В эти дни последних самых паровозов...
(Iron and Wine)


АВТОР: lepetitarsenic
ПЕРЕВОДЧИК: Солнечный котенок
БЕТА: Альрами
ОРИГИНАЛ: здесь
РАЗРЕШЕНИЕ НА ПЕРЕВОД: получено.

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Гермиона, Драко
РЕЙТИНГ: PG
КАТЕГОРИЯ: het
ЖАНР: general

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: Его родители мертвы, война выиграна, его считают героем, но Драко Малфой никогда не был так одинок. Случается, что одинокий странник в ночи находит пристанище.

ЗАЯВЛЕНИЕ ОБ ОТКАЗЕ ОТ ПРАВ: В основу данного художественного произведения положены персонажи и сюжетные ходы, созданные Дж. К. Роулинг и принадлежащие ей, в различных изданиях, включая, но не ограничиваясь этим, продукцию компаний Bloomsbury Books, Scholastic Books, Raincoast Books и издательства «РОСМЭН», а также Warner Bros., Inc. Данное произведение создано и распространяется в некоммерческих целях, не подразумевая нарушения авторских прав и товарных знаков.

ПРИМЕЧАНИЕ: Написан для осеннего конкурса Draco/Hermione Autumn Challenge 2004 г. Перевод выполнен на совместный конкурс переводов Астрономической Башни и Фанруса.





Драко Малфой был один, по обыкновению; мрачен, по обыкновению; и основательно пьян, что случалось гораздо чаще, чем хотела бы его мать. Хотела. Бы. Какое «бы»? Просто хотела. Больше не хочет. Покойница вряд ли в состоянии чего-то хотеть... ага, вот оно. Сформулировал.

Драко взял бокал с подлокотника и сделал большой глоток. Пино Нуар, отцовское любимое... ну и его, соответственно. Малфои не нажираются – но если бы нажирались, это бы примерно так и выглядело. Он хотел забыться, провалиться в благословенную пустоту, и быстро, пока не проснулась бабка. С некоторым трудом подавив желание схватить бутылку и вульгарно засосать прямо из горла, он принялся растирать виски, надеясь нагнать на себя сон.

Его взгляд рассеянно следил за языками пламени в камине. Он вспомнил Рождество в этой гостиной – родители вернулись с какого-то приема усталые и решили не ехать в поместье на ночь глядя. Конечно, лучше всего были утра – по вечерам все изобиловало ночными колпаками, смазанной помадой, затяжками на маминых чулках. Утром были поцелуи и газеты, булочки и стихи, которые отец читал матери, сидя на подоконнике. Они любили так сидеть, у жаркого огня, любуясь видом на парк через дорогу. Хорошее место. Отец всегда называл его «оправданным приобретением».

От них не осталось больше ничего.

- И юноша младой и пылкий опять в объятиях бутылки, – прохихикал старческий голос с дальней стены гостиной, слишком жизнерадостно для этого часа и обстоятельств. Драко потер виски сильнее. Поздно. Бабка проснулась, и теперь без хорошего заклятия ее не заткнуть, а он не настолько трезв. Старуха питала страсть к рифмоплетству, не имея и крохи таланта – наверняка отца это раздражало не меньше, чем его.

Раздража-ло. Больше не будет.

Бабка была вся какая-то ломкая – длинные худые руки и ноги, узкое лицо, тонкие губы. Породистый малфоевский нос, такой же, как у отца – он огрублял женщину и вселял опасливое почтение к мужчине. Такая же фамильная черта, как фамильный герб или фамильный мрамор – необычного изумрудного оттенка, из прадедовских каменоломен на побережье близ Амальфи. Здесь все было фамильное донельзя: всю обстановку выбирала мать, с начала и до конца, и не в последнюю очередь как противовес тому, что квартал был магловский. Как бы то ни было, Нарцисса Малфой не привыкла экономить и почти с маниакальной гордостью носила фамилию мужа... носила. Больше не будет. Никогда.

Женщина на портрете разглядывала его с большим интересом, сощурив внимательные черные глаза. Прикидывала, как его сломать? Он был такой же ломкий, как и она, а в чем-то и куда более.

- Крошка Драко, милый мой, ты какой объят тоской? – закудахтала она. – Тьма и холод на уме, лишь вино твой друг во тьме...

- Чары тишины выветрились? – бросил он в темноту, скорее чтобы услышать живой голос, чем кому-то что-то сообщить. – Помолчи сегодня, а? У меня голова болит.

- Грубый, дерзкий и пустой, принц мой, гордый и чужой...

- Заткнись! – огрызнулся он. Принц. Где его королевство? – Зря я тебя не вывез. Сгорела бы со всем поместьем.

Драко моргнул. Он не хотел этого говорить, совсем не хотел; он поспешно отхлебнул еще вина, без лишних церемоний проглотил и отхлебнул еще. Горло обожгло. Он с трудом сдержал кашель.

- Зато матушка твоя была довольна, да? Какая жалость, какая жалость... очаровательная была девочка. Помню, летом она...

- Не хочу ничего слышать! Замолчи!! – Он схватил палочку с журнального столика и с нетипичной яростью навел ее на портрет. После войны мало что могло вызвать в нем хотя бы ненависть, не говоря уже о чем-то большем, но бабка... бабка умудрялась вгонять его в бешенство. Такая вот уникальная женщина. Портрет. Демон. Призрак.

- Если я сейчас наложу Инсендио, тебе будет очень больно, – произнес он. Палочка дрожала в руке, но они прожили вместе – если, конечно, это жизнь – достаточно, чтобы она понимала: это от нервов, а не от нерешительности. И все-таки у нее хватило наглости рассмеяться.

- Больно? Я не чувствую боли, наследничек. А вот ты...

- Я это сделаю.

- Что ты сделаешь? То, что так и не смог мой сын? Давай, малыш Драко, давай... И сгорю я в пламени, как твои отец и мать. И ты тоже сгоришь, и все мы... – ее голос истерично взвился до пронзительного хохота, эхом отразился от мрамора, раскатился по коридору, ведущему в спальню родителей. Бывшую спальню родителей. Комнату, где они когда-то спали.

Их больше нет.

Драко опустил палочку и снова взял бокал. Опять полупустой. Он покружил остатки, вдохнул аромат, подражая отцу. Вино было теплым, и терпким, и отчаянно человечным... старое и живое, оно обожгло горло и прогнало прочь озноб дождливого осеннего вечера.

Он знал, что на самом деле ему не холодно: температурные чары были наложены лучшими колдунами, которых можно найти за деньги, на полу лежал толстый ковер, а окна не сквозили. Скорее он из последних сил пытался убежать от тьмы, а вино было теплым, а тепло было светом – там, где другого света не было и вряд ли будет.

Окинув презрительным взглядом умолкший наконец-то портрет, Драко потянулся к бутылке – и обнаружил, что она пуста. Как быстро она опустела! А он едва вошел в возраст, когда можно купить еще. Это была последняя бутылка в баре. Последний урожай, который отбирал отец, последняя лоза, которую дегустировала мать, и изящные черты ее лица светились радостью, когда он протягивал ей бокал...

Люциус Малфой больше никогда не пополнит свой бар. Отец так гордился своей коллекцией...

Этого тоже больше не будет.

Придется идти самому.

Драко встал, пошатнулся и уцепился за подлокотник. Конечно, можно протрезвиться заклятием, но будет болеть голова. Не говоря уже о том, что пойдут прахом все его почти сверхчеловеческие усилия в обратном направлении. Когда-то он был легковесом – забавно, как скорбь влияет на способность пьянеть.

Не так уж много забавного в скорби.

Накинув на мантию плащ изящного покроя, Драко вышел из квартиры, заперев за собой дверь прикосновением палочки. Он спустился на лестнице на первый этаж, подумал, не аппарировать ли, и решил, что не стоит – главным образом потому, что не настолько трезв. Он плохо представлял себе, куда направляется: открытый магический винный магазин в такое время вряд ли найдешь, а углубляться в магловский Лондон... мягко скажем, моветон, хотя когда-то у него там были приятные моменты. До того, как все стало всерьез, еще тогда, когда была интрига, секретные донесения, тайные встречи с тетушкой, кузиной, профессором Снейпом...

Как будто целую жизнь назад.

Походя кивнув консьержу, который в ответ склонился в глубоком поклоне, Драко распахнул подернутую льдом стеклянную дверь и вышел на улицу. Ему всегда казалось забавным, насколько эффективно иллюзия богатства отпугивала маглов. На доме не было ни заклятий Сокрытия, ни маглоотталкивающих чар... лишь едва разборчивая золотая вязь на дверях и толстый красный ковер. Этого всегда хватало, чтобы отделить его от прочих колдунов. Почему бы не отпугнуть и остальных?

Да, он всегда находил это забавным, и весьма, но теперь едва сдерживал боль и злость. Он хотел закричать на них, на всех, на парочки, которые, хихикая и пошатываясь, расходились домой из паба Финнегана за углом, на компанию подростков, идущих из кино – на всех до единого, и на всех остальных в этом городе. Вы чуть не умерли! Вы чуть не умерли, а они умерли за вас, пусть и не хотели у...

Что ж, на Диагон-Аллею. Чем ближе к ней, тем больше колдовских домов вперемешку с магловскими... как его собственный, и того больше – попадаются дома вперемешку из магловских и колдовских квартир. Он не мог понять, как они это терпели, но как-то им удавалось, сотни и сотни лет подряд. Да, на Диагон-Аллею, и не забыть прятать лицо от любопытных, всех этих жизнерадостных детишек и лживо-безразличных взрослых... Как же, бесплатный цирк: смотрите, вот он, слизеринский перебежчик, Тот-Кто-Спас-Того-Кто-Выжил, наследник самого большого сейфа в Гринготтсе и сотни акров выжженной земли.

А что еще у него за душой? Жалость и предложение дружбы. Жалость он отринул, дружбу отверг, и теперь он один на свете, брошенный бывшими друзьями и презирающий то, ради чего их предал. А ради чего, собственно?

Черт его разберет.

Кросс-стрит. Кросс... Перекресток, переправа... кажется, оно все-таки ударило в голову. Вино, что же еще? Улица была знакомая, он обычно переходил ее с того края парка, но здесь она выглядела живописно – старинные дома с викторианскими фасадами, раскрашенные в яркие цвета и отделанные резьбой. Вроде он здесь уже был, нет?

Грейнджер. Девушка с ясными глазами, староста класса, староста школы, член Ордена Феникса; мугродье, девчонка, которую он сталкивал в грязь, обзывал, дергал за косички. Каштановые волосы. Карие глаза. В ее окне горел свет.

Не понимая и все-таки понимая, что делает, Драко подошел к ее дому. Его тело двигалось, как будто по привычке. Консьержа здесь не было – только почтовые ящики и стопка вчерашних газет у подножья скрипучей лестницы. Квартира 28B. Он здесь уже был. Однажды, в очень угрюмый день.

Он постучал. Ему открыли. Она стояла на пороге, теплый свет лампы из прихожей окружал ее непослушные волосы золотым ореолом. Она совсем не изменилась. И слава богу, так легче. Как будто он попался ей в коридоре после отбоя, или проходил мимо в столовой. Просто случайная встреча.

- Драко Малфой? – полусонно спросила она. Заморгала, потом встрепенулась. – Что такое? Что-то случилось?

- Нет, ничего, – поспешно ответил он. – Я... – Он осекся, беспомощно очертив руками пространство между ними. Что он мог сказать? – Я не знаю. Дождь, у тебя свет горит, и... – Опять беспомощная пауза. Гермиона поймала его взгляд: он чувствовал, что не может скрыть мольбу.

Не самое привычное для нее выражение.

- Заходи, – она шагнула в сторону, пропуская его. Он зашел, заливая водой чисто вымытый кафель в прихожей. Мать его бы убила. После охов и ахов о простуде.

- Ты простудишься, – мягко произнесла Гермиона, как будто подслушав его мысли, и палочкой заперла за ним дверь. На ней был вязаный домашний халат (красный с золотом, наверняка работа Молли Уизли) и белая фланелевая пижама. Просто олицетворение тепла. Ему стало стыдно, что он поднял ее с постели. – Сотвори сушильный наговор, ладно? Я чайник поставлю.

Драко кивнул, обсушился и вошел в гостиную. Квартира была небольшая по магическим стандартам, хотя, наверное, маглы бы сочли ее уютной. «Настоящего» пространства она занимала всего чуть-чуть: только спальня и уборная, а кухня, кабинет и гостиная были аккуратно наколдованы – наверняка абсолютно законным путем.

Не зная, куда девать глаза, Драко принялся рассматривать фотографии на каминной полке. Несколько снимков пожилой пары – маглов, судя по одежде; мужчина похрапывал, женщина что-то тихо бормотала во сне. У нее были ослепительные зубы. Рядом еще фотографии – в основном Поттер и Уизли, с сонными улыбками, в квидишной форме, в школьной форме, один раз в магловском платье. Снимок со свадьбы Гарри и Джинни – Драко туда звали, но он не пошел. Молодые сияли, позируя фотографу в залитом солнцем саду Норы, рядом с Гарри гордо стоял Рон, под ручку с Луной Лавгуд, а Дин Томас и Гермиона тепло улыбались Джинни. У Гермионы были подозрительно красные глаза. Драко находил их радость почти болезненной.

Но это было раньше.

Свист чайника прервал его раздумья, и Гермиона быстро сняла чайник с магловской плиты. Драко нерешительно сел за стол в гостиной, с каждой секундой чувствуя себя все более неловко. Она слабо улыбнулась ему из кухни, как будто признавая абсурдность ситуации, и ему стало немного легче.

Именно что немного.

- Ну и, – сказала она, наливая ему чай через ситечко, – что выгнало тебя на улицу посреди ночи?

- Вино, – ответил он, не думая, и тут же пожалел об этом. Ее губы неодобрительно поджались, и она села за стол наискосок от него. На достаточно безопасном расстоянии и не настолько далеко, чтобы возникла отчужденность.

Намеренно, разумеется. Она совсем не изменилась, осталась той же самой старостой, которая, забрызганная кровью, шептала слова утешения раздавленной горем Падме Патил, рвущемуся отомстить Невиллу Лонгботтому, тысяче перепуганных детей, которых он знал...

- Топить свое горе в вине мало чему поможет, Драко, – упрекнула она, дуя на чай. Почему-то его это заворожило: она была самой талантливой ведьмой поколения, и все-таки было в ней нечто настолько чуждое, до невозможности магловское. Она подняла бровь, как будто спрашивая, на что он так уставился, и он поспешно уперся взглядом в свою чашку.

- Спасибо, Грейнджер, я осведомлен об этом, – ответил он, не в силах сдержать сарказм. Несмотря на его тон, ее лицо смягчилось, она подалась вперед, глядя ему в глаза.

- Послушай, Драко, – она нарочно назвала его по имени, как будто подчеркивая, что они давно переросли глупые детские обиды. – Ты... как бы сказать... ты с кем-нибудь говорил, после всего?

- А с кем? – огрызнулся он, резче, чем хотел. – С мадам Пинс? Джинни Уизли?

- С кем угодно, Драко. Наверняка у вас был эмпат – у Блэков был, я точно знаю.

- Эмпаты, – хмыкнул он, обжегшись чаем и горечью. – Гениальная идея, Гермиона. Потому что я смогу им все рассказать, не разглашая секретную информацию, а эмпаты такие надежные люди.

- Джинни надежна, – уязвленно ответила она.

- Она Уизли, – произнес он, как будто это все объясняло. Гермиона фыркнула и принялась раскладывать по чашкам сахар – себе одну ложку, ему две.

Он не будет смеяться. Ему не смешно.

- Ну вот еще, – нахмурилась она. – Не говори мне, что ты до сих пор с этим носишься. После того, через что вы прошли вместе...

- Если вы вместе убивали, то обязаны потом вместе страдать? Так, что ли? Нет уж, спасибо. Я ценю свое достоинство, – сказал он. Гермиона лишь подняла бровь.

- Да уж, хамить ты явно не разучился. Регулярная практика?

Они молча пили чай. Он чувствовал себя дураком. В Главном зале ты уходил после стычки; твои друзья ржали, ее – краснели и швырялись угрозами; ты удалялся под защиту слизеринского стола. Он вспомнил трупы на этом столе и залитое кровью дерево. В мире мало осталось таких безопасных зон.

Для него в мире вообще мало чего осталось.

Его охватила неясная тревога, как будто внутри что-то забурлило – как химическая реакция, и вот-вот оно вырвется наружу из всех его ран, пор и отверстий. Как ртуть: едкая, жгучая, нестерпимая боль. Она смоет все.

Гермиона взяла его руку в свою. Он заговорил.

- Моя мать, – выдавил он. Выдохнул. Начал снова. – Она бы не убила Нимфадору. Она говорила мне, что у нее глаза тетушки Беллы, в той... той форме, как она выглядит, когда ей больно. Она пощадила ее, и Люциус пощадил, и когда он... – Гермиона придвинулась было поближе, но он отмахнулся, – когда он приказал отцу схватить маму, он не стал. А бежать он не мог. Они собирались прийти ко мне на Гриммолд Плейс, знаешь? Забрать меня, и уехать, пересидеть, пока все не уляжется, потому что в глубине души отец знал, что уляжется. Так говорят портреты. Но он их нашел. Дома. И сжег дом. Вместе с ними.

Вот. Он сказал. Выпустил наружу. Кожа горела, как ободранная. У Гермионы вырвался тихий, исполненный боли звук. Драко Малфой, жертва войны. Кто бы мог подумать?

- Ох, – выдохнула она и села с ним рядом. Робко обняла его за талию: куда ниже его, но гораздо, гораздо теплее. Он напряженно замер – и уткнулся лицом ей в шею, изо всех сил пытаясь задавить истерический всхлип. Это не слезы, нет: ему нужен был воздух, тепло, и кислород, и свет, и все то, чего не найти было в той проклятой квартире, где только мрамор и злобные смешки бабки и мертвецов.

Ее портрета. Бабка всего лишь портрет. Она тоже мертва, как отец, и мать, и школьные друзья, и тетушка Белла, и все остальные...

- Чшш, – сказала Гермиона. Он подчинился.

- Я рада, что ты мне сказал, – пробормотала она наконец ему в плечо. Ее губы были теплые, и вибрация от ее голоса чувствовалась во всей ключице. Приятное ощущение – как поцелуй на ночь. Его так давно никто не целовал.

Она прижалась губами к его щеке, безыскусно и горячо, и таково было ее желание вылечить, исцелить, что если бы она могла вобрать его в себя, до последнего дюйма, со всеми потрохами, материальными и нет, она бы сделала это, просто чтобы притупить его боль и разделить ее на двоих. Он это чувствовал.

А это касание теплой кожи, чужого тела... он так тосковал по нему, но, казалось, толком никогда не испытывал. Не так, как сейчас, когда она была такая теплая и ей было не все равно и никто никогда к нему так не прикасался. Никто. Никогда. Никогда раньше. Только теперь.

Их губы встретились и разошлись. И было тепло, и свет, и нежность, и чудо, и так хотелось, чтобы впереди было только хорошее, что к горлу снова подкатил ком. Драко Малфой был отнюдь не сентиментален, как и Гермиона Грейнджер. Нет, здесь было нечто большее.

Сбросив халат, она отвела его в спальню, и он шел за ней, держа ее за руку, ничего больше. Голова шла кругом. Она поцеловала его; или он поцеловал ее, неважно. Он был как пьяный. Да он и был пьян. Тоже неважно. Она медленно сняла с него ботинки, расстегнула его ремень, рубашку и легла под одеяло. Он лег рядом. Простыни были холодны.

Она притянула его дрожащее тело к себе, мать и сестра и целитель и женщина пересилили ее огромные запасы благоразумия.

Она была такая теплая.

Они заснули почти сразу.



Драко проснулся первым. Он всегда просыпался рано: утро было его любимым временем суток. Мать всегда восхищалась Диланом Томасом. Отец предпочитал Элиота. Сам он всегда любил Байрона. Интересно, а Гермиона? Надо будет спросить, когда проснется.

Он собрал свою одежду и пошел на кухню, стараясь не шуметь. Дождь за ночь прекратился. Он механически налил в чайник воды из-под крана и поставил его на плиту, облокотился о стойку, рассеянно думая о грядущем дне, снял чайник с плиты, обжег пальцы (у какой же ведьмы нет Чайника-Ледяная-Ручка, скажите на милость?), заварил чай и положил две ложки сахару.

Он смотрел в окно, обхватив кружку обеими руками для тепла. Траву в парке напротив ее дома подернуло инеем, а небо было таким же серым, как вчера. Листья на деревьях только начали опадать, красные с золотом, как ее вязаный халат, и как ночные блики на ее коже. Красное с золотом – цвет ее формы в детстве, и пролитой им крови, и ее улыбки вчера вечером. Красное с золотом – как листья в парке напротив ее дома. Он запомнит этот листопад, эту осень, этот цвет, и главное – цвет ее глаз...

Она появилась в дверях, закутанная в тот же вязаный халат и совершенно очаровательно растрепанная. Он встретился с ней глазами, полный тревоги, что увидит в них что-то, что сломает его снова, и она расцвела ему навстречу самой яркой, теплой и сияющей улыбкой, которую когда-то видело человечество.

Он улыбнулся в ответ.

Они молча пили чай, и его удивило, что Гермиона не стала завтракать – сам он, конечно, есть не хотел. Теплое питье прогнало похмелье мягче, чем любое заклятие, и он мимоходом задумался, чье это лекарство – магловское или магическое. Эта мысль беспокоила его далеко не так, как могла бы когда-то, а последняя мысль не беспокоила почти совсем.

Было в этом что-то домашнее, семейное – сидеть напротив нее, в домашнем халате, и смотреть, как поднимается солнце. Если отважиться и представить себе другое утро – и он отважился, и увидел голые деревья, падающий снег, домашние тапочки с узором в тон халата; потом весну и тонкий хлопок; лето и лен; и все те вещи, которым его научила мать, и все те вещи, что она любила и что дарил ей отец.

Гермиона наконец прервала молчание.

- Пойдем погуляем?



День выдался холодный, и оба они закутались в школьные шарфы – слишком юные и усталые, чтобы озаботиться покупкой новых, и слишком взрослые, чтобы носить их без смущения.

Драко предложил ей руку, и Гермиона взглянула на него, как на чудака, но все же оперлась на нее. Учтивый, старомодный жест, жест из прошлого, совсем непохожий на нее. В ней все было новое, звонкое, магловское. Интеграция была на пороге – он будет последним чистокровным магом в роду.

Они кружили в парке, и в утреннем свете он увидел свой дом. Так близко. Жизнь была всего в трех кварталах, и почему он не мог пройти их раньше? Сейчас это казалось идиотством. Что все это время его готовы были принять, его ждала дружба, семья, понимание, а он отверг все это ради старых традиций и чванных призраков.

Она взглянула на него снизу вверх.

- Чего ты хочешь, Драко? – Ее глаза казались теплее на фоне пасмурного серого неба, карие и бездонные, и ее рука в перчатке была теплой и крохотной в его большой ладони.

Где твое королевство, принц?

- Я хочу сидеть зимой у огня и читать стихи моей жене. Как отец. До того... – Неумение выразить свои чувства: распространенный побочный эффект. Глаза Гермионы смягчились. – До того, как все пошло наперекосяк. Ну... ты понимаешь.

Эта тишина была безгранична, безбрежна, она пугала. Но и успокаивала – своей полной предсказуемостью. Что сказать, чем разбить ее?

- Я понимаю, – очень тихо ответила Гермиона. – Но сейчас осень.

Драко моргнул. Потом добавил, очень робко:

- Не самая большая беда, правда?

- Правда, – рассмеялась она. И улыбнулась ему, и его охватило такое знакомое тепло, и он понял, что вряд ли ему еще придется в два часа ночи бежать из дома на улицу, чтобы согреться.

Покой – вот что такое дом.



The end


Оригинальное название рассказа является названием одной из любимых рок-групп автора, Iron and Wine. Я о ней не знаю ничего. Русское название взято из «Песни о границе осени и зимы» А.Круппа:

В это время самых первых космодромов,
В эти дни последних самых паровозов
Отчего-то застываем в теплом доме
И уходим отогреться на морозе.

Если автор такую замену не одобрит, сниму.


Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni