Поток сознания
(Thoughtstreams)


АВТОР: Olivia Lupin
ПЕРЕВОДЧИК: Солнечный котенок
ОРИГИНАЛ: здесь
РАЗРЕШЕНИЕ НА ПЕРЕВОД: Перевод и публикация на сайте с разрешения автора.

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Гарри, Драко
РЕЙТИНГ: G
КАТЕГОРИЯ: slash
ЖАНР: romance

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: Драко круто изменил свою жизнь – и в то время как он видит все вокруг в совершенно новом свете, никто другой, похоже, не в состоянии увидеть то, что видит он. Или, точнее, никто не видит его самого. За одним исключением...

ПРАВОВАЯ ОГОВОРКА: В основу данного художественного произведения положены персонажи и сюжетные ходы, созданные Дж. К. Роулинг и принадлежащие ей, в различных изданиях, включая, но не ограничиваясь этим, продукцию компаний Bloomsbury Books, Scholastic Books, Raincoast Books и издательства «РОСМЭН», а также Warner Bros., Inc. Данное произведение создано и распространяется в некоммерческих целях, не подразумевая нарушения авторского права и прав на товарные знаки.

Примечания по переводу имен и названий из канона: Вообще я ориентируюсь на перевод Марии Спивак, но за некоторыми исключениями, когда предпочитаю наработки других авторов или собственные. Все имена собственные и маглы (muggles) переведены транскрипцией/транслитерацией, как в переводе Юрия Оранского. Стервятников придумала я, потому что ни Пожиратели смерти, ни Упивающиеся смертью меня не устраивают. – Солнечный котенок





Часть первая. Настоящее

Пожалуй, невидимость дается мне тяжелее всего. Если учесть все, что я натворил (и все, что случилось со мной) с того момента, когда началась вся история, это кое-что да значит. И ведь я знал, что такое может случиться – не то чтобы я не ожидал того, что стану невидимым, или чего-нибудь в этом духе.

Но очень часто оказывается, что понимать что-то умом – одно дело, а пережить то же самое в реальности – совсем другое.

Когда я пошел к Дамблдору, я знал, что делаю выбор, который не оставит камня на камне от фундамента, на котором я строил всю свою жизнь, и что она развалится, как карточный домик... но почему-то я считал, что строить заново мне придется только мою жизнь.

Я никак не рассчитывал, что придется восстанавливать и фундамент тоже.

И если бы у меня были хотя бы кирпичи и раствор... так нет же, в моем распоряжении не оказалось ничего лучше песчинок и меда, или любой другой мыслимой смеси, которая держит форму ровно до тех пор, пока не заронит в тебя надежду, а потом медленно рассыпается обратно в ничто.

Единственное, что не дало мне сойти с ума в самом начале – это то, что мне не потребовалось долго убеждать Дамблдора в искренности моих намерений. Слава Богу. Потому что все случилось так быстро...

Я приехал домой на пасхальные каникулы, и мой отец подготовил для меня совершенно особенный праздник в честь пятнадцатилетия... с именинным тортом, подарками и церемонией посвящения в узкий круг адептов Темного Лорда.

И мне стыдно признаться, что когда я впервые услышал об этом, я не удивился и не встревожился. Еще один пример из серии «как оно бывает в воображении и как на самом деле».

Понимаете, для меня стать одним из последователей Темного Лорда представлялось единственным выбором, это было естественно и логично. Мне ведь с детства внушали, что Волдеморт прав. Меня всю жизнь учили, что колдуны и ведьмы, в чьих жилах течет нечистая кровь, стоят немногого. И что маглы не стоят вообще ничего. Волдеморт, говорили мне мои наставники, еще вернется, и тогда он изгонит низших из мира, во имя улучшения человеческой расы, и возвратит власть над миром тем, кому она принадлежит по праву – чистокровным колдунам. И наступит золотой век – разумеется, под мудрым владычеством самого Волдеморта.

Я никогда не задумывался над тем, как именно произойдет это изгнание; о таких деталях мои наставники даже не заикались. Они только разливались соловьями о том, как замечательно все будет после.

Когда перед тобой всю твою жизнь держат один и тот же идеал, и внушают, что это правильно, и что вот так все должно быть в самом конце, ты привыкаешь просто стремиться к конечной цели и практически не задумываешься, как именно она будет достигнута. Или во что ты превратишься в процессе ее достижения. По крайней мере, я не задумывался.

А вот моя мать...

Накануне церемонии посвящения она пришла ко мне в спальню после ужина – последний раз такое случилось, когда мне было одиннадцать лет и меня отправляли в школу. Я думал, что она собирается дать мне «материнское напутствие» во взрослую жизнь, прочитать лекцию о том, что значит быть взрослым, быть мужчиной, и я уже был готов попросить ее не сотрясать воздух впустую, но одного взгляда на ее лицо мне хватило, чтобы понять, что я попал в «молоко» -- и я придержал язык. Она аккуратно села на постель рядом со мной и, глядя мне прямо в глаза, без всяких предисловий спросила, известно ли мне, чем занимается мой отец.

Я просто смотрел на нее, озадаченный донельзя. Она ждала, и когда стало ясно, что я не отвечу – не отказываюсь отвечать, а просто не понимаю, чего от меня хотят – она уточнила вопрос.

– Как Стервятник, Драко. Ты знаешь, что это значит? Что он делает?

«Выполняет приказы Темного Лорда». Это единственное, что пришло мне в голову, но я откуда-то знал, что от меня ждут не такого ответа. Мать задала мне предельно конкретный, прямой и простой вопрос. И я не знал ответа. Впервые я понял, что не имею ни малейшего представления, что именно я буду делать каждый день.

Абсурд, правда? И тем не менее я вдруг осознал, что собираюсь впутаться во что-то совершенно неизвестное, при всей своей привычности, и обратной дороги не будет. Наконец я покачал головой.

– Тогда я тебе расскажу. – И она заговорила, тихим, ровным, абсолютно бесстрастным голосом, описывая события и ситуации во всех леденящих душу подробностях, и полное отсутствие эмоций только усиливало эффект.

Задолго до того, как она закончила свой рассказ, мой мозг оцепенел. В ушах стоял чуть слышный звон – своеобразное музыкальное сопровождение к дичайшему контрасту между мягким голосом матери и чудовищным смыслом ее слов.

Когда она закончила говорить, я сидел и молчал. Я знал, что должен задать десятки, сотни вопросов, но не мог открыть рот. Она глубоко вздохнула и снова погрузилась в молчание, затем заговорила снова, все тем же тихим, бесстрастным тоном.

– Ты хочешь делать то же самое, Драко?

Я все еще смотрел в никуда, не двигаясь, не понимая.

– Драко, ты хочешь стать Стервятником? – повторила она, почти нежно. – Если хочешь, то... тогда я... – Ее голос чуть дрогнул, но она взяла себя в руки. – Я просто хочу понять. Я должна. Ты хочешь убивать людей? И убивать их – вот так? Это ведь очень важная вещь, знаешь ли. Метод.

Первоначальный шок начал проходить, и меня переполнило отвращение, мои глаза сами собой закрылись, рука поднялась в защитном жесте.

Она терпеливо ждала, и через несколько бесконечных минут я наконец услышал собственный голос – и понял, что этот голос говорит. Казалось, из всех мыслимых вопросов я выбрал самый беспомощный.

– А не слишком поздно решать, чего я хочу? – Мой голос звучал как будто из дальнего далека, полностью отделенный от тела; казалось, что я нахожусь вне тела, плыву в воздухе высоко над нами обоими и отстраненно наблюдаю за всей сценой.

Она ни на миг не отвела глаз, но в глубине ее взгляда я теперь видел хорошо скрытую настороженность. Она произнесла одно-единственное слово, так тихо, что я еле расслышал.

– Нет.

Я медленно начал спускаться, и наконец мой разум вернулся в тело, и я взглянул на нее, чуть подняв подбородок, и без выражения спросил:

– Он знает, что ты здесь?

Настороженность чуть усилилась – теперь она уже стала сродни страху, но мать твердо встретила мой взгляд.

– Нет.

– Почему ты пришла?

– Я хотела убедиться, что если ты выберешь это, то выберешь сознательно. Потому что ты сам этого хочешь... Есть люди, которые хотят... такого. Твой отец...

Снова потянулись долгие молчаливые секунды. Наконец я спросил:

– А какие варианты у меня еще есть?

– Только один, Драко, и на первый взгляд он может и не отличаться от того, что ждет тебя завтра. Но в нем есть одно глубинное отличие, которое делает его приятнее. – Она выдержала короткую паузу. – Альбус Дамблдор. Он даст тебе убежище. Но имей в виду: если ты примешь его сторону, то, по всей вероятности, когда-нибудь тебе все равно придется убивать.

– А в чем это глубинное отличие?

– В методе, Драко. Метод совсем другой.

Мне не потребовалось спрашивать, что она имеет в виду; вдруг моя голова заработала на сумасшедшей скорости, и я начал видеть вещи с такой четкостью, как никогда раньше.

Метод.

С той ночи я не раз и не два думал, что если бы не метод, как назвала это моя мать, то я мог бы и остаться. Теперь это меня пугает. Что я выбрал бы путь наименьшего сопротивления. Поступил бы именно так, как от меня ожидали. Потому что детские идеалы держат крепко, особенно те, которые в тебя долго и упорно вколачивали.

Но метод... такой бессмысленный. Такой ненужный. Такой... варварский.

Можно ли улучшить человеческую расу способом, так густо замешенным на чудовищной бесчеловечности?

– Драко... Если ты решишь остаться, я уйду. Если же ты сделаешь другой выбор, поторопись. – Голос матери по-прежнему остался тихим и ровным, но теперь в ее глазах появилась слабая-слабая настойчивость.

Мой мозг все еще работал на бешеной скорости, но сюрреальное ощущение вернулось, и мысли начали путаться.

Я услышал собственный голос – опять как будто издалека, и на этот раз, признаю, я был ошеломлен тем, что он произнес.

– Я не могу... не могу остаться.

Не могу?

Но тут, впервые за все время нашей беседы, мать позволила себе проявить эмоции. И даже теперь она сдерживала их. Она с тихим всхлипом перевела дыхание и на миг прикрыла глаза. Когда они открылись снова, они были полны нежности и любви – последний раз я видел их такими, еще когда был совсем маленьким. Она вынула из кармана мантии небольшой, но увесистый мешочек и передала его мне.

– Возьми. Он зачарован; не увеличивай и не открывай его, пока не доберешься до Дамблдора. Здесь то, что тебе потребуется. Поможет тебе. Возьми метлу и лети прямо к северной границе земель Поместья. Выйди за охранные щиты и тогда открой вот это, – она вложила мне в руку шелковый кулек, – там портал, который перенесет тебя к цели.

Она встала, взглянула мне прямо в глаза и заговорила снова.

– И, Драко, всегда помни одно: тебя я люблю больше всех на свете.

Она нежно притянула меня к себе и трижды поцеловала – в лоб, в висок и в губы, а затем быстро и бесшумно вышла из комнаты.

Больше я ее не видел.

Но за последние десять месяцев я думал о ней больше, чем за все предыдущие годы, вместе взятые.

Вы хоть можете себе представить, сколько раз я задавал себе вопрос, что сделал с ней мой отец, когда обнаружил, что я исчез?

Или сколько раз я проклял себя за то, что не предложил ей пойти со мной?

А главное – как я презираю себя за то, что тогда мне это даже не пришло в голову?

Снейп говорит, что с ней все в порядке. Для него «в порядке» значит, что она до сих пор жива. Я знаю отца и знаю, как он любит развлекаться на досуге, и потому мне не кажется, что это одно и то же. Ей приходится расплачиваться за мое исчезновение, это точно. Снейп твердит, что мне не в чем себя винить – она поступила именно так, как хотела.

– Она не смогла бы уйти, какой бы выбор ты ни сделал, Драко. И она хотела дать тебе этот выбор, – сказал он.

– А как насчет ее выбора?

– У нее он тоже был, Драко. Она выбрала тебя.

Об этом я тоже думал больше, чем было бы разумно для моего душевного равновесия. Разве не забавно, что общего в итоге оказалось у нас с Гарри: наши матери пожертвовали собой – а мама Гарри даже своей жизнью – чтобы уберечь нас от Волдеморта. Если бы только я мог сказать ему об этом... я не нуждаюсь в его сочувствии, но был бы рад предложить ему мое.

Даже сейчас я закрываю глаза – и чувствую ее губы на своем виске.



Часть вторая. Стуящее

Это было весной пятого класса; сейчас зима шестого, и к этому времени я давно и прочно вошел в группу Дамблдора. Мы встречаемся раз в неделю. Поначалу на этих собраниях я чувствовал себя более чем неуютно, но теперь я привык, и должен сказать, что в конце концов меня все приняли, пусть и не с распростертыми объятиями.

В немалой степени такому развитию событий поспособствовал Гарри. Я всегда называю его Гарри про себя, но в лицо – никогда. Как это случилось, не знаю, я не заставлял себя думать о нем как о Гарри специально, но на этих собраниях иначе просто нельзя, а потом это просто входит в привычку.

Все это заведение крутится вокруг него и его одного. Разумеется, собрания ведет Дамблдор, а большая часть разговоров и собственно планирования приходится на долю Блэка, МакГонагалл, Люпина, Снейпа и еще нескольких, но знаете, с присутствием Гарри считаются все.

И, конечно, время от времени он сам становится предметом дискуссии, и все всегда называют его Гарри. Кроме Снейпа.

Так или иначе, Гарри на собраниях держит себя тише воды ниже травы: он сидит рядом с Блэком и, как правило, не говорит ни слова, пока кто-либо не обратится к нему напрямую. Даже перед началом собрания, когда люди еще не начали рассаживаться и просто беседуют между собой, он просто сидит и молчит.

Однако на самом первом собрании – первом с моим участием – он вошел в комнату и направился прямо ко мне. Я стоял со Снейпом у подноса с чаем и мечтал только о том, чтобы куда-нибудь провалиться, и когда я поднял голову и увидел его прямо перед собой, это желание начало расти в геометрической прогрессии. Это была первая наша настоящая встреча за все время, прошедшее с отъезда на пасхальные каникулы. А тогда мы были не в лучших отношениях.

Несколько секунд он стоял и смотрел на меня, спокойно и мягко, затем перевел взгляд на Снейпа и кивнул.

– Здравствуйте, профессор.

Он снова повернулся ко мне, опять посмотрел мне прямо в глаза и кивнул, теперь уже мне.

– Малфой. – Его голос был спокоен, почти ласков. Он потянулся мне за спину, взял кружку и наполнил ее чаем. – Чаю? – протянул он мне кружку. – Молоко, сахар?

Мало что соображая от изумления, я взял кружку и машинально ответил:

– Спасибо, только сахар. – Как зачарованный, я смотрел, как он налил еще одну кружку, для себя, и положил сахар в обе.

Он снова тепло кивнул мне и направился к Блэку.

После этого... ну что ж, у остальных практически не было выбора, кроме как принять меня.

Но я отвлекся.

Я о невидимости. Быть невидимым всегда странно, но в таком месте, как Хогвартс – вдвойне. А для меня это тем более непривычно. Я никогда не позволял оттеснить себя на задний план, и люди вокруг почти всегда признавали меня лидером. В первую очередь, конечно, за мной шли мои товарищи, слизеринцы, и они же первые, для кого я стал невидим – мгновенно и необратимо. Из одной крайности в другую, честное слово. И смешнее всего то, что большая часть Слизерина вовсе не на стороне Темного Лорда.

В чем тут загвоздка: те, кто действительно в его лагере – да, вот они обходят меня десятой дорогой, старательно, как никто больше; а те, кто нет, просто не верят, что я не веду двойную игру. Мы, слизеринцы, такие, не буду спорить. Завоевать наше доверие очень трудно, а если оно потеряно, вернуть его практически невозможно. О, я хорошо себе представлял, на что будет похожа жизнь в Слизерине после такого, и практически ни в чем не ошибся.

Дамблдор даже предложил мне снова надеть Шляпу и повторно пройти отбор, но я отказался. Из этого ничего бы не получилось.

Я знаю, кто я такой. Я слизеринец.

Я всегда гордился своим колледжем, и это не изменилось ни на йоту.

Забавно: труднее всего меня игнорировать оказалось гриффиндорцам, но они справляются. Уизли бросает на меня испепеляющие взгляды до тех пор, пока я не посмотрю на него сам, и тут он отводит глаза. Грейнджер держит себя в рамках – она на удивление вежлива со мной, если вспомнить, какой грязью я поливал ее все эти годы. Наверное, Уизли так ненавидит меня еще и поэтому – потому что Грейнджер смогла оставить все в прошлом. Разумеется, она член группы Дамблдора, и я тоже, а он нет, и это подливает масла в огонь.

Ребята из Рейвенкло и Хаффлпаффа смотрят сквозь меня без малейшего труда; пожалуй, они всегда хотели, чтобы так и было, но только раньше я никогда не позволял себе остаться незамеченным.

И, как я уже говорил, тут нет ничего, чего бы я не ожидал, и ничего, с чем я не мог бы справляться изо дня в день. Однако не буду врать, что ни разу не задыхался от боли, наткнувшись на неожиданное подтверждение того, насколько я невидим.

Если я не хожу с унылой мордой и не заливаюсь слезами, как какая-нибудь маленькая истеричка из Хаффлпаффа, это еще не значит, что мне не бывает больно.

И, странное дело, единственный, кому не все равно, кто может забыть о своих делах для того, чтобы мне не было больно – это именно тот, кто может ударить меня больнее всего. Гарри Поттер.

Гарри.

Я уже говорил, что всегда называю его Гарри про себя, но никогда в лицо. Фокус в том, что в лицо мы вообще никак не называем друг друга. Похоже, он единственный, кто действительно понимает – сколько бы гордости я раньше ни вкладывал в имя Малфоя, сейчас это последнее, с чем я хочу, чтобы меня ассоциировали. Он не называл меня так с первого собрания Ордена, на котором я присутствовал, того самого, где он протянул мне кружку чая. Но, с другой стороны, он ни разу не назвал меня Драко; не знаю, почему он не хочет сократить дистанцию – может, считает, что мне было бы неприятно, а может, это было бы неприятно ему самому. Я никогда его не спрашивал, из страха, что верно второе.

А я его никак не называю потому, что для меня он Гарри и только Гарри, и если я позволю себе вообще как-то обратиться к нему, это выскочит. И как бы я ни был рад называть его по имени, я не могу просто присвоить себе это право... а он никогда не давал мне разрешения. Поймите, пусть мы союзники в войне, и пусть за последние месяцы он провел в моем обществе больше времени, чем с Уизли (еще одна причина для вражды, я уверен), мы не то, что вы назвали бы друзьями. Или, по крайней мере, я не думаю, что он считает меня другом.

Честно говоря, я не знаю, кто я для него.

А кто он для меня – ну, разумеется, я знаю, но это совсем другая история. Достаточно сказать, что мои чувства к Гарри изменились настолько, насколько вообще возможно.

Наверное, все началось с той самой злополучной кружки чая десять месяцев назад. Видите ли, как только нам стало ни к чему соперничать – как только мы оказались на одной стороне – мне стало на удивление легко признать, что в глубине души я всегда им восхищался.

Летом после пятого класса мы оба остались в школе; Дамблдора наконец убедили, что сейчас, когда Волдеморт набирает силу, Гарри вряд ли будет в безопасности у своих родственников, а что до меня – мне просто некуда было идти.

Я не сказал бы, что хорошо отдохнул за эти каникулы. Но сделали мы очень много.

Ежедневно мы часами зубрили чары и порчи. Мы проводили изнурительные, нескончаемые часы в лаборатории зелий под бдительным оком Снейпа, и в конце концов научились варить полдюжины базовых противоядий для распространенных ядов, и примерно столько же зелий, которые стимулируют умственную деятельность и обостряют чувства – прекрасное средство для борьбы с «окопной усталостью». Люпин каждый день натаскивал нас в защите от темных искусств, и мы бесконечно сражались в спарринге с ним, с двужильным до отвращения Блэком и друг с другом.

Мы стали анимагами.

Мы научились доверять собственным инстинктам в любой возможной ситуации, и на удивление часто – инстинктам друг друга. Мы образовали очень прочное партнерство. Настороженность между нами переросла в узнавание, а затем мы научились опираться друг на друга, и это чувство опоры дарит мне какую-то странную радость, и я знаю – он доверяет мне. Он сам так сказал.

То, что я готов доверить ему свою жизнь, даже не стоит упоминать. Просто нельзя провести столько времени с Гарри и не понять, насколько он удивительный человек, удивительный во всем. И понимание это не только заставляло меня знать свое место, но в то же время вдохновляло и пленило.

К началу шестого класса я влюбился в него.

Признаться себе в этом тоже оказалось удивительно легко. В конце концов, я же не собирался оповещать о своих чувствах кого бы то ни было. И как будто я хоть что-нибудь мог с ними сделать...

Вот что я имел в виду, когда говорил, что Гарри может ударить меня больнее всего... не то чтобы он действительно меня ударил, по крайней мере осознанно. Он неспособен на такое. Совсем. Разве что на прямо противоположное.

Один из тех моментов, когда невидимость буквально душила меня – тех самых, о которых я уже говорил – пришелся на прошлое Рождество. Еще один случай, когда я вроде бы прекрасно знал, как оно будет, но в реальности все оказалось совсем иначе. Начнем с того, что я был в Хогвартсе, а не в родовом поместье. Мало-помалу я уже перестал думать о нем как о доме, и это помогало. Так или иначе, я знал, что буду один, и думал, что готов к этому. Но почему-то завтракать в полном одиночестве за слизеринским столом в Главном зале было невыносимо больно.

Я был абсолютно, безнадежно невидим для всех вокруг.

Я смотрел, как немногие оставшиеся школьники сбивались в тесные дружеские группки, как они радостно болтали за завтраком и хвастались только что полученными подарками – и тут мое беспросветное одиночество обрушилось на меня, как удар.

У меня перехватило горло. Я уперся взглядом в тарелку; желудок, казалось, был готов в любой момент вернуть наружу ту небольшую порцию овсянки, которую я успел проглотить. Я уже был готов встать и выйти из Главного зала, когда кто-то подошел к столу и остановился точно напротив меня. Я поднял голову.

Это был Гарри.

Гриффиндорцы наперебой звали его к себе, но он отмахнулся и остался у слизеринского стола.

– С Рождеством. – Его голос был тихим, почти робким, как будто он знал, что его слова для меня прозвучат горькой насмешкой. Я смотрел, ошеломленный, как он отодвинул стул и сел. Должно быть, мое неверие отразилось на лице, потому что он слегка пожал плечами и с почти виноватым видом пояснил: -- Ну нельзя же тебе быть совсем одному, а за гриффиндорский стол ты не сядешь, так что... – Он умолк.

– А почему мне нельзя быть совсем одному? – искренне удивился я.

Он снова пожал плечами.

– Потому что. – Замявшись на мгновение, он протянул мне через стол маленький предмет в подарочной упаковке. – С Рождеством. – На этот раз его голос прозвучал увереннее.

Если я был ошеломлен, когда он сел со мной, то это не идет ни в какое сравнение с тем бесконечным потрясением, которое охватило меня, когда он протянул мне подарок. Медленно, не сводя глаз с пакета, я протянул руку, и Гарри вложил его в мою ладонь.

Я сидел и тупо глядел на подарок так долго, что Гарри, казалось, застеснялся.

– Прямо здесь не открывай, – пробормотал он, неловко потянулся за тостом и по дороге выкупал рукав в блюдце с повидлом.

Во мне вдруг заворочалась острая шпилька юмора, и я не стал отказывать себе в том редком, пикантном удовольствии, каким для меня стала обыкновенная болтовня.

– Почему? Это взрывающиеся карты? – легкомысленно спросил я и поднял бровь, чувствуя, как растягиваются в улыбке губы.

Он быстро поднял глаза, и когда он увидел меня, удивление и настороженность на его лице сменились беспечной улыбкой.

– Не-а. Пули-вонючки.

Остаток завтрака прошел в необременительном молчании.

Развернул подарок я уже поздно вечером. Я не расставался с ним весь день; он легко умещался в кармане, и я периодически вынимал его и просто разглядывал обертку, получая от этого совершенно абсурдное удовольствие.

Уже незадолго до полуночи я наконец вынул сверток из кармана в последний раз за день. Я был один в общей гостиной Слизерина, и тут до меня дошло, что я изо всех сил оттягивал этот момент, чтобы сверток подольше остался «просто» подарком на Рождество.

И тут, держа его в руках, я понял, что его можно даже и не открывать.

Получить его уже было лучшим подарком.

Я медленно развязал белую ленточку и сунул палец под скотч, смакуя последние моменты удовольствия от самого наличия подарка. Я ни разу не задумывался о том, что там такое; сам по себе факт, что Гарри вспомнил обо мне, захватил меня целиком, и у меня просто не осталось сил гадать, что за вещь он счел подходящим подарком. И поэтому, когда последние клочки обертки были отброшены в сторону и я наконец увидел, что было внутри, I was as undone as the package itself.

Под бумагой оказалась небольшая фотография в рамке, очевидно, взятая из школьного фотоархива. На снимке был изображен стол в библиотеке, за столом сидела девушка и увлеченно строчила что-то на свитке пергамента, временами заглядывая в большую книгу, открытую на том же столе.

Это была моя мать.



Часть третья. Настоящий

Второе полугодие шло своим чередом; стоял трескучий мороз, и ветер завывал, не стихая ни на день. Я завел привычку приходить на завтрак как можно раньше, быстро есть и затем отправляться на прогулку вокруг озера. Холод был зверский, но я давно привык к отчаянному дискомфорту, и мороз был для меня более чем справедливой платой за то, чтобы наслаждаться одиночеством, а не страдать от него.

Оставшись один по собственной воле, я мог расслабиться и отдыхать душой так, как в Главном зале было бы невозможно. Там на меня все время давило то, что меня намеренно, тщательно сторонятся.

С течением времени мне становилось все тяжелее терпеть. В первые недели после моего дня рождения, прошлой весной, когда никто не знал, что со мной делать – тогда вести себя так, будто я невидим, было проще всего. Для всех и каждого.

Но теперь все знали, кто я такой. Какой я на самом деле. Или должны были знать. Я участвовал в обеих маленьких, но важных вылазках, которые предприняла группа Дамблдора – наша группа. Тот факт, что меня оба раза включили в отряд, ярче всего на свете доказывало, что Дамблдор доверяет мне. Для меня это было важно, и я бесконечно благодарен ему за такое признание, не поймите меня неправильно.

Но одобрение Гарри – с его твердым взглядом и неотразимо притягательным обликом – для меня важнее всего. Я сделал бы что угодно – все что угодно – если бы от этого жизнь Гарри стала безопаснее, или легче, или счастливее. Правда, над последним я вряд ли властен. Но что касается первых двух – вот здесь я в силах ему помочь, и всегда сделаю что смогу.

Для первого задания был нужен кто-то, хорошо знакомый на практике с Темными чарами того типа, которые противник скорее всего наложил бы для охраны некоего объекта. Нашей целью было добыть мощный амулет, много лет назад похищенный моим отцом, и я прекрасно разбирался в излюбленных Люциусом методах охраны собственности. Отправились я, Снейп и Блэк. Все сработало, как часы, но на взлом всех заклятий у меня ушло столько энергии, что я едва не погиб, и потом мне потребовались недели, чтобы прийти в норму. Но это неважно; важно то, что когда мы вернулись, Гарри улыбнулся, почти с облегчением, и сказал: «Превосходно. Хорошая работа, правда.»

Мое сердце воспарило в облака, и я почувствовал прилив энергии, который продлился куда дольше, чем должно было быть в моем-то выжатом состоянии. Только много позже я сообразил, что он наверняка волновался за Блэка. Кстати, зрелище того, как я ломал заклятие за заклятием, волей-неволей произвело на Блэка впечатление. С тех пор он стал относиться ко мне далеко не так холодно, как раньше.

О втором задании я, честное слово, не люблю вспоминать, и наверняка неслучайно, что многие фрагменты той ночи навсегда стерлись из моей памяти. На этот раз нашей целью была информация, и миссия провалилась с треском – мы не только вернулись ни с чем, но и едва унесли ноги. Нас тогда было трое – я, Люпин и Грейнджер, и она чуть не погибла. Я успел к ней в последний момент, и в результате мне крепко досталось.

Сдается мне, тот факт, что я добровольно пошел на смерть, чтобы спасти ее, удивил многих. Особенно Уизли: раньше он не сводил с меня гневного взгляда, а теперь вообще не смотрит на меня, никогда.

Единственный, кто не удивился вообще, был Гарри. Он излучал молчаливую благодарность и тревожился за мое здоровье, но ни разу, ничем не выразил удивления. Он даже пришел навестить меня в больницу. Притащил с собой «Пророческие известия», пододвинул стул вплотную к моей постели и читал вслух самые идиотские заметки, которые только мог найти. В первый свой визит он принес мне шоколадных лягушек, а когда меня должны были выписать – колоду взрывающихся карт.

Если бы к тому времени я уже не влюбился в него, тут бы я не устоял.

Он единственный – вне комнаты собраний Ордена – кто всегда видит меня. Я знаю, для Гарри я никогда не был невидим.

Но я опять отвлекся.

Я о том, зачем мне прогулки. Когда я стал членом группы Дамблдора, я целиком и безоговорочно посвятил себя его делу. Ради окончательной победы этой группы я пойду на все. А Грейнджер для Ордена куда ценнее меня.

Снейп не согласен со мной. Он говорит, что мы оба одинаково ценны. Я сказал ему – давайте устроим опрос, по всей школе, и пусть общественное мнение решает, кому из нас жить и кому умереть. Ничьей не будет, поверьте.

Так вот я о чем. Как бы мы ни старались хранить все в секрете, утечка все равно происходит. По части распространения слухов со школой-интернатом не сравнится ничто, а хогвартский конвейер новостей к тому же отличается завидной точностью. Все знают всё – и основные детали наших вылазок (постфактум), и что делает Орден, и тому подобное. Так что теперь все знают, кто я, что я и на чьей я стороне.

Если приговору, обрекшему меня на невидимость, и было когда-нибудь суждено кануть в прошлое, это должно было случиться сейчас. Но не случилось. Наоборот, теперь его соблюдают с еще большим рвением. А это значит, что меня ненавидели и от меня отгораживались не за то, что я делал и с кого брал пример. А за что-то во мне самом. За то, что я по-прежнему такой, каков я есть.

И этого мне не изменить. Да я и не стал бы, даже если бы мог.

Но как же мне трудно. До этих двух вылазок моя жизнь была сплошным промерзшим ужасом, а после них стало только хуже.

Не спорю, первоначально для бойкота были более чем веские основания – много лет я готовился к тому, чтобы служить Темному Лорду, и вот ни с того ни с сего оказываюсь на стороне Дамблдора. Я все понимаю. Я слизеринец, и мне хорошо известно, сколько времени и сил требуется, чтобы восстановить раз потерянное доверие. И я первый признаю, что на оба эти товара здорово скупился. Поймите, мне надо было собрать себя заново, с нуля – и при этом ухитриться не сойти с ума, да плюс к тому же еще дела Ордена, да и школу еще никто не отменял, между прочим... И когда мне было, спрашивается, заводить новые знакомства в Хаффлпаффе?

О да, я прекрасно понимал, что остался в полном одиночестве, но, поскольку ничего не мог поделать, я смирился и стал держать дистанцию. Ко всеобщему удовлетворению. Только вот, увы, это еще не значит, что мне так нравится.

Видите ли, я не понимал, как сильно на мне отразился бойкот, пока не возникла возможность обойтись без него.

Я понял это сразу же. После второго задания. Тогда люди начали понимать, что я действительно тот, за кого себя выдаю. И они смотрели уже не сквозь меня, а на меня. Пока я не поднимал глаза. И тут наступал самый важный момент. Они могли выдержать мой взгляд и мимолетно улыбнуться. Или просто кивнуть. Или хотя бы просто выдержать мой взгляд. Чего им стоило?.. А мне бы было, за что держаться. От чего отталкиваться. С чего начать.

Но... но я снова оказался в той же ситуации, что и с моим новым фундаментом. Нескончаемая пытка надеждой. Она вспыхивала вновь и вновь – и... Ни кивков, ни улыбок. Люди смотрели, шептались, показывали пальцами – и снова поворачивались спиной. Дверь закрылась.

Так что я начал принимать активные меры. Нет, я не рвался ни к кому, добиваясь, чтобы меня приняли. Это было бы бессмысленно, я знаю. Но теперь мои действия – или, скорее, реакция на чужие действия – были продиктованы запоздалым чувством самосохранения.

В моей жизни снова все посыпалось кувырком. Из бесплотного невидимки я стал живым и отвергнутым.

И, чтобы защититься, я решил сам управлять своим одиночеством – принимать его как свой выбор, как свое решение. На своих собственных условиях. Отсюда и утренние прогулки вокруг озера.

Честно говоря, мой самый главный страх был не в том, что никто не признает меня таким, каков я есть. Больше всего я боялся потерять веру. Нет, не в Орден, не в Дамблдора, и даже не в то, что Волдеморт заслуживает только презрения и без него жить будет лучше. Эти вещи накрепко укоренились в моем мозгу. Вот мой новый фундамент, и ничто – ничто – не в силах его поколебать.

Нет, я все больше и больше боялся того, что стану невидимым для самого себя, что у меня не хватит сил держаться, что рано или поздно придется признать безжалостную истину – я не стою даже собственных усилий. Когда я не был занят делами Ордена, мне все труднее и труднее становилось находить зацепки для того, чтобы просто продолжать жить.

И вот однажды утром ситуация достигла последней крайности. Я позавтракал и направился на обычную прогулку. В этот день гриффиндорский стол был непривычно полон для столь раннего часа, там царили смех, шутки и беззаботное веселье, но все это не шло дальше моего подсознания. Я очень хорошо научился отгораживаться от мира повседневных, обыденных радостей, в который мне не было входа. Когда я проходил мимо их стола, Уизли перебросил Финнигану какой-то маленький предмет, под аккомпанемент пронзительного визга Лаванды Браун – очевидно, его хозяйки. Финниган попытался поймать это нечто, но промахнулся, отбил его в сторону, и снаряд по высокой дуге полетел прямо на меня.

Я машинально схватил его, а затем протянул руку, чтобы вернуть владелице ее имущество.

В зале как будто повернули выключатель. Смех оборвался, улыбки исчезли, все обернулись, и их взгляды проходили сквозь меня – кроме Браун, которая смотрела мне под ноги и протягивала руку ладонью вверх. За все время никто еще не отходил так далеко от неписаных правил бойкота, навстречу прямой враждебности, и вот я стоял перед ними, из последних сил сдерживая боль, ярость и гневные слезы.

Я молча стоял, держал в протянутой руке браслет – вот что это было, оказывается – и ждал, чтобы она забрала его из моей руки, чтобы она признала меня хотя бы настолько. Немая сцена все тянулась, и вдруг я понял, что теперь они смотрят не сквозь меня, а мне за спину, и пустое, непроницаемое выражение их лиц сменяется виноватыми взглядами.

Волна отчаяния захлестнула меня, и я обернулся, с полным намерением заявить тому, кто стоял за моей спиной – МакГонагалл, Снейпу, да хоть самому Дамблдору – кто бы там ни был, кто бы ни заставил их стыдливо отводить глаза, что вот она моя правда, и вот она моя жизнь, и хватит прикидываться. Но когда я обернулся, я увидел совсем не того, кого ожидал.

Там стоял Гарри.

В тот момент я был настолько взвинчен, настолько готов сорваться, что просто не мог вынести саму идею о том, что, оказывается, вот кто способен заставить толпу стыдиться того, как она обошлась со мной – и я едва не послал его куда подальше прямо здесь и сейчас, за то, что с размаху ткнул меня мордой в мою собственную боль, самим своим вниманием к тем, кто ее причинил. Я был готов отвернуться от него, вместе со всеми остальными, в чьих глазах я был так недостоин времени и взгляда, когда я понял, что его внимание обращено вовсе не на них.

На них он даже не смотрел.

Он смотрел на меня.

И в тот момент я осознал, что для него толпы за моей спиной просто не было. Для него они были невидимы, точно так же как я для них. Они просто не шли в расчет.

Он шагнул ко мне, его глаза требовательно уперлись в мои, левая рука легла мне на плечо и притянула меня поближе, и когда я наконец взглянул ему в глаза, полностью, не отвлекаясь ни на что, я понял, что погиб. Окончательно. Безвозвратно.

Его взгляд не покидал меня, высвечивая все, кто я есть и что я есть, не упуская ничего – ни моего гнева, ни страха, ни недоверия, ни отчаяния, ни гордости, ни боли. Он видел все: каждый дефект, которого я не скрываю, и каждое достоинство, которое я вынужден признать.

Его глаза твердо смотрели в мои, и под его взглядом, обращенным на меня – на меня – я чувствовал, как отчаяние и гнев постепенно сменяются чем-то куда больше похожим на надежду, чем я мог вспомнить за очень долгое время.

– Я знаю, кто ты. – Его слова прозвучали мягко, но уверенно, одобряюще. Неоспоримо.

И тогда его правая рука медленно поднялась вверх и нежно коснулась моего лица: брови, носа, щеки, губ, потом поднялась снова и пригладила мои волосы – как рука слепого, изучающего новое лицо. Мое сердце мгновенно исцелилось, наполнилось, и радость моя была сродни боли.

Затем оно переполнилось, когда, всего одним словом, он дал мне определение, оценку, избавление. Дал мне имя.

– Драко.



The end



Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni