнить этого сейчас.

– Фините инкантатем.

Ему не хочется открывать глаза – до тех пор, пока ему на лицо не спадает тяжелая прядь. Как всё просто. Патока, основа божественного напитка с далеких островов – это тоже она.



– Сириус! Сириус, всё в порядке?

– Да, Гермиона. Всё хорошо.

Она складывает руки на коленях, выпрямляется в кресле и улыбается торжественно:

– Отчет. Год, прожитый в Доме перед Завесой. Скандалы. Орден.

– Спасибо.

– Там много всего. И все – так… невесело.

– Да уж. Если ты хочешь спросить о чем-нибудь – не стесняйся.

– Не хочу. Мне просто… обидно.

– Обидно?

– Почему все это досталось тебе?

– Гермиона, ты о чем? Нас было четверо, хотя теперь можно посчитать и Снейпа – как-никак один выпуск. Пятеро. Ремус всю жизнь повязан ликантропией, Джеймс погиб в двадцать три года. Питер… ну, тут всё понятно. Снейп, проведший полжизни между двух огней. А Лонгботтомы в Мунго? Я, пожалуй, отделался легким испугом.

– Ты не жалеешь себя? Совсем?

– Я просто всегда помню о них, вот и все. Как-то неудобно думать, что мне не повезло – на общем-то фоне. В конце концов, все мои неприятности, хочется верить, в прошлом. А у них от сегодняшнего дня – и до самого конца. Ты же видела Ремуса после полнолуния. А ты знаешь, какие приступы бывают у Северуса?

– Твои неприятности не в прошлом, Сириус. Они – здесь, – и она гладит его по волосам.

– Ну… всё своё ношу с собой, – улыбается он.

– Мне пора, – она встает, – много задали на дом. Ты не сможешь выделить мне еще один вечер в неделю? Боюсь, мне понадобится гораздо больше времени, чем я планировала.

– Без проблем, Гермиона.

И опять она говорит своё “спасибо” перед камином, а Сириус спешит к стеллажу и, вопреки всем правилам, проглатывает густой коричневый “Майерс” чуть ли не залпом. Ром врывается внутрь огненной волной, сладкой и режущей, прекрасной. До слез.



…То, чего он так опасался, произошло на пятом сеансе. До этого они прекрасно выиграли Кубок Хоггвартса по квиддичу и попутешествовали с Клювокрылом, и насладились воплями сириусовской мамаши, за которую ему даже не было стыдно. Тем неожиданнее и неприятнее оказался подарочек из закромов его памяти.

Впрочем, он мог догадаться. Потому что на этот раз тростник ломался с отвратительным хрустом, скребущим по барабанным перепонкам. Потому что внутри стеблей больше не было нежной белой мякоти, только грязно-желтая пористая и сухая масса.

Гермиона смотрит на него совсем по-другому: виновато и отрешенно.

– Я думаю, тебе надо рассказать об этом Гарри.

– О чем?

– Годрикова Лощина.

Сириус не больше минуты пытается изобразить недоумение.

– Я давным-давно рассказал Гарри всё.

– Всё, что ты считал нужным, да?

– Это его не касается.

За быстрыми репликами кроется гораздо больше: и “как ты мог?”, и “неужели это правда?”, и “не твое дело” и даже “что ты понимаешь в этом, дурочка”. Сириус опять закрывает глаза, словно не хочет её видеть, а Гермиона смотрит на его мгновенно помертвевшее и холодное лицо и никак не может (или не хочет?) увидеть в этом слишком взрослом, слишком усталом человеке двадцатитрехлетнего красивого парня, который, привалившись к дверному косяку так, словно его не держат ноги, смотрит остановившимся взглядом на разгромленную комнату.

Часто говорят: “Это происходит не со мной”. Вот и Гермиона повторяет себе, упиваясь сиюминутным обманом: “Это – не он”



...Но это под его высокими черными ботинками жалобно хрустит стекло.

Она никогда не видела Джеймса Поттера без очков – на немногих фотографиях, сохранившихся у Гарри, он всегда в них. Всегда весел и уверен в себе. Счастлив, наверное.

А здесь – оправа с разбитыми стеклами отброшена в сторону, и Джеймс беззащитен, с неловко вывернутой рукой, со сведенными судорогой пальцами и взъерошенными, как у Гарри, короткими темными волосами. Только Джеймсу все равно, как он выглядит, потому что он – мертв.

Сириус замирает около него на мгновение и проходит дальше, в следующую комнату, откуда доносится детский плач.

“Сейчас он вынесет Гарри”, – думает Гермиона, но Блэк неожиданно возвращается. Один.

Не обращая внимания на хныканье ребенка, Сириус встает на колени и наклоняется над Джеймсом – так, что его длинные черные волосы занавесом отгораживают от мира их лица. Но не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что там происходит: Сириус Блэк целует Джеймса Поттера. Гладит его по лицу и целует еще раз.

…И только потом забирает из кроватки Гарри и идет к лестнице.



– Там было еще кое-что, Сириус. В твоих воспоминаниях. Я просто хочу, чтобы ты знал, насколько у тебя все взаимосвязано.

– Точнее, – цедит Сириус, не открывая глаз, – ты предупреждаешь меня о своей информированности? И что же это за “кое-что”, любознательная мисс?

– Это какая-то вечеринка. Перед свадьбой Джеймса и Лили, насколько я поняла.

– Замечательно, – Сириус одним рывком слетает с кушетки и нависает над ней. – Уходи, Гермиона.

– Я всё понимаю, Сириус, – её испуг абсолютно неадекватен даже его резкому движению, она просто в панике, – я… мне казалось… что Гарри… должен… может… имеет право…

– У-хо-ди.



Теперь никто не помешает тебе, Сириус, пойти, прихватив бутылку, на кухню, и нажраться одному. Как свинья. До розовых соплей.

Мальчишник Джеймса… надо же… Он не вспоминал о нем с Азкабана, он спрятал это воспоминание так же, как раковина надежно укрывает жемчужину, как гоблины на долгие годы погребают золото в Гринготтсе, как…

Оно, скорее всего, неправильно. Оно – печально, в конце концов. О нем никогда не узнает Ремус. Оно – только его. Было, пока Гермиона Грейнджер не решила написать свою выдающуюся работу.

Сентябрьская ночь сыра и прохладна. Остывшая стена холодит спину даже сквозь кожаную куртку, но это, пожалуй, приятно. Гул голосов в “Ведьмином уголке” сменяется взрывами хохота, там продолжается вечеринка.

Сириус вышел покурить на свежий воздух, прихватив с собой уже прилично набравшегося Джеймса. Сейчас виновник торжества тоже привалился к стене и зачарованно смотрит, как гаснет и снова вспыхивает огонек сириусовской сигареты. Им совсем нетрудно молчать вот так, потому что обоим кажется, что время веселой беззаботной болтовни заканчивается. Сегодня. Веселящиеся в зале вряд ли задумываются об этом, но двоих у дверей “Уголка” отгораживает от остальных волглая темнота, укутывая в отсыревшее одеяло низких облаков – серых на фоне черного неба, обещая капли дождя – или слезы? – и кисловатый запах опавшей листвы, и в первый раз за семь лет, которые они провели вместе, сентябрь оказывается не началом, а концом.

– Мне страшно, Сириус, – наконец произносит Джеймс.

Блэк выпил гораздо меньше и лучше отдает себе отчет в происходящем, хотя ему от этого не легче. Но, по крайней мере, он может подобрать подходящие (как ему хочется думать) слова.

– Джейми, это, наверное, испытывают все перед свадьбой. Начало новой жизни… Ответственность… Но ты же так мечтал об этом.

– Не знаю, почему
Я так мечтал на поезде поехать.
Вот с поезда сошел –
И некуда идти.

– Приехали, – неловко шутит Сириус. – Что изменится-то? Как будто ты собираешься на другой конец света.

– Мы больше никогда не будем вместе… так.

– Мы учимся в одной Школе, правда? Потом мы будем работать вместе. Я когда-нибудь тоже женюсь, и мы будем дружить семьями, а наши дети могут играть вместе… ну же, Джеймс!

Но Поттер молчит.

– Кто может помешать нам дружить по-прежнему? Лили? Но она провела с нами весь седьмой курс и знает все – даже про Рема. Даже про анимагов.

– Знает всё? – странно переспрашивает Джеймс. – Это вряд ли. Потому что я сам не знал… до сегодняшнего вечера.

И склоняется к Сириусу. И неожиданно целует его.



Сириус не замечает, как ром переливается за край стакана и растекается липкой лужей по столу.



Потому что тот поцелуй – их единственный поцелуй – он был настолько ожидаем, настолько логичен и правилен, как точка в конце предложения, как последний осенний лист, чудом удерживающийся на ветке, как звезда на Рождественской ели в Большом зале.



В нем, этом неловком поцелуе, всё – запах пустой классной комнаты, и багрянец гриффиндорской гостиной, и свежесть душевых после выигранного матча, и дымок хогвартского экспресса, все их семь лет собраны и упакованы в прижатых к твоим губах, в осторожных касаниях языка, в его оправе, холодящей твою переносицу.

Чьи-то шаги к двери отшвыривают их друг от друга.

– Джеймс! Сириус! Ну-ка, марш в зал!

– Да-да. Питер, мы уже идем.



Ром тонкой тягучей струйкой давно стекает на пол. Сириус склоняется к стакану, чтобы отпить лишнее…

Патока… Тростник… Хруст сухих стеблей… хруст стекол…

Стакан летит в стену. Бутылка следует за ним.

Сириус сидит на полу и плачет.



– О! – только и может сказать Артур Уизли. – Ого!

– Сириус, к тебе что, приходили в гости близнецы? Или Гарри с приятелями? – уточняет Молли.

…Если отсутствия в коллекции кальвадоса никто и не заметил, то четыре пустые полки, на которых еще на прошлой неделе мирно покоились тридцать с лишним бутылок с ромом, игнорировать никак нельзя.

– Второй курс Авроров заходил на экскурсию, – неловко отшучивается Сириус.

Пусть понимают, как хотят. Появляются без предупреждения в воскресенье, почти с утра, когда он только-только справился с разгромом, учиненным им самим же в кухне.

…Не до конца справился: вон в углу, на стене – темно-коричневые разводы, и все равно тяжело пахнет алкоголем.

Рома в доме Сириуса больше нет. Вспоминать и противно, и стыдно, но ночью он перебил все бутылки, не в силах вынести приторный, чуть карамельный, запах, напоминающий ему о трещащих стеблях, не желая видеть в своем стакане напиток насыщенных, почти шоколадных, оттенков. Горький шоколад. Сладкий тростник.

Кто придумал, что ром пахнет тропиками? Глупости. Там, на далеких островах, где в огромных металлических чанах дожидается своего часа меласса – густой коричневый сироп из тростникового сахара, кто-нибудь наверняка знает о том, что ром – это и Джеймс, и Гермиона одновременно, и, нехорошо улыбаясь, разливает эту отраву… чтобы испортить жизнь Сириусу Блэку.

От веселых мыслей о белой горячке его отвлекает Артур.

– Сделай мне тоже “Сладкое королевство”, Сириус. Есть прекрасный повод. Отметим кое-что.

Он приносит коктейли и выжидательно смотрит на супругов. Молли делает глоток.

– Как всегда божественно, Сириус. Но не думай, что мы явились к тебе, чтобы выпить с утра…

– Надеюсь…

– Такая радость, такая радость, Сириус. Знаешь, мы совершенно этого не ожидали… Чарли и Билли слишком заняты, они…

– …они, похоже, вообще проскочили этот период в своей жизни… – вклинивается Артур. – Близнецы тоже безнадежны – берут пример со старших...

– ...Перси всю жизнь будет искать себе принцессу...

– …но кое-кто вполне способен порадовать своих старых родителей…

– Вы о чем?

– …Ну, до сов с приглашениями дело еще не дошло, но Рон нам сказал вчера по секрету, что…

– …что между ними все решено и…

– …просить её руки…

– …мы совсем не возражаем…

– …бедная девочка – пережить столько всего в Хогвартсе…

– …но он, конечно, будет ей надежной опорой…

– …просто они очень подходят друг другу…

Рон будет надежной опорой… кому? Гермионе? О, Мерлин.

– После того праздника, в честь Ремуса и Северуса, они объяснились, наконец, и…

“У меня встреча с нашими звездами квиддича” Ха! Рон Уизли – звезда!

– …и Рон сказал, что она согласилась…

– …но это по-секрету, Сириус…

– бедные дети… такое счастье, такое счастье…

– Молли, ты принимаешься плакать черт знает в какой раз…

– …ты не мать, Артур Уизли…

– ...естественно, я, в некотором роде, отец…

– …между прочим, это будет первая свадьба у наших младших…

Слова сначала падают как камни, а потом – доносятся невнятно, словно сквозь вату, становясь ровным непрерывным гулом. Вот и все, Сириус.

– …вот и все, Сириус…

– ….ты забыла еще сказать…

– О, да! Бабушка просто в восторге! Она так беспокоилась…

– …даже немного обидно: ей сказали, а от нас скрывают…

Еще одна реплика Уизли – и он сойдет с ума. Чья бабушка? Гермионы? Про бабушек Уизли он никогда не слышал. Хотя, почему бы Гермионе не посоветоваться с престарелой родственницей в такой ответственный момент.

– И, если бы не Рон…

– При чем тут бабушка?! – не выдерживает Блэк, потому что только этот вопрос кажется ему жизненно важным сейчас.

– Сириус! Это же самый близкий ему человек!

– …Фрэнк и Алиса даже не смогут порадоваться…

Безумие – реально как никогда еще. Даже в Азкабане не было такой ошеломляющей путаницы. Гермиона и Лонгботтом – это вообще за гранью разумного. Разумного в его понимании, конечно.

– Вот честно, рассержусь на них за эту скрытность и запрещу Джинни выходить замуж…

Джинни! Господи! Джинни и Невилл!

– Это просто праздник какой-то! – не совсем в тему реагирует Сириус.

– Вот и я говорю, дети просто стесняются… Нашел время обижаться, Артур!

Сириус нагло тянет бокал из рук Артура и делает изрядный глоток.

– За Джинни и Невилла! – уточняет он на всякий случай.

– Вот как ты считаешь, мы должны притворяться, что ничего не знаем?

– Насколько я знаю ваше семейство, Джинни долго не продержится…

– Она все-таки застенчивая девочка, Сириус. Рону сказал Невилл. Он очень волновался.

Знала бы ты, дорогая Молли Уизли, как волновался я! Сириус, скажи честно: это была самая натуральная паника, так?

Нет больше никакой обиды за субботний сеанс, нет. Пусть смотрит, что хочет, пусть расскажет Гарри про Джеймса, да он и сам может рассказать… Только пусть она приходит, и сидит рядом, и наколдовывает свои сказочные видения – и яблоневые сады, и острова, он отринет все свои недостойные (ты перешел на высокий слог, Сириус?) – недостойные, я сказал! – мысли, лишь бы она оставалась здесь, забравшись в кресло, сжавшись и упираясь подбородком в тонкие коленки, и смотрела не на него, чего на него, старого придурка смотреть, смотрела бы, как всегда, в камин, где никогда не бывает огня, но странные тени все равно пробегают по её почти-всегда-серьезному лицу.

Тени его воспоминаний.

– Тебе не кажется, что Сириус как-то странно отреагировал на наш рассказ? – спрашивает жену Артур, когда они возвращаются в Нору.

– Скорее, да, чем нет.

– Зря мы так на него навалились, Молли. Неудобно получилось… Подумай сама: у нас – замечательная семья, наша младшая дочь выходит замуж, а он один. Даже Снейп с Люпином вместе, а Сириус – один.

– Знаешь, он сам виноват. Разве мы не знакомили его с моими подругами?

– Ну, может, они ему не нравятся… Эх, если бы Нимфадора не была его племянницей… Хотя, с другой стороны, в таком старинном роду наверняка не обошлось без инцестов…

– Артур УИЗЛИ! Что ты несешь!!!

– Все-все… Прости, Молли… Это его “Сладкое королевство” так переворачивает мозги… Как ты можешь выпивать три коктейля за вечер?

– Мне больше подходят диджестивы, чем тебе, Артур, очень просто…

– Дидж…что? Молли, о чем ты?

– Ты любишь выпить до обеда, а я после… мне Сириус объяснял…

– Может, все-таки познакомить его с какой-нибудь твоей подругой?

– Мерлин! Артур, ты что, ревнуешь?…

– Мне просто не нравится слово “диджес-чего-то-там”…



Часть 3. Джин

Целых два дня Сириус пытается решить проблему: как сообщить Гермионе, что сеансов никто не отменял? Можно отправить сову. И что написать? “Прости”, – глупо, “Приходи” – еще глупее, “Милая Гермиона, я соскучился” – просто невозможно… Утро среды, зарядка в сквере, а он ничего не придумал.

– Мистер Бёрк! Мистер Бёрк!

Он упирается в человека, перегораживающего ему дорогу.

– Мистер Бёрк!

Ах да, это арт-директор чего-то там.

– Мистер Бёрк, я прошу вас все-таки уделить мне немного времени. Все эти недели мы потратили на поиски подходящей модели, и неудачно, очень неудачно, но время поджимает, сроки давно определены…

Просто прямо-таки судьбоносная речь. Время. Сроки…

– Мистер Бёрк! Пожалуйста, ненадолго, сегодня днем.

Только тем, что его мысли крутятся вокруг совы и записки, можно объяснить сириусовскую расслабленность.

– Я могу пожертвовать обедом.

Все лучше, чем торчать в Министерстве, прокручивая в голове события злополучной субботы.



– О, мистер Бёрк! Это замечательно! Где я могу вас встретить? Только часа, боюсь, нам не хватит – пробки.

– Скажите, где мне надо быть, и я сам подойду.

– О!

– Не “О”, а адрес. Я опаздываю.

– Да-да, – Лейн называет адрес.

– В полдень вас устроит? – спрашивает Сириус, припоминая свое расписание – там есть пара незанятых строк как раз вокруг обеденного перерыва.

– Да, мистер Бёрк, да, – радостно отвечает Лейн.

“Не выпрыгни из штанов, идиот”, – думает Сириус и несется домой.

…Насчет совы он так ничего и не решил.



В полдень, не опоздав ни на минуту, он, как порядочный маггл, стоит рядом с раздвигающимися дверями какого-то офисного здания и курит.

На него пялятся входящие, хотя одет он более чем по-маггловски, в обыкновенный джинсовый костюм, а длинные черные волосы собраны в хвост и спрятаны под куртку.

Наблюдать за снующими туда-сюда людьми интересно, и даже очень: в толпе преобладают молодые люди весьма, как бы это повежливее выразиться, размытой сексуальной ориентации, несмотря на всю их маскулинность, и девушки – такие, что на их фоне и Гермиона выглядела бы толстой приземистой коротышкой. Даже если давать поправку на каблуки, каждая из проходящих – как минимум с Сириуса ростом, а при мысли о длине их ног остается только нервно затягиваться.

А лучше вообще смотреть в землю, потому что они, скорее всего, реагируют на его голодный взгляд, хотя он ни за что не согласился бы иметь дело с этими неестественными красавицами.

Арт-директор выбегает из дверей и вцепляется в его рукав.

– Вы пришли, замечательно. Пройдемте.

В большом лифте душно: запахи пота и разнообразные духи, и эти чертовы мужские одеколоны, у Сириуса начинает болеть голова от такого ассорти, а Дэвид Лейн все не сводит с него глаз.

– Почему вы так на меня смотрите?

– Пытаюсь понять, что в вас не так.

– Не так?

– Какое-то несоответствие… Не то, чтобы вы не выглядели на свои годы, мистер Бёрк, кстати, как вас зовут…?

– Саймон.

– Понимаете, Саймон… – лифт останавливается, и они продолжают разговор в коридоре, – можно сказать, что вам действительно сорок лет, но при этом вы напоминаете… мальчишку… нет… молодого человека… лет двадцати. Я вспоминал вас, Саймон, потому что редко можно встретить такое сочетание возраста и обаяния. Собственно, поэтому я и пригласил вас. Я, в свое время, начинал с кастингов, умею и люблю оценивать людей со своей профессиональной точки зрения… Так вот, Саймон, вы невероятны. Надеюсь, это не пропадет на фотографиях.

Сириус хмыкает.

– Это не комплимент, мистер Бёрк. Это весьма взвешенная оценка ваших внешних данных.

Даже так.

Перед тем, как распахнуть дверь, Лейн несколько фамильярным движением стягивает резинку с сириусовского хвоста, распуская волосы.

Они входят в кабинет, где несколько человек, как по команде, поворачиваются к двери.

– О да… – разглядывая Сириуса, тянет мужчина, восседающий за большим столом, заваленном бумагами и фотографиями. – Дэвид, я тебя понимаю. Ты, черт, опять угадал.

– Давайте, я вам объясню ситуацию, мистер Бёрк, – поблагодарив говорящего улыбкой, продолжает Лейн.

– Очень известная фирма, её название Вы узнаете, когда будете подписывать контракт, проводит рекламную акцию. Конечно, в первую очередь речь идет о продвижении на рынок её продукции, но есть некоторые моменты… Вы представляете себе демографическую ситуацию в стране? Не сочтите это пафосом, но нация стареет, как и вся Европа, впрочем, производители должны ориентироваться на новые возрастные группы… Дарить им маленькие радости, так сказать. Девиз акции “Сорок лет – это начало новой жизни”. Я думаю, мы сможем предложить Вам, наряду со многими известными деятелями, стать лицом этой рекламной компании.

– Я не понимаю, почему вам не хватает этих самых деятелей?

– Мистер Бёрк, в нашем бизнесе очень важно найти новое, незатасканное лицо. Звезды тоже поучаствуют, конечно, но в данном случае нам нужен человек с улицы. Неизвестный в мире шоу– и фэйшн-бизнеса. Если мы сможем договориться, мистер Бёрк, Саймон, вы будете нашей главной ударной силой.

– И что же я должен буду рекламировать?

– Сейчас Лейн вам расскажет, но сначала, если не трудно… Дэвид был весьма впечатлен вашими, как я понял, выдающимися способностями… Вы не могли бы продемонстрировать нам что-нибудь, мистер Бёрк? Что-нибудь в таком роде?

– Способностями?

– Зарядка, – поясняет Лейн, протягивая ему журнал. На обложке тянет вверх и в сторону ногу смазливый коротко стриженый блондин.

– Вы предлагаете мне изобразить йоко-гири?

– На ваш выбор, Саймон.

Сириус отступает от Лейна на пару шагов.

– Дэвид, главное – не шевелитесь. А то нарветесь на удар сами.

Дэвид зачарованно смотрит на сириусовский ботинок, замерший в сантиметре от его, дэвидовского, уха.

– Лучше, чем Ван Дамм…

– У вас какой дан, Саймон?

– Я никогда не участвовал в соревнованиях. Это просто хобби.

– Ничего себе хобби…

– Ну, скажем так, самооборона… Так что вы предлагаете рекламировать?

– Мужское белье, мистер Бёрк.

Сириус опускает ногу. Все было замечательно – до этого момента.

– Я правильно понял …?

– Трусы, мистер Бёрк.

– Я?

– Да.

– Трусы?

– Именно так. Плавки. Если быть точным.

– В йоко-гири?

– Ну, это мы еще решим.

– Это ВЫ решите. А я в этом не участвую.



Сириус подхватывает со стола свою резинку и, на ходу собирая волосы в хвост, идет к двери.

– Мистер Бёрк!

– Саймон!

– Мистер Бёрк, – голос сидящего мужчины негромок, но легко перекрывает возгласы подчиненных, – что вас не устраивает в нашем предложении? Съемка в рекламе противоречит Вашим принципам?

– Мне не нравится съемка в рекламе такого товара.

– Во сколько вы оцениваете свое “не нравится”?

– Я могу взглянуть на проект контракта?

Лейн шуршит листками и показывает ему бумажку с цифрами.

Он так и думал. Ох уж эти магглы – не хуже слизеринцев!

– Увеличьте это в четыре раза, – брезгливо кивает Сириус на договор. – Тогда мы сможем поговорить.

– В четыре?!

– До свидания, джентльмены, – он опять разворачивается.

– Мистер Бёрк! Вы что, консультировались с кем-то?

– Нет. Просто проанализировал свои потребности. Да, кстати, никаких этих ваших карточек и расчетных счетов в банке. Только наличные. И сразу после съемки.

– Мистер Бёрк, у вас неприятности с полицией?

– Ни в коем случае. Можете считать, что я так… экстравагантен.

– Фрей, – средних лет дама отводит взгляд от Сириуса и смотрит на шефа, – пока мистер Бёрк готовится к пробам, распечатайте новый контракт. И снимите деньги со счета… На текущие расходы. Мы заплатим вам аванс, мистер Бёрк… Слабая попытка связать вас обязательствами. Треть суммы прямо сегодня вас устроит?

– Более чем, – вежливо соглашается Сириус.

– Сегодня мы сделаем пробную фотосессию, покажем её результаты заказчикам, если все пройдет благополучно – перейдем к основной. Лейн, проводите мистера Бёрка в гримерную и вызовите Алонсо.

– Алонсо – это?

– Фотограф. Гений, просто гений, Саймон.

Дверь из гримерной ведет прямо в студию.

– Снимайте джинсы, Саймон… То есть, раздевайтесь совсем. И вот, – Лейн протягивает Сириусу упаковку с бельем – черные, синие, белые плавки. И отворачивается.

– Какие?

– Пока неважно. Но я бы посоветовал синие – под цвет глаз.

Все настолько абсурдно, что Сириус смеется, натягивая трусы.

– Я действительно рад, что Вы согласились, Саймон. Несмотря на этот трюк с оплатой.

– Трюк?

– Вы же даже не взглянули на контракт, когда решили потребовать прибавки. Но изначальная сумма и так была неплоха. А теперь – так запредельна для новичка.

– Я не новичок и не старичок, Дэвид. Я, видите ли, штучный товар.

– Это я уже понял, – улыбается Лейн. – Готовы? Прошу.

В студии – синие стены и белые экраны, и белые зонтики, и несколько штативов, и огромное зеркало, и люди. Слишком много людей. Он-то надеялся, что на съемке будут присутствовать фотограф, Лейн и он сам.

– Только тон, – командует Лейн гримерше, и мягкая кисточка приятно скользит по его лицу, – подчеркните линию скул.

– Отойдите к экрану, мистер Берк. – Лейн преобразился на глазах: он сух и точен. – Свет. Пока без ветра.

Прожектора в лицо – это жарко, оказывается.

Лейн встает перед ним и смотрит оценивающе:

– Я думаю, мы попробуем обойтись без эпиляции, Саймон.

– Эпиляции???!!!

– Вы достаточно смуглы, и… да, добавьте тон на ноги.

Гримерша, милая женщина лет тридцати, опускается перед ним на колени. Держись, Сириус, скажи эрекции: “нет!”, даже если эта дама воспользуется не кисточкой, а пуховкой или чем-нибудь подобным. Но получается еще хуже: женщина выдавливает крем из тюбика прямо на ладони и начинает аккуратно гладить его икры, потом – колени, потом поднимается выше, к бедрам…



Азкабан. Узкое зарешеченное окно и одиночество. Год, проведенный на Гриммаульд-плейс в компании Кричера. Хмури, старый маньяк, торжествующий над бледным переломанным Снейпом. Думать о чем-нибудь неприятном. Ужасном. Помогает, как ни странно.

– Отлично. Спасибо, Сьюзен.

– Добрый день, – здоровается входящий в студию странный тип. Прическа у него – даже Тонкс бы понравилось – короткие выбеленные пряди перепутаны с природными черными в тщательно продуманном хаосе.

– О! – тип замирает и смотрит на Сириуса как кот на сметану. – Это и есть твой красавец, Лейн? Поздравляю!

– Повернитесь, Саймон… как же я забыл?

Лейн убирает волосы с его спины и говорит с гордостью – как будто он сам наносил эту розу на спину Блэка:

– А это вам как?

– А вот с этого мы и начнем, – отвечает Алонсо, возясь с аппаратурой и не замечая шепота в студии. – Без ветра. Поестественнее, как вас там? Саймон?

Перед съемкой в фас Сириуса озадачивают еще раз.

– Бандаж подобрали? – говорит Алонсо, дожидаясь, пока ассистент подготовит новый фотоаппарат.

– Ему не нужен бандаж, Алонсо. Пожалуй, – Лейн беззастенчиво смотрит прямо на рекламируемые трусы, неприлично облепившие Сириуса, – после сорока не у всех еще все потеряно. Некоторым молодым моделям, Саймон, мы предлагаем бандажи, чтобы…

– …чтобы они выглядели жеребцами, а не жеребятами, – смеется Алонсо. – В профиль, Саймон, – и тоже утыкается взглядом в сириусовский пах, – да, и тут ты, Дэвид, прав. Более чем прилично.

– Попробуем кун-фу, Саймон?

– Боги мои, и кун-фу? – Алонсо веселится все больше, – Дэвид, если он еще и гей, я его у тебя точно отобью.

– Ну с этим вам, дорогие мои, не повезло, – Сириус смеется тоже.

– Так. Замереть так. Смейтесь дальше, Саймон… Ветер! – гудит вентилятор, волосы Сириуса невесомо парят вокруг его лица, и фотоаппараты Алонсо щелкают без остановки.



Домой Сириус Блэк возвращается, почти забыв, что сегодня среда, и Гермиона Грейнджер, может быть, снова захочет заняться его памятью.

Век живи – век учись. Единственный вывод, который можно сделать из его… приключения. Почти час он изображал Мерлин-знает-кого перед магглами. Большого мужчину, у которого всё в порядке, который уверен в себе, и спокоен, и радуется жизни. Жизни после сорока. Хотя вот именно сейчас – почему бы не порадоваться?

Как же приятно сознавать, что энная сумма в старых добрых фунтах лежит в кармане куртки и ждет, когда Сириус конвертирует её в емкости с любимыми жидкостями. Что бы такого купить? Зайти к Эмерсону, взглянуть на новые каталоги? Восстановить линейку кальвадоса? Реабилитировать ром?

Сириус понимает, что не хочет ничего из перечисленного. В конце концов, можно подождать, вновь обрести душевный покой, вернуть гармонию в их отношения с алкоголем, и вот тогда, осознавая всю значимость момента, потратить деньги с умом.

А сейчас… что, он не найдет, что выпить сейчас?

А вдруг она все-таки придет? От этой мысли хочется выпить еще больше, и он, от греха подальше, заваривает чай и сбегает в гостиную.

И она действительно приходит, на этот раз почему-то через дверь. Они топчутся в прихожей, начиная диалог одновременно:

– Сначала я хотела извиниться…

– Прости меня, Гермиона, я был… Проехали, – весело говорит Сириус, и она, умничка, всё понимает с полуслова.

Уже закрывая глаза, он понимает, что должен сказать ей то, о чем и думать-то не любит, на самом деле.

– Я сказал тебе неправду, Гермиона.

– Да? – она явно пытается сообразить, к чему эта неправда относится.

– Конечно, я жалел себя. Раньше. Просто мне неприятно об этом вспоминать. Больше всего я жалел себя тогда, в Годриковой Лощине, когда нашел Джеймса. Я даже не мог думать о том, что он погиб – стоял, как идиот, на улице с Гарри на руках, и все повторял: как я смогу без него? Как он мог бросить меня? Ведь он так нужен – мне.

Она молчит, и Сириус добавляет быстро:

– То, что ты видела – это все, что было… между нами. Он – поцеловал меня. А я – его. Только мой поцелуй ему уже был не нужен. Это было так обидно.



– Я поняла, Сириус. Не расстраивайся, пожалуйста, это может помешать…

– Дай я договорю, хорошо? А потом, в Азкабане… О, как я жалел себя в Азкабане! Почти год, вот только не помню – второй или третий после ареста. Я просто купался в этой жалости. Бедненький Сириус – преданный всеми, лучший друг погиб, а ты сходишь с ума в этой адской дыре.

– Преданный всеми?

– Тогда предательство Питера казалось мне меньшим злом, чем то, что сделал Ремус. Луни не поверил мне. Не поверил в меня. Понимаешь, я живу – а он не верит, лучше бы было умереть.

– Ты спросил его потом?

– Нет. И никогда не спрошу. Я просто зарыл эту кость глубоко-глубоко, и забыл про неё, и думал, что никогда не найду больше то место, где она похоронена, пока ты…

– Я не хотела.

– Нет, ну когда-нибудь это все равно бы всплыло. Ты тут ни при чем.

– Я могу поговорить с Ремусом.

– Почему вы отреклись от своего друга Сириуса Блэка, профессор Люпин? Так? Не надо ворошить прошлое, Гермиона. Он давно простил меня, а я – его.

– А он тебя за что?

– Та старая шутка со Снейпом в Хижине. И потом, он же во многом из-за меня уволился из Хогвартса. Противно понимать, что ты – эгоист. И походя разрушаешь судьбы друзей. А когда погибает друг, думаешь только о себе. Как же! Это же я, Сириус Блэк! Меня все так любили, и вдруг ты летишь в эту бездну… нелюбви, неверия и непонимания, и все пытаешься уцепиться за что-нибудь, а стенок нет, или – они гладкие, как стекло, и пальцы сползают…

– Это в Азкабане?

– Да. Знаешь, что там страшнее всего? Его, этого проклятого места, иррациональность. Ты привыкаешь к одной боли, а через пару дней получаешь другую, примиряешься с ней, а тебя уже караулит новая… Как будто кто-нибудь посильнее Вольдеморта, крутит тебя в руках как игрушку и нажимает на разные точки… нет, не кто-то, а что–то. Сам Азкабан, сам остров.

– Genius loci?

– Скорее уж, Genius locо. По-испански. Безумный гений. Дементоры – это противно, конечно, но к ним привыкаешь, а вот к шуточкам пространства… Хорошая школа для эгоиста и разгильдяя… Всё, Гермиона, можешь начинать.

Наверное, он говорит все это и с трудом останавливается, потому что не хочет видеть остров с поломанным тростником, но, когда её рука ложится на его лоб, Сириус слышит не заклинание, а протянутое с непередаваемой интонацией только одно слово:

– Глупый…

На этот раз он попадает в лес. Обыкновенный осенний усталый лес – с запахами прелых листьев, отдающей гнильцой холодной водой из речки, полуобнаженными деревьями, зябко кутающимися в остатки листвы, все неярко и приглушено, печально, как его жизнь – кроме одного яркого, вызывающе зеленого пятна вдалеке.



Он никак не может понять, что это: дерево? кустарник? – но добраться до этой живой зелени очень важно, просто необходимо, и он идет по скрипящим под ногами, скользким листьям, но никак не может приблизиться к цели. Это видение не так безмятежно, как предыдущие, ноющая тоска и одиночество проследовали за ним и сюда, хотя понимает это Сириус как-то отстраненно. Потому что в лесу все равно хорошо.

– Что было на этот раз? – спрашивает он улыбающуюся в кресле Гермиону.

– Что-то потрясающее: твоя тренировка.

– В Школе Авроров?

– Нет, в каком-то маленьком дворике.

– Значит, у Ло Тьена. А почему ты смеешься?

– Я и не знала, что ты умеешь… так.

– Теперь уже не умею. Если ты имеешь в виду шпагат.

– Да. Я ничего подобного еще не видела. Но, Сириус, разве твои способности нельзя восстановить при помощи магии?

– Наверное, можно, но я не хочу. Иначе пропадет вся прелесть кун-фу. Я думаю, что мой учитель был весьма сильным волшебником, но он никогда не пользовался магией во время своих занятий. Ведь это самое интересное: запретить себе то, что для тебя естественно – как дыхание, например. И попробовать победить собственное тело. Оно же, знаешь ли, сопротивляется.

– Больно?

– Первое время – конечно, но зато, когда начинает получаться, просто улетаешь.

– Это я заметила, – улыбается Гермиона.

– О! Ты поняла, да? Без всякой магии, самому, так отрываться от земли… Я пытался объяснить это и Гарри, и Рону, но эти молокососы видят только внешние эффекты. “А в этой позиции можно ударить, Сириус?”, “А чтобы вырубить с одного удара, Сириус?” “А как попасть по яйцам?”… Ох, прости…

Гермиона смеется:

– Так что там с последним вопросом?

– Да проще двинуть коленом, я им так и сказал. Или вот роновская капоэра – там же все на земле, распластаешься – и вперед, идеальная борьба для слизеринцев. Никакого полета.

– Странно, что в воспоминаниях нет твоего учителя.

– Может, ты просто не добралась?

– Скорее всего.

И осторожно-осторожно, как по тонкому льду:

– Ты не хочешь составить мне компанию вечером? Просто посидеть, поболтать?

– Нет, спасибо, Сириус. Мне действительно надо заниматься. По-моему, я погорячилась с двумя факультетами одновременно.

– Не успеваешь?

– Как-то вдруг перестала понимать, что я учу. Читаю-читаю, а смысл ускользает.

– А какие-нибудь заклинания? Для улучшения памяти? Восприятия?

– Э нет, Сириус. Это как твоё кун-фу. Всё интересно самой.

– Понятно. Я ломал тело, а ты – мозги. Будь осторожна, Гермиона, твой случай опаснее.

– Спасибо за предупреждение, сэр. Я буду стараться, сэр. До субботы, сэр.

– Не занимай вечер субботы. Пожалуйста, – ну вот ты и сказал это, Сириус.

Что удивительно – никто не умер.

– Я постараюсь, мистер Блэк, сэр, – Гермиона идет к двери.

– Почему не камин?

Но она неопределенно пожимает плечами и выходит.



– А если я сделаю так?

– Да!

– А так?

– М-м-м-м…

– Девочка моя хорошая, моя маленькая девочка… Если тебе что-то не понравится. Скажи…

– Глу-упый…

– Ох…

– Это было действительно хорошо, Сириус…

Сириус просыпается в поту. И не только в поту. Что остается делать в такие моменты? Очищающие заклятья. Покурить. И выпить, выпить немедленно. Он уже привык к тому, что Гермиона так или иначе присутствует в каждом его сне, но то, что из невинных слов, произнесенных ею в добропорядочной реальности, можно сотворить такой эротический кошмар – это что-то новенькое.

Впрочем, почему кошмар? – размышляет Сириус, выбирая между “Будлз” и “Бэрнетс Уайт Сэтин”. Никаких напитков золотистого цвета, свидетельствующего о выдержке в дубовых бочках. Кристально-прозрачный, освежающий и продирающий до костей джин. Гордость одинокого можжевелового куста, скрытность фиалковых корней и тайны кореньев дягиля – никакого соблазна, только горькое мужество.

“Будлз”. Рот сводит после первого глотка, но через минуту чувствуешь себя гораздо увереннее. И можно задаться следующим вопросом.

А если бы она была случайной знакомой, кем-нибудь вроде тех рекламных девушек, ты бы задумывался?

Да ни минуты. Значит, надо просто представить, что вы познакомились… ну, скажем, месяц назад.

Тогда гораздо честнее будет все-таки взять у Минервы Омут и отправить туда все, что ты помнишь о Гермионе Грейнджер. И начать с нуля. Пусть не будет девчонки, приносившей еду Бродяге, пусть не будет всего Хогвартса, и Ордена Феникса пусть тоже не будет.

Ты капитулируешь, если сделаешь это, Сириус. Зато перестанешь считать себя извращенцем. Черт, почему, почему он всегда должен выбирать между плохим и очень плохим? И вообще, спать надо в кресле. А еще лучше – перекинуться в собаку и провести замечательную ночь на коврике у двери. Да. Точно. Еще один стаканчик – и вперед, к черно-белым снам, чудным снам, где нет места никаким оттенкам коричневого.



…В субботу он опять бродит по лесу, начиная догадываться, что недостижимое зеленое пятно – это, скорее всего, можжевеловый куст, и совсем не удивляется такому открытию. В видениях такая взаимосвязь Гермионы и напитков не кажется ни притянутой, ни противоестественной, в видениях всё просто – в отличие от настоящей жизни. Ему спокойно, и чуть печально, поэтому возвращение в комнату и оказывается таким… шоком.

Что-то изменилось. Непоправимо. Гермиона смотрит на него заворожено, встает из кресла, и он встает тоже, испуганный её остановившимся взглядом, и тут она протягивает руку и начинает расстегивать пуговицы на его рубашке. Все быстрее и быстрее.



Сириус отказывается понимать что-либо, и когда она тянет рубашку из брюк, и спускает её с плеч – он вообще боится пошевелиться.

И тут она резко поворачивает его лицом к камину и вздыхает – громко и отчаянно, глядя на его спину. Её пальцы обжигают кожу не хуже тех, давних, ло тьеновских игл, пока она ведет ими по стеблю розы – выше, к бутону.

Сириус чувствует уже пару дней, что цветок начинает распускаться – под кожей нежно и щекотно колышутся лепестки. Он стоит, голый по пояс, и рубашка черной кляксой выделяется на светлом ореховом паркете и тут… Тут пальцы исчезают, он слышит еще один вздох-всхлип, а затем – легкий шорох – и поворачивается.

Гермиона стягивает свой свитер, под которым – он так и знал – нет никакого белья, только – её тонкое и напряженное тело. Он остолбенело смотрит на маленькую грудь с торчащими сосками, и на чуть выступающие над втянутым животом ребра, но она, не замечая, кажется, его ступора, поворачивается, в свою очередь, к нему спиной, привычным движением перекидывая волосы на грудь.

Теперь он может рассмотреть рисунок, уютно расположившийся между уголком лопатки и узким плечом. Треугольник бабочки, застывшей со сложенными крыльями.

И тут, наконец, он слышит её тихую скороговорку.

– …Когда мы с Роном расстались, мама решила, что мне надо развеяться, хотя, честное слово, мне было почти все равно, и повезла меня в Париж, и там, около Сорбонны, обыкновенной маггловской Сорбонны, я зашла в лавочку… просто так… мне хотелось всего лишь… отметить этот новый этап… а он… мне даже показалось, что он издевается… а потом… он нарисовал её и…

Она опять всхлипывает и продолжает:

– Он сказал, что я пришла поздно, на год позже… тебя…

– Меня? – повторяет Сириус, но тут последний фрагмент мозаики встает на место, – это был Ло Тьен, да? Ты сегодня видела его?

Но Гермиона не отвечает – просто продолжает шептать.

– …и он сказал, что у бабочки слишком мало сил… и поэтому она такая… такая… но, когда появится…

Он осторожно касается плеча – пальцами, а татуировки – ладонью.

Потом убирает руку, и, следуя за ней, бабочка медленно расправляет крылья.

Гермиона, вероятно, чувствует движение под кожей, потому что пытается повернуться и посмотреть, но Сириус наклоняется и, перед тем как поцеловать еще что-то произносящие губы, говорит:

– Тихо… Она летит…

Он разворачивает её лицом к себе, и это – как сон, так она ожидаема и неожиданна, её грудь оказывается прикрыта волосами, но он пока боится прикасаться к ней, а гладит её по спине, почти как во время того их нелепого танца.

Сириус почему-то вспоминает тот её первый шаг навстречу ему в Визжащей Хижине, только теперь она никого не защищает от убийцы Блэка, а наоборот, обнимает и вжимается в него всем своим худеньким телом. И оторваться от неё невозможно, проходит вечность, прежде чем он отодвигается и осторожно убирает волосы с её груди, и заплетает их неловкими пальцами в косу, а потом тянется к поясу её джинсов, и рука легко скользит внутрь, под слишком грубую в сравнении с её кожей ткань – там так тепло, так правильно, так давно все известно – откуда-то и почему-то.

И тут она просто повторяет его движения.

Звезды, острова и озера, горы и леса, люди и нелюди – все миры заключены сейчас в её ладони, творящей что-то невообразимое.

Дело не в том, что она делает это умело и свободно, дело в том, что Сириус вообще перестает понимать, что происходит с ними. Ни один сон не сравнится с этой явью.



– Сириус-сириус-сириус, – выпевает она прямо ему в ухо, и в первый раз за несколько лет его – ах, такое звездное! – имя не вызывает у него ни раздражения, ни отчаяния.

…так просто, как будто они делают это уже тысячу лет – настолько легко она угадывает все его желания, и тянется навстречу его руке… так страшно – потому что он кажется самому себе огромным и неуклюжим, а она… она слишком нежна и хрупка для него… так соблазнительно – сделать всё, что он себе представлял ночами, и опять страшно – вдруг ей это не понравится?

Не слишком ли много мыслей для секса, Сириус? Это возрастное, наверное.

И ты должен перестать рефлексировать всюду и всегда, даже когда под тобой прогибается её тело, и на её висках, прямо под волосами – светлые капельки испарины, и по твоей спине тоже стекает тонкая струйка пота, и ты сцеловываешь-слизываешь эти её солоноватые капли, похожие на слезы, а она улыбается, на самом-то деле, и хрипло произносит самые простые слова, вроде “еще”, или “так”, или “да” или – снова – “сириус-сириус”, но от этого шепота все взрывается и в голове, и в сердце.

…А потом он чуть не умирает, потому что Гермиона неожиданно сдвигает ноги, и ему кажется, что он все-таки сделал что-нибудь не так, что ей больно или неудобно, но, на самом деле – это оглушающее впечатление, потому что ему становится тесно, еще теснее, так тесно, что сдерживаться больше нет никаких сил, но Гермиона сжимается еще сильнее, и сладко всхлипывает…

И Сириус падает на неё, наплевав на все “осторожно-трепетно-медленно-печально”, потому что сейчас он способен только на это – упасть и забыть, как дышать.



– Сириус Блэк! Я ни на что не намекаю, но в двух шагах от нас расположена вполне неплохая кушетка…

– Что вы, мисс Грейнджер! Кушетка неприкасаема…Кушетка служит науке и предназначена исключительно для процесса проникновения… Не надо хихикать, мисс Грейнджер, для проникновения в мысли.

– Легко вам говорить, мистер Блэк, это не ваш позвоночник скреб по полу в течение последнего получаса …



– Получаса?

– Хорошо, часа…

– Как вам не стыдно фальсифицировать данные, мисс Грейнджер! Я честно поддерживал вас…

– …некоторое время, да? А потом, мистер Блэк, вы занимались исключительно тем, что пытались впечатать меня в свой замечательный паркет…

– Что, действительно больно? Прости…

– Глуууу-у-упый, – точь-в-точь как в его сне тянет она и легко толкает его, переворачивая на спину. – Твоя очередь, Сириус…

– Гермиона, мне сорок лет, и, если ты думаешь, что я способен…

– Я не думаю, я знаю…. – и её губы скользят по его животу и ниже, и он сжимается от предвкушения, но еще может произнести нервно:

– Надо же! Все делается старыми добрыми способами… Мне казалось, что за это время успели изобрести какое-нибудь заклинание для…

Она только на мгновение отвлекается от своего упоительного занятия.

– Сириус, заниматься любовью, применяя заклинания – это самая что ни на есть порнография, – и снова склоняется над его пахом.

– Гермиона, если ты еще раз произнесешь слово “порнография”, я кончу сейчас же… ой… зубы…

– Перестань меня смешить …



– Ты останешься? В принципе, наверху есть спальни.

– В принципе, я знакома с планировкой твоего дома, Сириус. Но не останусь.

– Почему, Гермиона?

Она ныряет под кушетку, достает оттуда свитер, долго встряхивает его, а потом говорит:

– Мне надо подумать.

Сириус продолжает лежать на полу, глядя на неё снизу – так еще интереснее, потому что до этого он никогда не видел её в этом ракурсе – ну, по крайней мере, в человеческом обличье. Она потягивается, поправляя волосы, вытаскивая их из-под свитера, и опять становится такой целеустремленной, такой правильной Гермионой, что, если бы не его собственная нагота, он бы решил, что опять спал и галлюцинировал.

Ему становится неловко, он тянется за рубашкой, которая лежит рядом, трусы сейчас искать, судя по всему, бесполезно.

Как он мог сомневаться! “Гермиона, которой нужно подумать” гораздо привычнее и естественнее, чем “Гермиона, засыпающая на плече Сириуса Блэка”.

– Тебя проводить?

Она смотрит на него непонимающе, а потом хихикает.

– О! Сириус, ты так старомоден…

Получил, галантный кавалер? Девушки теперь добираются до дома сами.

Вероятно, на его лице написано разочарование, потому что Гермиона опять садится на пол – прямо перед ним и объясняет, улыбаясь:

– Ты хочешь, чтобы мы в обнимку вывалились из камина в женском общежитии? Я всегда подозревала, Сириус, что у тебя далеко идущие планы, но чтобы так, в первый же вечер намекнуть на то, что тебе интересны и мои подруги тоже…

Сириус смеется, потому что этот разговор фантастически глуп, прост, прекрасен, и целует её.

– Я приду в среду. Пораньше.

Он хмыкает.

– И не забывай про легилименцию, Сириус, – с интонациями Мак-Гоннагалл говорит Гермиона перед тем, как шагнуть в камин.

Все дни до среды Сириус разрывается между Министерством и съемками рекламы. Даже драгоценных непутевых учеников-авроров пришлось бросить на произвол судьбы и преподавателя по физподготовке – ничего, мальчикам полезны спарринги, а Стюарт проследит, чтобы обошлось без членовредительства.

И Лейн, и Алонсо замечают изменения в татуировке, поэтому Сириус так спешит – пока распустилось только два лепестка, и бодро врет, что подправил картинку для пущей красоты.

Алонсо недоверчиво качает головой, никакой татуаж не заживет меньше, чем за неделю, но если этот странный тип хочет вешать им на уши лапшу – за ради бога. И ради удовольствия наблюдать за Дэвидом Лейном, который сам на себя не похож в присутствии мистера Бёрка.

Такое впечатление, что господина арт-директора заколдовали. Нет, конечно, он помнит о своих профессиональных обязанностях, но взгляды, которые он бросает на новоявленную модель, более чем красноречивы.

Алонсо и сам бы не отказался провести с синеглазым веселым Саймоном пару вечеров, желательно, плавно перетекающих в томные ленивые утра, с запахами свежесваренного кофе, с прекрасными неторопливыми движениями божественного утреннего траха – пусть этот красавчик творит с ним, что хочет, Алонсо согласен на любой его каприз.

Сириус догадывается о складывающейся конкуренции, но это его только забавляет.

Потому что Гермиона теперь – это не только ночи, которые на удивление спокойны, это – и дни тоже. Пусть она лишь привкус, эссенция, запах, но без неё все остальное ничего не стоит.

…Сириус в сотый, наверное, раз расстегивает джинсы, демонстрируя то-самое-жизнеутверждающее-белье, но мысли его блуждают далеко – где-то у камина в собственной гостиной, где Гермиона раз за разом приподнимается над ним, и её волосы щекочут его лицо, когда она наклоняется, чтобы скользнуть губами по щеке и носу, а её грудь исчезает в его ладонях, а на её плоском животе, оказывается, есть нежный, почти незаметный пушок, и простое прикосновение к светлым волоскам приводит его к сладкой судороге…

– Саймон, работаем! Где вы витаете?! – орет Алонсо.

– Простите, – Сириус снова натягивает джинсы.

– Бесполезно, Дэвид. Давайте снимать со спины, иначе эти баннеры порвут на сувениры сексуально озабоченные климактерички.

– Повернулся, Саймон. И поменьше вожделения, поменьше.

– Ну, на спине-то вожделение незаметно? – с надеждой спрашивает Сириус.

Хорошо, что он не оборачивается и не видит взглядов арт-директора и фотографа, пока он, стараясь стоять ровно и не-сексуально, медленно, фиксируя движения, стаскивает джинсы.

Пытка фотосессии заканчивается за полночь во вторник, и его зовут отметить окончание работы.

“А не пошли бы вы, извращенцы…”, – думает Сириус и вежливо отказывается.

В среду выясняется, что кто-то – не иначе, как сам Мерлин – добавил к суткам еще, как минимум, десять часов. Потому что вечер не наступает вечность. Зато есть время, до черта времени, чтобы решить, говорить ли Гермионе о съемках.

Он даже готов сказать, но, когда она входит и тоже произносит:

– Мне надо кое-что рассказать тебе, Сириус… – нельзя не дотронуться до её руки, а дотронувшись – нельзя не поцеловать дрогнувшие губы, а поцеловав…

Хотя на этот раз они-таки умудряются добраться до второго этажа с многочисленными безжизненными спальнями, и ввалиться в первую попавшуюся, и Сириус даже успевает порадоваться, что он успел поменять постельное белье везде – просто так, на всякий случай… потому что этот случай оказывается таким же фантастическим, как и первый раз.

Потом он курит у окна, а Гермиона смешно морщит нос и сурово говорит, что это вредно…

– Да-да, конечно, вредно, – легко соглашается он.

– …но мне нравится, когда ты куришь.

Вот так.

– Сириус, ты помнишь про сеансы? Ну-ка, ложись.

– Что, прямо здесь? Дай, я хотя бы оденусь.

Она поводит плечом.

– Зачем? Иди сюда, – её рука приглашающе похлопывает по простыне, и он завороженно идет к этой тонкой ладони, которая сейчас снова накроет его глаза, и золотой осенний лес распахнется перед ним.

Так теперь и проходят вечера, и даже ночи, потому что она все-таки остается у него – в занятиях любовью, воспоминаниях и бесконечных разговорах.

Он настолько привык быть один, спать один, что в первую её ночь в его постели, не может заснуть, опять курит, встает и снова ложится, гладит её по спине – и бабочка послушно отзывается на движения его пальцев, заплетает ей косички, целует ту самую ложбинку под затылком, осторожно вытаскивает её руку, которой она обнимает подушку, и рассматривает линии на ладони.

Сириус Блэк не знает, что делать с этим сокровищем.

Никаких алгоритмов в её поведении нет: она может приходить на Гриммаульд– Плейс несколько ночей подряд, может пропасть – со среды до субботы или наоборот. Иногда она часами, раз за разом, тянет из Сириуса воспоминания, иногда – сидит у камина, забравшись с ногами в его любимое кресло, с учебниками – магическими или маггловскими, разложив рядом, на полу, тетрадки или свитки пергамента. Тогда она грызет кончик авторучки, или водит пером по своей щеке, то хмурясь, то улыбаясь, но чаще всего она прикусывает губу, сосредотачиваясь, и такой она нравится ему больше всего. Когда она занимается в гостиной, Сириус прячется на кухне – не столько от Гермионы, сколько от самого себя. Кажется, нет ничего нет проще: трансфигурировать какой-нибудь стул в кресло, и сесть рядом, но он еще ни разу этого не сделал. Потому что тогда это превратится в тихий семейный вечер, да? ...что – абсолютно невозможно, и привыкать к этому – противопоказано.

И его память тоже, как ни странно, милосердна к ним в эти дни – какие-то более-менее безмятежные воспоминания – начиная с детства и заканчивая чуть ли не прошлой неделей. Она задает все меньше вопросов, и неловкость почти исчезла, правда, всё равно не обходится без конфузов.

Так, однажды, Гермиона после сеанса красна и оживлена, и посматривает на него с каким-то новым интересом, игнорирует его вопросительные взгляды и явно пытается что-то вспомнить. Не выдерживает она только ночью и спрашивает, когда он курит, сидя на подоконнике.

– Я же её знаю, да?

– Кого?

– Ну… Ту ведьму, в черном. Я её где-то видела.

– Каролину? – легко догадывается Сириус. – Это же хозяйка “Ведьминого уголка”.

– Сириус, но она же очень старая!

– В смысле…?

– Ну… – все-таки он является явным лидером в негласном конкурсе “смутить Гермиону Грейнджер”, – …тебе там лет восемнадцать, а ей…

Сириус смеется.

– Если я правильно понял, в этих воспоминаниях она младше, чем я сегодня.

– Ну и тетка!

– Эй, ты что? Сердишься?

– Нет, – Гермиона сидит на кровати, как всегда, положив подбородок на колени, – я просто не понимаю, как так можно…

– Прекрасно можно.

– О, то, что прекрасно – это очевидно. Ты там был весьма… убедителен. Именно в вопросах “прекрасного”.

– Слушай, я же не спрашиваю тебя про Рона…

– Рон – мой ровесник!

– А я – нет.

– Ты – это другое.

– Почему другое? – искренне недоумевает Сириус. – Мне можно, а ей нельзя?

Но тут Гермиона справляется с собой.

– Просто я подумала, если бы тебе было восемнадцать лет, и мне – восемнадцать…

– Знаешь, ничего бы не получилось.

– Мне тоже так кажется.

– Терпеть не мог занудных девчонок-отличниц.

– Слащавый красавчик, – смеется она, – отвратительный, самовлюбленный, самоуверенный тип.

– Вот и договорились.

– А еще у тебя склероз, – уверенно заявляет она.

– Даже так? Почему?

– Иди сюда. Я тебе покажу, почему.

– Я, может, староват для подобных фокусов. У меня болит позвоночник, и ноги…

– …и руки, и все на свете… Если ты прямо сегодня собрался покинуть этот мир, Сириус Блэк, то сделаешь это именно из той позиции…

– Гермиона! В таком виде меня не пустят ни в рай, ни в ад!

– Да, – язвительно добавляет она, – и поделом. Нехорошо скрывать от молодого поколения такой богатый… кхм... опыт…



Короче, он, естественно, забывает сказать ей про рекламу – это остается в другой жизни. И забывает спросить, что такого важного хотела сообщить ему она сама.

Ни о чем не договариваясь, они избегают встреч в общей компании, потому что совершенно не представляют, как можно рассказать кому-нибудь об этих странных отношениях.

Сириус легко представляет себе лица Молли или Гарри, выслушавших подобное объявление. Или гримасы Снейпа и Минервы, да, особенно Минервы.

– Твои выходки были еще как-то уместны в юности, Сириус... Безответственное поведение… Портить жизнь девочке… Злоупотребление алкоголем, прикрытое высокими рассуждениями об эстетике… Ты же ей в отцы годишься… Неустойчивая психика…

А Снейп скривится и посмотрит так, как будто он только что запил коньяк сливочным пивом.

“Как-нибудь оно само… разрешится”, – малодушно решает Сириус и пытается загнать этот вопрос подальше, и у него почти получается… до тех пор, пока на очередную пятничную встречу не являются Снейп и Люпин.

Ремусу достаточно пяти минут, чтобы почувствовать нечто, витающее в воздухе, и прижать Сириуса около стеллажа, где тот выбирает бутылки.

– Ну-ка, что случилось, Бродяга?

Сириус вспоминает мародерскую юность и, глядя оборотню в лицо, изображает недоумение, хлопая глазами.

– Вот-вот, обычно после такой демонстрации синеглазой невинности и выяснялось, что шалость удалась.

– Рем, ничего не происходит. Ну, ко мне иногда заходит Гермиона, мы занимаемся легилименцией. Молли с Артуром давно не появлялись, Гарри тоже…

– Гермиона тут не при чем…

Хвала Мерлину!

– …но ты, что, сам не чувствуешь? У тебя кто-то появился? Запах в доме изменился.

– Ну, пару раз… случайно…

– Зачем ты врешь, Сириус?

– Какой ты хочешь коктейль, Рем? “Белая дама”, “Сюзи Вонг” или “Леди Ди”? – Сириус прикусывает язык, но поздно.

– Что-нибудь голубое. С Кюрасао, – ехидно отвечает Люпин. – Тебя погубит тяга к концептуальности, Сириус. Готовишь для подружки тематические коктейли?

– Она не пьет, – огрызается Блэк.

– Как же тогда она тебя терпит?

Сказать Рему, что и он почти не пьет, особенно по сравнению с прошлым месяцем, например, – значит, нарваться на новые расспросы.

– Брось, всё это несерьезно, Луни.

– Я надеялся, что это как раз наоборот. Нельзя все время быть одному, даже в такой компании, – Люпин кивает на бутылки.

– Так что? “Лагуну” или “Александра”? Ты же любишь сливки.

– “Синий Коллинз”… Сэкономим твои деньги. “Гордон” ведь дешевле “Будлза”, не так ли?

– Рем, ты обиделся?

– Нет. Просто беспокоюсь немного… Меня, видишь ли, с детства тревожат моменты, когда ты пытаешься о чем-то умолчать. Обычно твоя таинственность приводила к печальным последствиям.

– Знаешь, мы уже давно не дети.

– Вот именно. Чем дольше я учу детей, тем больше убеждаюсь, что их психика гораздо стабильнее, чем об этом принято думать. И после разнообразных потрясений они реабилитируются легче и быстрее, чем сорокалетние одинокие холостяки.

– Ты и холостяков тоже учишь? – сладко улыбаясь, интересуется Блэк. – А Северус в курсе?

– Сириус, ты неисправим.

– Абсолютно. Есть истинные ценности.



Наверное, эта учуянная Ремом нежность, эта истома, скопившаяся в Доме, и становятся причиной того, что воспоминание об Азкабане оказывается страшнее даже, чем соответствующий сон.

Вначале все привычно и спокойно: все тот же лес, и дразнящая его зелень, и холм, на который он зачем-то поднимается. И не может остановиться, и несется вниз, подхваченный отвратительной, безжалостной силой – туда, где лес неожиданно обрывается – озером, ледяным и прозрачным, а посреди неподвижной воды черной размазанной громадой вырастает тюрьма. Он уже забыл, насколько бесформен Азкабан, он никогда не видел в этом огромном здании причудливой изощренности Хогвартса или строгой грации загородных поместий старинных родов… Азкабан переливается мутным, черно-серым – как плащ дементора, его стены прочны – и зыбки одновременно, он мог бы быть кошмарной галлюцинацией, если бы не был так реален.

И тут, в первый раз в своих видениях-путешествиях, он вспоминает о Гермионе. Сириус пытается разомкнуть сверкающую цепочку заклинания, которую он моментально ощущает, и это очень больно, это разрывает голову фейерверком боли, но связь слишком прочна, и он чувствует, как липкая мерзость истекает из него – в неё, как сжимается рука на его лбу, как она хрипит и захлебывается воздухом…

– Дыши! Дыши, дурочка! – орет Сириус, скатываясь к воде. – Пожалуйста, Гермиона, дыши…

Он не может разорвать паутину, притягивающую его к колышущимся стенам, но насколько легче было переживать всё одному и не знать, что её тоже тащит туда. Он еще кричит что-то, и пытается увидеть её рядом, но её нет в видении, и он никак не может отделаться от ощущения, что и в комнате её тоже не окажется, что тюрьма заберет её себе – не как жертву или дань, а просто поглотит, засосет как болото, не обратив внимания.

Он приходит в себя на полу. Поднять голову – сил нет, и Гермионы, действительно, не видно в кресле. Он все-таки приподнимается на руках – хвала Мерлину, она там. Сжавшаяся в комок, с искаженным от боли и заплаканным лицом.

Сириус подползает к креслу и неловко приваливается к мягкой обивке.

– Это… это всегда так больно?

– Нет. Я думаю, твоё присутствие всё обострило.

– Прости.

– Забудь. Ты как?

– Почти нормально.

– С Завесой может оказаться еще страшнее.

– Я все равно должна знать.

– Извини, мне надо выпить – и чем скорее, тем лучше. Тебе приготовить что-нибудь?

– Чай, если не трудно.

Пара быстро опрокинутых стаканчиков джина приводит его в чувство. Гермиона сжимает горячую кружку, как будто это спасительный портключ, который перенесет её куда-нибудь подальше от проклятого Дома и его хозяина.

…Но она не уходит, забирается в кровать. Старательно выпрямляется и закрывает глаза. Сейчас она похожа на средневековую скульптуру на надгробии – осталось только скрестить на груди руки и задержать дыхание.

Ты причиняешь боль всем, кто окружает тебя, Сириус. Сигаретный дым щиплет глаза, в ушах до сих пор звучит её хриплый стон. Обменяешь сегодняшний вечер на год в Азкабане? Да легко. Я-то привык, а девочка тут совсем ни при чем.

– Почему ты не убил его? – неожиданно спрашивает Гермиона.

Сириус настолько зарылся в свои безнадежные мысли, что не сразу понимает: она говорит о Петтигрю. Что ж, признайся и в этом – что еще можно потерять?

– Я оказался плохим бойцом, Гермиона. Неудачливым учеником великого мастера. Я не смог выполнить свой долг... оказался не готов.

– Почему?

– Я слишком ненавидел его. Дал чувству возобладать над собой, хотя знал, что этого допускать нельзя. Я же всегда был сильнее Хвоста – и в заклинаниях, и в дуэльном клубе, и… да я просто мог свернуть его жирную шею – за минуту… Но я слишком ненавидел его, а надо было просто освободить свои разум и сердце, оставить их свободными и холодными. А я – не смог. Хорошо, что Ло Тьен не узнал этого, наверное.

– Не узнал?

– Он уехал за год до гибели Джеймса и Лили. Ничего не объясняя, не предупредив. Я пришел и увидел, что в его лавке открыли магазин сладостей.

– Ты его обвинял.

– О! Я обвинял всех. И Каролину, бросившую меня примерно в то же время, и Ло Тьена, который не помог, и Альбуса, и Рема. Я был весьма суровым судьей – весь мир был виноват.

– Ты победил это?

Сириус опять закуривает.

– Двенадцать лет, Гермиона. За это время можно по-самое-не-хочу наиграться и в судью, и в адвоката, и в палача. Я понял, совсем недавно понял, как мог бы получиться идеальный боец, знаешь, из тех, кого в Китае годами готовили для одного удара.

– Как?

– Надо было совместить меня и Снейпа. Его холод – моя сила, его расчет – мой порыв. Может, поэтому мы так и ненавидели друг друга – как две потерявшиеся половины совершенного целого.

– Тогда почему он – с Ремусом, а не с тобой?

– Гермиона, речь идет об убийстве, а не о любви. В конце концов, Питера все равно достали.

– Тебе было… его жалко?

На этот раз он понимает сразу.

– Драко?… Да.

– Я так плакала тогда. Рон бесился, он не понимал…

– Что детство кончилось, да?

– Первая сознательная смерть. Он знал, на что соглашался.

– Я, честно говоря, не ожидал от него такого. Хотя – шел убивать Темного Лорда, а вышло – только Питера.

– Знаешь, я думаю, он до конца надеялся, что ему повезет. Нам всем сильно… отключило тормоза… везение Гарри. Год за годом так ускользать от Вольдеморта, понятно, что там работала магическая связь, и заклятье Лили, но Драко… Драко не мог не решить, что у него получится.

Они никогда не говорили о войне. Ни об отлаженной машине для убийств Пожирателей, в которую превратил возвращенного из-за Завесы Сириуса Дамблдор. Ни о Снейпе, которого так и не вычислил Вольдеморт, и которому удалось доставить в Хогвартс тело младшего Малфоя.

Однажды Сириус, после бог-знает-какой-рюмки, спросил Снейпа, зачем тот так рисковал.

– А ты бы бросил Поттера там?

И всё.

И еще – они никогда не говорили о войне с младшими, каждое поколение варилось в соку собственных переживаний, подсчетов “А что, если бы…”, чувства вины. Все это приправлялось изрядными дозами огневиски, по крайней мере, у старших, а школьники, оказывается, строили свою теорию.

– А Гарри знает о тормозах?

– Ну, напрямую ему никто не говорил, если только кто-то из Слизерина. Я думаю, знает.

И этот поганец корчит из себя идиота и молчит столько лет!

Сириус молчит. Дикое, неправильное именно сейчас, чувство собственной ненужности, отчужденности, ощущение того, что они “внутри”, а ты “вне”…

– Я пойду в другую спальню. Спокойной ночи, Гермиона.

– Останься, пожалуйста.



Сознательная часть его “я” намекает, что хорошо бы уйти, а еще лучше – отправить Гермиону не в общежитие даже, а к родителям или к Молли. Но прислушиваться к здравым мыслям – это выше его сил, поэтому, он, не раздеваясь, ложится рядом, вытягивается, как она, и закрывает глаза.

А ведь надо, надо было остаться одному. Потому что приключений для одного вечера получается многовато.

…Как же непривычно слышать, что рядом шепчут “Люмос”, и ты вываливаешься из кошмара на божественно мокрые, осязаемые и реальные простыни, в комнату, где, потревоженные светом её палочки, бродят тени, где еще пахнет твоими сигаретами – это же так здорово – курить. Жить.

И девочка рядом удивительно спокойна. Бледна, сосредоточена – но спокойна.

– Вот мы и поймали её, Сириус.

– Ты успела?

– Конечно.

– Попала в сон?

– Я зацепила воспоминание, вызывающее его.

– И что там?

– Не надо, Сириус. Не сейчас. Самое страшное – там нет тебя. Этого достаточно.

Он прижимается к её коленям, и Гермиона перебирает его липкие от пота волосы, чешет за ухом – как когда-то Бродягу, и Сириус чувствует, что на этот раз ей действительно не было больно, только …

– Тоскливо, да?

– Тихий семейный вечерок, – невпопад отвечает она. – Веселенький такой.

Как ей удается – вот так, просто, озвучивать его мысли?

– Нет… Знаешь, это вечер романтического свидания… Что там полагается? Свечи, шампанское… эти… лилии…

– Почему лилии?

– Я их ненавижу. Тяжелый запах. Задохнуться можно, – он пережидает мгновение и спрашивает осторожно. – Теперь ты уйдешь? Посмотрев Завесу?

Но долго она не отвечает, только склоняется над ним – так, что он видит голубую венку, тянущуюся под нежной кожей на шее.

– Уйду…

Ты же так хотел этого – для её же блага, что ж ты проваливаешься чуть ли не в обморок, слабак, от одного этого слова?

– …на неделю. Послезавтра – первый экзамен, через неделю – защита. Получу диплом и…

– Через неделю? А ты готова?

– Точь-в-точь мой папа… Буду готова, Сириус.

– За папу – отдельное спасибо. Так что, получишь диплом и?

– И. Я так устала, что загадывать боюсь.

Но почему-то ему кажется, что она хотела сказать совсем не это.



Дэвид Лейн, как простуженный ангел, возвещающий о приближающемся Рождестве, топчет легкий, выпавший за ночь, снег в сквере. Цепочка следов уводит к старым липам: там этот странный Саймон по-прежнему истязает себя дикими упражнениями. Дэвид зябко ежится: сыро и промозгло, даже в куртке, а черноволосый тип, лупящий ногой по невидимой точке на стволе, – в спортивных штанах и футболке. На него и смотреть-то холодно.

Сириус давно заметил соглядатая, но дело есть дело, к тому же ни о каких съемках теперь и речи быть не может. Потому что роза цветет восьмой день и не собирается закрываться. За двадцать с лишним лет он привык к тому, что после недели цветения кожа съеживается, словно вбирает в себя лепестки, и на следующий день вместо переливающегося между лопаток цветка красуется строгий бутон. Но вчера этого не случилось.

Он боится даже подумать о том, что это связано с бабочкой Гермионы. Хотя, конечно, связано. Вот бы найти Ло Тьена и спросить его – только об этом. Неужели он знал о девочке, которая родится волшебницей в семье магглов? Или просто почувствовал что-то? Слишком много совпадений, а китаец сам учил Сириуса не верить в совпадения и случайности…

Лейн замерз окончательно и не выдерживает:

– Саймон!

Сириус с сожалением отрывается от занятий.

– Доброе утро, Саймон. Как дела?

– Прекрасно, Дэвид.

– Я заехал сказать, что через два дня начинается рекламная компания.

– И что? В контракте была оговорена только съемка.

– Нет-нет, просто будьте готовы к тому, что ваши фотографии будут развешены по всему Лондону.

– Я же уже ничего не могу изменить, правда? Что вы выбрали?

– Алонсо, он, кстати, передавал вам привет, оказался прав: мы взяли все серии со спины и в профиль.

Сириус даже заинтересован.

– А что не так с фотографиями в фас? Все-таки нужен был этот ваш бандаж?

– Нет, Саймон, – улыбается арт-директор, – там как раз все в порядке. Проблемы с лицом.

– С лицом?

– Фотографии часто показывают лишнее, Саймон. Особенно если сфотографирован непрофессионал. Там… получился диссонанс с общей концепцией… Вы слишком уязвимы, Саймон. Беззащитны. Когда я увидел вас здесь в октябре, вы были другим. Вы были другим на пробах и кастинге. Но на съемках что-то изменилось.

Лейн вздыхает и продолжает:

– Я просто хотел спросить: это никак не связано с Алонсо? Или со мной?

Вобщем-то, после этого Лейн сразу может уходить. Потому что Сириус смеется – нагло и вызывающе, прекрасно понимая, что ведет себя неприлично, но ничего с собой поделать не может. Они там все с ума посходили, в этом шоу, или как его еще, бизнесе.

Лейн смотрит в его веселые глаза и разворачивается к машине.

– Удачи, Дэвид! – говорит Сириус в прямую спину. – Почаще вспоминайте об основной идее проекта. Про сорок лет.

Плечи Лейна дергаются, но он не отвечает.



…Сириус борется с собой. Он очень хочет взглянуть на то, как Гермиона будет сдавать свою работу о Завесе. Он соскучился – до ноющего чувства в животе, до возвращения эротических фантазий, последние два вечера он кружил по Дому, вынюхивая остатки её запахов – пыли библиотечных книг, приторности чернил, прохлады и свежести её свитеров, и злобно клялся, что не будет больше курить во всех комнатах, потому что табачный дым забивает все следы, не хуже перца.

Тем более что из Министерства так просто попасть в Высшую Школу – у них локальная каминная сеть. Он только посмотрит на неё – и уйдет. Что могут изменить пять минут? Все равно, сегодня вечером она не придет, он, что, незнаком с чудной традицией ритуального сжигания мантий после окончания министерских Высших Школ? Полупожар-полуоргия обычно заканчивается утром, когда поздние, зимние солнечные лучи нежно ласкают практически безжизненные тела выпускников. А потом она должна будет отметить выпуск с родителями.

Сириус льстит себе надеждой, что в списке предпочтений Гермионы он все-таки обойдет Гарри и Рона. Значит, он – третий. А столько ждать – невозможно.

Зал, где выступают выпускники, забит битком. Черные ряды мантий, несколько пар магглов, в парадных костюмах – проскользнувший в полуоткрытую дверь Сириус легко находит среди сидящих высокую каштановую прическу миссис Грейнджер и оптимистичную лысину её супруга.

Идеальная встреча, да? Что вы знаете о своей дочери, Агата и Брайан? Она – отважна, как ручей, пробивающийся весной из-под льда; она соблазнительна, как июльский полдень, полный пряных запахов трав; она печальна, как утомленный исходом года октябрь; она невинна, как первый снег на грани зимы и осени. О, да – она умна, но это настолько неважно – почему-то… потому что она – все времена года, и начало, и конец всего, только как набраться смелости заговорить с вами, объяснить это вам – своим ровесникам?

…Но девушки, которые стоят – испуганной стайкой – у дверей зала, поглядывают на него с любопытством, и даже перестают перешептываться.



Сириус еще успевает заметить в первых рядах Снейпа, а рядом с ним – седой пучок Минервы Мак-Гоннагалл, как неизвестный ему докладчик произносит:

– …Наконец, работа мисс Грейнджер. Да, я оставил, её, с позволения сказать, на сладкое. Потому что это замечательное исследование…

И в этот момент Сириус видит Гермиону, а она – кто бы сомневался – замечает его. Она сидит на возвышении, за рядами неизвестных ему магов, и застывает, встретившись с ним взглядом.

– …посвященное Защитным Чарам…

“Еще бы! Заниматься этим с самого начала обучения!”

“Ну кто, кроме неё, знает это лучше? Учитывая дружбу с Поттером…”

“Да я не против, но это её “всезнайство” бесит”

“Лизбет, угомонись… Она – умница, вот и всё…”



О чем, о ком говорят эти девицы? О Гермионе? При чем тут Защитные Чары?

– Учитывая опыт, который мисс Грейнджер приобрела в те печальные годы…

ЗАЩИТНЫЕ ЧАРЫ??? С САМОГО НАЧАЛА???

Он не видит зала, он ничего не видит, кроме её испуганного лица и глаз, в которых отчетливо читается ужас, и этого достаточно.

Сириус пятится и, натолкнувшись на каждую из девиц по очереди, добирается до двери.

Через три часа все кончено. Вместе с первой бутылкой “Бифитера”. Он еще не окончательно пьян, и это его не устраивает, поэтому со стеллажа достается “Гордон”. Сегодня надо напиться именно так – стаканами, чтобы джин подбирался к носу, заменил собою кровь, оглушил мозги, стер память, чертову его память, с которой все началось. Сириусу не хочется знать, почему она соврала, зачем – какая разница? У неё была вечность, не спорь со мной, стакан – вечность, чтобы сказать ему хотя бы часть правды, но она не сделала этого.

Он бродит по Дому с бутылкой и сигаретой, добирается до спальни и смотрит на кровать, докуривая сигарету в три затяжки и выпуская дым, который горьким душным туманом тянется над несчастной, пустой, так основательно раздолбанной ими кроватью. Никаких запахов. Ни-ка-ких.

Сириус спускается за забытыми на кухне сигаретами, а там, на первом этаже, за надежно заколдованной от нежданных посетителей, посетительниц, ты имеешь в виду? – от всех! дверью… Тонкий, чуть уловимый запах лета, арбузный и свежий.

Она, вероятно, слышит его неуверенные и тяжелые шаги.

– Сириус, пожалуйста, впусти меня.

Он не может промолчать, алкаш чертов, забыл про заглушающее заклятье, теперь выпутывайся.

– Разблокируй камин. Открой дверь. Сириус.

– Уходи, Гермиона. У тебя же сейчас праздник… ик.

– Я никуда не пойду. Впусти меня.

– Гермиона, знаешь, сколько разных слов я знаю? Плохих слов. Шла бы ты отсюда, пока я не начал их употреблять…

Сириус сидит на полу в коридоре и сосредоточенно пытается выковырять дозатор из бутылки. Ему уже не нужен стакан. Зачем?

– Я выслушаю все твои плохие слова. Но ты скажешь их мне не через дверь, а глядя в глаза.

– Сейчас, как же!!! Больше никаких трюков с островами и лесами… Иди, Гермиона, иди. Там Рон, там Гарри… О! Влюбись в Гарри, а? А я буду этим… как его… другом жениха на свадьбе… Уходи отсюда!!!

– Сириус…

Но бутылка, наконец, распечатана до конца, он делает отчаянный глоток, и джин уже, действительно, плещется в мозгах. И это хорошо, потому что больше всего он хочет умереть – здесь и сейчас, и чтобы больше никто никогда не разговаривал с ним вообще, слова – как иголки, исчезающие в алкогольных парах.

И, кажется, это у него получается. Умереть. Боль пробивается сквозь горький, елово-можжевеловый вкус джина, и он умирает. Точно.



Это – ад. Однозначно. Сириус не может пошевелить ни рукой, ни ногой, а о том, чтобы поднять голову, и подумать страшно. То есть, думать не страшно. Думать – больно. Очень. Одна-единственная мысль, та самая, про ад, ворочается где-то внутри, сминая и прессуя все вокруг, пока, наконец, не укладывается обжигающей глыбой.

Но – это ад. Только Дьявол мог поместить его не в котел с кипящей смолой, не на сковороду да на медленный огонь, а на ту самую кушетку, трансфигурированную из кресла.

О! Каждый носит свой собственный ад в себе самом. Не надо никаких пыток извне.

Но Дьявол так не считает, потому что откуда-то доносится монотонный стук – кто-то – чертенок, наверное, постукивает по доске. Сириус чувствует, что его правый глаз дергается с каждым ударом, и это тоже больно, особенно, когда ритм ускоряется.



– Аккуратней, аккуратней… куда вы так торопитесь? Вы же не хотите испортить зелье? Добавим это, три четверти часа – и все готово…



Дьявол, наверное, плохо приглядывал за Сириусом. Потому что Снейп – уже давно никакой не кошмар, а просто приятный собеседник… Приятель, можно сказать… Это он, Дьявол, промахнулся, прикинувшись профессором зельеварения…

Сириус пытается хихикнуть, но боль опять пронзает голову. Хорошо-хорошо. Он уважает выбор Дьявола. Снейп – так Снейп.



– …полная утрата навыков… Чему вас там учат теперь? Черт!!! Быстро убирайте руку, крови нам тут только не хватает. Отойдите, я сам.



Постукивание становится медленным, и это даже приятно. А когда прекращается, наконец – это момент чистого, незамутненного счастья.



– Сказать, что я возмущен – значит, ничего не сказать. Вам еще повезло, что сегодня третья ночь полнолуния, и профессор Люпин не может присоединиться к нам… Как вам удалось снять защиту? Мистер Блэк весьма силен в этой области, к тому же Дом сам по себе – настоящий бастион.



Сириус пытается разобрать, что отвечает Дьяволу чертенок, но в легком шепоте сливаются слова, и ничего не понятно.

А вообще приятно, что Дьявол оценил его, Сириуса, способности в защите. Хотя против чертей никакая защита не поможет.



– Если вам нечем заняться, принесите мне выпить… И не смотрите на меня так! Всё в порядке!

– Коктейли вы, конечно, делать не умеете. Ладно, плесните мне виски. И содовой, она у него где-то здесь… Нет! Содовую отдельно!



Ну, конечно, его собственный Дьявол точно знает привычки Снейпа. Содовую – отдельно. И без льда.



– Знаете, я совершенно не ожидал, что наша, на мой взгляд, совсем невинная просьба приведет к таким плачевным последствиям. Когда мы с профессором Люпином попросили вас заняться мистером Блэком – как достаточно близкого к нему человека, как вполне компетентного мага, имеющего к тому же какое-то представление о психологии… Вы же уже на третьем курсе, не так ли?

Шепот.



Круто! За ним присматривал близкий ему чертенок… нет, это все-таки белая горячка.



– Я помню, что вы отказывались. Я даже помню, почему. В отличие от Люпина, я не считаю психику детей стабильной и вполне могу представить, что вы действительно боялись мистера Блэка все эти годы. Я сам боялся Ремуса много лет – после небезызвестных вам событий в той же самой Хижине. Это ведь иррациональный страх, не так ли? Только моим кошмаром был оборотень, а вашим – человек? Анимагическая форма мистера Блэка не пугала вас, да?



Гордись, Блэк. Тебя даже черти боятся.



– Насколько я понимаю, вы решили разобраться в себе…

Шепот.

– Конечно, профессор Люпин был очень убедителен. Я, к сожалению, не могу точно восстановить события того вечера, когда мистер Блэк рассказал нам о своих снах, но Люпин… Что? Мы прощались в коридоре у спален… Вам не понять. Это… кхм… традиция. Ремус не может много пить, поэтому он и запомнил…

Чертенок опять шепчет.

– Думаю, мистер Блэк тоже не помнит того, что он нам тогда наговорил, слава Мерлину… Иначе бы у нас ничего не получилось. Хотя теперь я думаю – лучше бы не получилось.

Разговоры с чертями? Сириус действительно этого не помнит. Всё-то он знает, этот Дьявол.



– Сопоставляя факты, я вынужден задать вам вполне бестактный вопрос: ваши отношения с мистером Блэком достигли определенной стадии… э-э-э… физической близости?

Шепот.

– …Так я и знал…



О! Неужели к нему приходил суккуб? Во снах? Точно, ну надо же, как все просто…



– Ради всех маггловских святых, прекратите плакать! Это отвратительно! Вы смогли взломать защиту, вы смогли оказать примитивную, примитивную, я подчеркиваю, помощь мистеру Блэку, вы сообразили добраться до Хогвартса и привести меня сюда, хотя сегодня полнолуние и меня-здесь-быть-не-должно!

– А теперь вы рыдаете взахлеб, как первокурсник, не поймавший снитч! Поправьте меня, если я ошибаюсь, но, похоже, от стадии близости физической вы перешли к близости эмоциональной? К тому, что профессор Люпин так романтично называет “любовью”?

– …Мисс Грейнджер!!!!



Отработка, – сладко думает Сириус. – Отработка до конца учебного года. Когда он так орет – это точно отработка.

Только при чем тут отработка и Снейп? А уж при чем тут Гермиона вообще?

Дьяволы, черти и суккубы – вот его настоящее.



– Может быть, я отстал от жизни… Еще виски, будьте любезны… Благодарю. Но мне казалось, что элементарная этика запрещает психологам вступать в подобные отношения с пациентами.



Правильное слово. Пациент. Клиника Святого Мунго – наш выбор! Мыслей оказывается безобразно много, они бестолково мечутся внутри больной головы, постепенно затаптывая главную, первую, о том, что это – ад.



– Мешать против часовой стрелки! И прекратите лить слезы над котлом, если вы не собираетесь испортить почти готовое зелье! Господи, это просто сильное алкогольное отравление, и всё. Никаких оснований для такой паники… И вы не ответили на мой вопрос. Вы что, действительно влюбились в Сириуса Блэка?

Шепот, как шелест.



Только Сириусу все равно.



– …Не ожидал от вас такого… Такая рассудительная, такая грамотная девушка… хотя последнее тут явно ни при чем. Ну, а в мистере Блэке я ни минуты не сомневаюсь. Очень, очень эмоционально неустойчивый тип.



Ему кажется, или Дьявол на самом деле довольно хмыкает?



– Собирайте поднос. Сок. Томатный, а не тыквенный, мы же не на завтраке в Большом Зале. Вода. Воды побольше. Пусть попьет, и только потом можно принимать зелье. Вам лучше умыться. Вряд ли заплаканное лицо является лучшей панацеей для нашего больного.

– Хорошо. Не забудьте палочку. И тазик.

Шепот.

– Как зачем тазик? Судя по тому, что вы в принципе неспособны соображать, это на самом деле глубокое и светлое чувство… Его будет тошнить, скорее всего… Ну же, соберитесь…

Шепот.

– О, Мерлин! У вас же было “отлично” по трансфигурации! Превратите что-нибудь в этот чертов тазик!... Вот так, молодец. Вперед, и не бойтесь ничего. Он все равно сейчас неспособен ни к каким физическим действиям.



Дверь скрипит осторожно. Сириус пытается снова открыть глаза, и веки тоже скрипят – отвратительно. Ну, здравствуй, чертенок-суккуб.

Гермиона Грейнджер стоит перед ним – прекрасная, зареванная Гермиона, рядом в воздухе крутится поднос со стаканами и кувшинами, а за её плечом мелькает странный, красно-золотой тазик, трансфигурированный, как понимает Сириус, из его любимой чашки.

И тут дурнота наваливается с новой силой. Дьявол-Снейп, откуда он узнал, что тазик на самом деле пригодится?



Профессор Снейп аппарировал в Хогсмид в пятом часу утра, мрачно выслушав сириусовский полупризнательный-полуосуждающий лепет, не без ехидства посмотрев на распростертое на кровати (его все-таки переместили в спальню) сириусовское тело и сладким голосом пропев, прежде чем уйти:

– Удачи, мисс Грейнджер, удачи.



Мутно-серый декабрьский рассвет разгоняет по углам тени, и в спальне тихо, настолько тихо, что слышно, кажется, как на подоконник опускаются снежинки, и не слышно даже их дыхания, потому что их здесь быть не должно, обычно в это время он уже давно на разминке, а Гермиона – в общежитии.

Но сегодня никто никуда не спешит, и это непривычно.

Палец медленно ползет по его, повернутой ладонью вверх, руке – к локтю, осторожно обводя выступающие вены; к плечу, обрисовывая бицепс; по груди, и ниже – по животу, точно по вертикальной ложбинке, разделяющей пополам три полосы мышц, добирается до пояса джинсов и отправляется обратно вверх, в путешествие к другой ладони. Сначала Сириусу щекотно, потом – зябко, потом – тревожно. Потом – хорошо.

– Так интересно… – шепчет Гермиона, – я же никогда не видела тебя днем. – У меня всегда всё получалось как-то не так: с Роном – впопыхах, как будто мы до сих пор в Хогвартсе, даже когда Молли разрешила нам ночевать в Норе вместе, с тобой – только по ночам.

Сириус прекрасно понимает её: ему самому нравится заниматься любовью днем, и он никогда не поверит в очарование ночей, оно есть, конечно, но дневной свет – это окончательный диагноз любви, освобожденной от фантомов, четкой и резкой ; безжалостной, но никогда не обманывающей.

Но сейчас его больше интересует другое:

– С Роном – впопыхах? Мерлин, мне страшно даже представить, на что он может быть способен, когда не торопится.

– В смысле?

– Ты – потрясающа, Гермиона. Нет, ты потрясающа вообще, но я имею в виду… Черт, как бы это сказать поприличней? Ты очень сексуальна и очень умела. И если этому тебя научил Рон, да еще и впопыхах… Хотя… может, он подсматривал за родителями?

– Нет, это не Рон.

– Тогда мне, наверное, лучше не спрашивать, как ты провела год без него…

– Как? Я училась.

– Это я понял.

– В университете и Высшей школе, глупый.

– В программах Высших школ Министерства этого точно нет. И что-то я сомневаюсь, что этому учат в маггловских университетах.

Гермиона вдруг хихикает и спрашивает:

– А ты точно больше не напьешься?

– А почему я должен… Так… что еще ты хочешь мне поведать?

– Это ты.

– Что значит – я?

– …Это все из твоих воспоминаний, если честно.

– То есть…

– На самом деле Каролина занимает достаточно много места в твоей голове, Сириус. Ну, не столько Каролина… сколько, – она опять хихикает, – …сам процесс…

– Гермиона!

– …так получилось. Я должна была на втором сеансе сказать тебе, что ты меняешь моё отношение к… к оральному сексу?

– Врушка, – восхищенно шепчет Сириус. – Какая же ты врушка …

– Я боялась, что ты рассердишься или откажешься… Нет, всё, о чем я тебе говорила, тоже было, но и Каролины – по чуть-чуть.

– Чтобы я еще хоть раз позволил тебе…

– А больше не понадобится, Сириус. Кошмаров не будет.

– Почему?

– Я придумала. Придумала, как заблокировать их, не уничтожая. Воспоминания останутся, но они не будут воплощаться в снах.

– Придумала? Сама?

– Профессор Снейп не зря, наверное, назвал меня “вполне компетентным магом”…

– …И скромница, к тому же.

– Сириус, я прекрасно представляю себе границы своих возможностей. Может быть, у меня получилось только потому, что это – ты. Да, и еще…

– Еще?

– Прости. Но Каролина тебе тоже не будет сниться.

– О. А разблокировать это можно?

– Сириус Блэк!!!

– Я просто спросил…

– Спроси что-нибудь другое.

– Погуляем вечером?



Снейповское зелье – настоящая отрава на вкус – оказывается весьма эффективным. Проснувшийся Блэк вполне способен на подвиг в виде похода в город. Они выходят из “Дырявого котла” и бредут по маггловскому Лондону – суетливому и шумному, но им это не мешает, потому что Сириус и Гермиона просто идут рядом. И молчат.

Улицы пахнут снегом и приближающимся Рождеством, и джином – или ёлками, и толпа иногда разъединяет их, а потом снова подталкивает навстречу друг другу, и тогда Сириус подмигивает ей, а Гермиона улыбается, и есть какая-то неведомая цель их прогулки. Такой независимой и такой общей.

Группа подвыпивших мужчин загораживает Сириуса, а когда он оборачивается – Гермионы среди прохожих не видно.



Она, оцепенев, стоит перед ярко освещенной витриной какого-то магазина.

Впрочем, не какого-то… О, черт, он же совсем забыл…

Сириус тихо подкрадывается к ней и шепчет:

– Нравится?

– Господи, Сириус… Господи, что это?

Сириус смотрит на залепленное плакатами стекло.

Наверное, он действительно понравился гению фотографии Алонсо, потому что вожделение абсолютно неприлично прет с каждой фотографии. Ни на одном постере не видно лица: его скрывает волна черных волос, есть только обнаженное тело, и татуированная роза на спине – естественна и прекрасна, и небрежно отведенная в сторону мускулистая рука, и легко прочитывающаяся за расслабленностью сила, ну и, конечно, злополучные разноцветные плавки – в любых ракурсах.

– Никто же не узнает, что это я… Ну, кроме Ремуса – он видел татуировку, – оправдывается Сириус.

– Сириус Блэк!

– Но за это хорошо заплатили…

– Сириус Блэк! Мне нужно… Мне необходимо выпить! Немедленно!

– Даже так? Домой?

– Да! И он еще называл меня врушкой!



– И что ты будешь пить, Гермиона?

– А что ты пил в первый раз?

– В первый раз?!

– Мне кажется, сливочное пиво ты за напиток не считаешь…

– Понял.

С ума сойти! В первый раз!!! Сириус тянет с полки бутылку джина. Гермиона сидит на высоком табурете и смотрит, как он быстро превращает воду в кубики льда, достает зеленый лимон и тоник. Если бы он еще знал, почему у него так дрожат пальцы, когда он выжимает лимон в стакан…

– Знаешь, в мире достаточно простых коктейлей: джин-тоник, Кровавая Мэри, Бакарди-кола, Скрю драйвер…

Лонг-дринк, так их называют – пить можно долго, и вроде бы всегда ходишь с полным стаканом. Но джин-тоник – он самый удивительный из простых.

И тут Сириус замолкает.

Он никогда не скажет ей, что горечь джина – это его жизнь, а она – пусть несладкий, но разбавляющий этот вкус, тоник; что он – давно лёд. Плавящийся в тепле и суете, безвольный, не держащий форму лед, а она – живой, сопротивляющийся лимон… Потому что – это правда. Потому что это – фантастически глупо.

– Короче, пробуй.

Сириус протягивает ей стакан: почти прозрачная жидкость, голубоватые кубики льда, сиротливая шкурка зеленого лимона – все по правилам.

И Гермиона улыбается. И делает первый глоток.



The end



Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni