Прививка

АВТОР: Kamoshi

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Гарри, Северус
РЕЙТИНГ: G
КАТЕГОРИЯ: slash
ЖАНР: romance

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: Червь сомнений может испортить любое счастье в личной жизни. Хорошо, что рядом тот, кто всегда готов хорошенько вправить мозги.

ПРИМЕЧАНИЯ: здесь не будет ни волдемортов, ни люциусов малфоев, потому что меня от этих маньяков натурально уже тошнит:)

A/N: Автор вообще не собирался сочинять никакие фики, но почему-то однажды сел и написал – видимо, черт под локоть толкнул. Хотелось сперва стеба, но все внезапно получилось сурьезно.


ОТКАЗ: ни на что не претендую, кроме кота :)




На меня накатило.

Погода оказалась самой подходящей – унылая мелкая морось, от которой липнут ко лбу и к глазам волосы, поэтому и на метле не полетаешь. Как если бы мне было до полетов. И низко громоздящиеся тучи, а точнее – просто серая хмарь. Деревья покачивают ветвями и напоминают пугала в промокших обвисших мантиях – я видел одно такое на задворках дома Слагхорна – тогда, столетие назад, когда меня привел туда директор перед шестым курсом, оно было зачаровано на пугающие движения. А сейчас весь сад выглядит вот такими задворками.

Я прижимаюсь лбом к холодному влажному стеклу и смотрю, как между мокрых кустов крадется наш косматый кот Мебиус красивого палевого оттенка, я и не знал раньше, что такие бывают. Мебиус не шарахается от капель, не стремится от непогоды на ковер возле жаркого камина, вообще не ведет себя по-кошачьи. Я подозреваю в нем какого-нибудь нелегального анимага – мало ли кто с какой целью мог пробраться в дом. И вынюхивает теперь.

А он… Он всегда высмеивал мою подозрительность, он хмыкал и подхватывал кота на колени. Говорил, что моему магическому чутью обзавидовался бы любой тролль и что кот – это кот. Я тогда спросил, а могу ли я стать анимагом, как вообще ими становятся? А он: что - так понравилось в обществе сов? (я психанул в Хогвартсе прямо перед Выпускным Балом и скрылся от всех на целые сутки в совятне, а он меня отыскал и чуть не за ухо выволок оттуда). Сказал, что об анимагии мы потом поговорим, если я захочу, а прямо сейчас шел бы лучше я состригать и заготавливать соцветия вейгелы, давно пора, а то осыплются или ливнем побьет – и ткнул мне за окно какая грозовая туча наползает со стороны гор. Это было мое первое задание – я ведь, помимо всего, захотел быть его учеником. Вообще-то, я почти и не надеялся, что он согласится тратить на меня время. А он взял меня! Несмотря на мои когдатошние вечные «D» на его Зельях. Сказал, что в школе во мне постоянно брала верх подростковая дурость, но это преодолимо даже с учетом того, что алхимия вообще поддается не каждому магу, - если только я хочу учиться. И я очень хотел.

Я кошусь на стопку книг на боковой полке – это учебники, которые он мне выдал. «One Thousand Magical Herbs and Fungi», лежащую сверху, он принес с гадкой ухмылкой – подразумевалось, что я изучал ее в школе. А досконально и в первую очередь велел углубиться в толстенную «The Hidden Messages in Water». Сказал, что сам я все не пойму, но начать разбирать рецептуру, описание свойств различных составляющих и основных принципов взаимодействия давно пора, если я хочу осенью приступить к работе в его лаборатории не полным болваном. Но как я могу читать и зачем читать, если его со мной нет, нет, нет…

Вейгела давно осыпалась, а что сталось со срезанными тогда соцветиями, я не знаю, возможно, где-то сохнут в подземелье, все дожидаются своего часа... Я снова упираюсь лбом в стекло. Нахожу взглядом узкую грядку, из которой торчат жухлые прутья кустарника. Даже не верится, что было яркое и теплое лето, если честно. Было солнце, синее-пресинее высокое небо и легкий посвист ласточек, которые свили гнездо над кухонным окном и совершенно не боялись сов. Впрочем, и совы, врываясь к нам с письмами или пакетами, сроду не обращали на них никакого внимания.

А вот он обращал, и когда мы в июле знойным солнечным вечером в четыре руки разбирали колоссальный урожай змеиного гореца, сидя на складных маггловских стульчиках в саду (я вскоре сполз с неудобного сиденья и развалился прямо на траве), он без конца поднимал голову и наблюдал, как пара острохвостых птичек суетится вокруг гнезда с потомством. Я полушутя, маскируя противное беспокойство, заметил, что такой интерес к птенцам явно вызван просыпающимися отцовскими инстинктами, и что я буду делать, когда он решит, что надо с какой-нибудь ведьмой воплотить их в жизнь? А он ухмыльнулся и поведал, что как раз учитывая мое присутствие, предположение относительно нехватки неких птенцов для утешения его отцовских чувств звучит смехотворно. Тогда я выставил претензию, что он ко мне какие-то не те чувства питает и что не надо мне никаких папочек. А он… Стряхнул с колен все коренья и сказал, а ну иди сюда, Поттер. И я… нет, я не могу…

Я не могу. Я закрываю глаза и глубоко дышу. Слезы не приходят, у меня вообще с этим плохо. Или может быть хорошо, как посмотреть. Но иногда заплакать просто необходимо, чтобы залить сухую горечь, выгрызающую изнутри. Мне от нее так больно, что я даже стараюсь не делать резких движений.

Наблюдать за мокрым садом – совсем тоска. Я отхожу от окна и сажусь за стол с черной поцарапанной столешницей и резными ножками. Стол из какого-то ценного дерева, кажется, эбеновый. Он рассказывал мне, что этот самый стол чуть ли ни тысячу лет назад принадлежал самому Арнольду де Вилланова и успел впитать в себя больше магических эманаций, чем половина официальных артефактов в Музее Магического Университета, куда мы ходили с ним весной копаться в запаснике в поисках каких-то монет Raymundini. Я ложусь щекой на твердую гладкую поверхность, и мне хочется просидеть так всю оставшуюся жизнь, потому что от стола пахнет не какими-нибудь эманациями, а старыми чернилами, как от тяжелого халата, в котором он существовал, когда решал, что после ванны ему надо не в постель, а в рабочий кабинет (очень часто, если честно). Последний раз я видел его как раз за этим столом и в этом халате. Надоедал ему до того целый вечер, хотя он сразу пробурчал, что у него работа и что ему не нравится, когда некие легкомысленные типы вваливаются в его кабинет без приглашения и в пижаме. Я заставлял его пить со мной чай, гоняя туда-сюда нашего эльфа Лапку то за печеньем, то за молоком, и ворошить поленья в камине (вечером сильно похолодало) и отвечать на миллион дурацких вопросов: и какая зависимость между металлами и планетами, и почему золотоносная трансмутация – это маггловские глупости, и умеет ли он приготовлять «солнечную тинктуру» (он умеет, конечно!).

Пока я не зевнул во весь рот, прямо зубы клацнули, и тогда он мигом замолчал и скорчил кислую гримасу. Сказал, иди уже спать, Гарри, а я буду работать. Сказал, что, наверное, и не ляжет нынче. Тогда я заявил, что вот возьму тогда и прямо тут спать стану (в кабинете диван стоит, правда, не очень-то удобный). Он пожал плечами, спи, пожалуйста, ты мне не мешаешь, когда молчишь. Я растянулся на диване, а он принес одеяло, сам накрыл меня и ущипнул за нос. Потом пошел и уселся за свои пергаменты. И я лежал и слушал ночь, это всегда занимательно - как ветер шумит листвой в саду и ветки скребут по стене снаружи, как звенит комар, как потрескивают дрова в камине. А потом учуял, что скрипнула половица рядом с диваном. И я не решался пошевелиться, только старался уловить самое незначительное движение воздуха и расслышать его близкое дыхание. И думал: зачем он подошел, а? Вдруг сейчас сядет на край дивана и…и возьмет за руку? Пальцы у него теплые и жесткие. Ну, просто так – жесткие, а когда он касался ими моей, например, щеки, то совсем наоборот. А потом нервы у меня сдали, и я открыл глаза. Он как расположился за столом через всю комнату, так и сидел - и читал какой-то фолиант. Как будто меня и нет. Разозлившись на собственную дурость, я несколько раз пнул одеяло, повернулся к нему спиной и уперся носом в диванную спинку. Она пахла горелым. И я нюхал ее, пока не заснул.

А утром его со мной уже не было...

Я вскакиваю, ударяюсь коленом о ножку стола и чувствую, как вскипают слезы, долгожданные слезы. Я не могу жить, когда его нет. Я-не-мо-гу!

Я выхожу в сад, где дождь закончился (и облака быстро бегут по светлеющему небу), я собираюсь сесть прямо в мокрую траву и рыдать над розовыми чашечками еще цветущей центифолии, горькие-горькие слезы уже шумят в горле, щиплют глаза, и мне становится так отчаянно тоскливо и пусто, что хочется уже даже не плакать, а задрать голову и выть. Вместо этого я как можно ниже склоняюсь над цветами и, наконец, всхлипываю.

…И тут раздается хлопок. Затем негромкое чертыханье и стеклянное бряканье. Краем глаза фиксирую - ого, сколько покупок сегодня! И еще один исполинский котел притащил. Как не надорвался…

Хрустящие гравием шаги.

- Чем это ты занят, Поттер?

- Нектар собираю! – огрызаюсь я сиплым голосом из-под упавших волос. Головы не поднимаю. Ну что бы ему явиться хоть на десять минут позже! Испортил же мне весь кайф.

- Никогда бы не догадался, что у тебя имеется нечто общее с пчелами – при их трудолюбии…

- У пчел кроме трудолюбия жала есть…

- Осторожнее с попытками наточить его, Поттер. Ужалив, пчела обычно погибает.

- Тебя ужалишь, как же! Более толстокожего еще поискать, - это я бурчу еле слышно и тут совсем затыкаюсь, потому что он уже в два счета пересек лужайку и, поддев меня цепкими пальцами за шиворот, заставляет выпрямиться и посмотреть на него.

И я смотрю – сначала хмуро и неохотно, сквозь пелену трагедии, в которую успел погрузиться по уши, в которой погряз, специально растравляя все возможные и все нелепые душевные раны. Потом наваждение рассеивается – оно всегда рассеивается очень быстро! И прояснившимися глазами я всматриваюсь в детский трогательный изгиб верхней губы, в сумрачные сведенные брови, в гипнотизирующие (как всегда!) зрачки – родное лицо!

Он обнимает меня в ответ, далеко не с такой отчаянностью, конечно, потому что – с чего бы? Гладит между лопаток и произносит в мои волосы тихое и ненавистное:

- Опять? Ты опять?

Я молчу, вжимаюсь в его сюртук и вытираю об него мокрые щеки, не обращая внимания на твердые пуговицы, и комок в горле медленно тает. Теплая ладонь перемещается на мой затылок.

- Я отсутствовал сегодня только три часа. К тому же ты вполне безмятежно дрых, когда я уходил. Можешь ты, наконец, объяснить, почему из моих банальных отлучек по делам регулярно сотворяются такие великолепные драмы?

- …

- Что ты бормочешь? Прекрати слюнявить мою одежду и вырази свою мысль внятно и четко. Если, конечно, у тебя вообще бывают мысли.

- Ты не понимаешь…

- Что именно я не понимаю? Что тут происходит в мое отсутствие, тролль тебя подери?

- Я…

И замолкаю – ну как ему про это рассказывать?

- Говори!

- Я… Мерлин, ладно…Я каждый раз подготавливаю себя…к тому, что ты можешь не вернуться.

Ладонь на моих волосах замирает.

- Почему я могу не вернуться?!

- Если бросишь меня.

Он сильно встряхивает меня за плечи, отрывает от себя и шипит прямо в лицо:

- Спятил?!

Я вовсе не спятил. Я как раз боюсь, что это со мной случится, потому что между нами целая пропасть, потому что мне не дорасти до него, и мы не будем на равных. И, наверное, совсем скоро он осатанеет от моей беспомощности и невежественности и от того, как я вечно цепляюсь за него, - и тогда уйдет. И я просто не смогу достойно это пережить, я тут же сломаюсь, откажусь от туманного, но блестящего будущего, которого в одиночку мне все равно не достичь, запрусь в доме и буду сходить с ума. Спя-чи-вать…

Поэтому я тренируюсь, я каждый день заставляю себя поверить в то, что самое страшное уже случилось. Это как…прививка. Может быть, я выработаю невосприимчивость и научусь управляться с сокрушающей тоской до того, как она придавит меня по-настоящему?

Все это я выкладываю ему, глядя на наши заляпанные мокрой землей башмаки. Он молчит, и я вдруг чувствую, как напряжены пальцы на моих плечах.

- Что мне делать? – спрашиваю я, едва шевеля губами. Потом поднимаю голову и смотрю в его нахмуренное лицо. Он хмыкает, как только он один и умеет, а затем сухим голосом выносит вердикт:

- Пока мы не приступили к работе в лаборатории, будешь ходить со мной. Я заблуждался, полагая, что тебе после учебного года пойдет на пользу спокойное времяпрепровождение. Домашнее безделье действует разлагающе и на более сильные интеллекты, а ты, как я теперь понимаю, к тому же всецело заменил теоретическую подготовку на конструирование воздушных замков сомнительного достоинства. Да, вовремя я спохватился, не то вскоре пришлось бы пригласить к великому Гарри Поттеру сиделку из Мунго. Но не надейся, Поттер, что намечаются ежедневные увеселительные прогулки в моем обществе, я намерен дать тебе реальную нагрузку, в том числе и на мозги. Хотя бы для того, чтобы проверить – есть ли они у тебя вообще.

Мог бы и не добавлять. Озвучив собственные переживания, я впервые всерьез пугаюсь своей одержимости. И поражаюсь, какое у него терпение. Вот способен ли я так возиться с подобной истеричкой?

А он возится: заставляет сесть на скамью и сам садится рядом, он даже не сразу спохватывается осушить сырые доски заклинанием – и я вдруг вижу, как он встревожен. Хотя по лицу этого ни за что скажешь, но тот, кто имеет привычку смотреть прямо в его зрачки, разглядит в них много чего. А у меня - может статься, единственного в мире – как раз такая привычка.

И я опускаю ресницы, и морщусь, и тру виски, чтобы он не понял, что во мне неудержимо пузырится глупая радость, как всегда, когда - исключительно редко!- он забывает, кажется, про все, кроме меня. И он тут же реагирует.

- Не выспался? Поэтому голова болит? – и не сводит глаз, словно сразу так и прочитывает все ответы, легилимент чертов. - Больше никаких ночевок в кабинете! К тому же ты вчера своими брыкающимися конечностями опрокинул сосуд с толченым когтем грифа, который я намеревался применить для распознавания выцветших чернильных надписей, хорошо хоть не последний.

А я и не заметил.

Потом мы бродим по мокрой траве и отряхиваемся от капель, которые так и сыплются с задеваемых веток, потому что он проведывает посадки дамасцены, направляется к розмарину в дальний угол сада, и я все время волокусь следом.

А когда я по его поручению аккуратно отделяю розмариновую кору от только что отломанной ветки, он вдруг обнимает меня сзади за плечи, и я прислоняюсь спиной к нему и опускаю руки. Пожалуйста, пусть я простою так всю жизнь.

- Известно ли тебе, Гарри, в чем смысл прививки? – вопрошает он прямо как на уроке. Хотя там он меня по имени никогда, конечно, не звал. - Смысл прививки не в том, чтобы заставлять организм переболеть и приучить его, таким образом, переносить болезнь легко и без осложнений, а в том, чтобы вообще не дать ему заболеть.

- Ну и как это сделать?

- Да очень просто – укрепить иммунитет. Когда в организме падает уровень иммунитета, это проявляется в виде разных болячек…

- Как будто мы тут о гриппе говорим, - бурчу я.

- Не перебивай! То же самое происходит и с душевным иммунитетом: черная меланхолия, подозрительность, доходящая до паранойи, депрессия, смертоносные пристрастия… кстати, ты в курсе, что центифолия, в кущах которой я тебя застал, обладает дурманящими свойствами и является возбуждающим средством? (я мотаю головой и вытаращиваю глаза). Так вот, в конечном итоге может наступить полная духовная деградация. Те же самые механизмы, что и в теле, но принципиально другой результат — смерть души. Впрочем, она часто влечет и смерть тела. Не исключено, что еще через недельку-другую твоих углубленных тренировок с попытками сначала придумать, а потом преодолеть отчаяние ты не в кусты полез бы, а утопился б в озере.

- Неправда! Я хорошо плаваю, ты же знаешь.

- Тонуть и топиться – разные события, Поттер. Хотя исход у них один, и он меня категорически не устраивает. Поэтому я сейчас сделаю тебе свою прививку, от которой твой душевный иммунитет повысится. И мы пойдем, наконец, в дом, потому что мне осточертело бормотать высушивающее заклинание, а некий Гарри Поттер почему-то вышел в сад без палочки.

Понятно, успел обхлопать карманы, пока обнимал. Я слегка ежусь, на секунду вообразив, что он и впрямь сейчас откуда-то призовет маггловский шприц и нацелится иглой в какое-нибудь мое чувствительное место. Но он просто разворачивает меня к себе и говорит:

- В духовном смысле иммунитет человека — это вера, Гарри. Твоя вера в то, что ты мне нужен. Она надежно защитит от любых черных мыслей на тему «он меня бросит» даже такого героического страдальца, как ты.

- Откуда тебе знать, ты не маггловский психолог, - бормочу я и затыкаюсь, потому что вдруг вспоминаю прочитанную мне однажды в рабочем порядке его краткую лекцию о том, что алхимия занимается не только экспериментированием с естественными ингредиентами, но также изучением тайн души и их движения.

Ну не совсем же я тупой! И я понимаю, что не могу не доверять его словам, как защитит меня убежденность в том, что я ему нужен, что у меня грандиозный магический потенциал и выдающееся будущее. Потому что он великий алхимик, и он безупречен в зельях – стало быть, разбирается и в этих дурацких и невнятных душевных процессах. И если такой мастер прописал мне веру, значит, там есть во что верить. Получается, то, что он всерьез собирается и дальше учить меня, жить со мной, терпеть мое присутствие в своей жизни – это… правда?

Или он стоит сейчас, щурится от выглянувшего солнца и врет мне, врет. Но тогда он не такой уж великий, каким мне представляется, и вообще сальный ублюдок, и пусть убирается, не жалко.

Я тут же сообщаю ему все это, и он усмехается, и ерошит мои волосы, и снова прижимает меня к себе.

- Забавно наблюдать за твоими попытками обуздать неожиданно бурный поток мыслей, - говорит.

Вот в этом он весь, и поэтому остальное тоже ощущается правильным.

В конце концов, мы собираем пакеты с покупками (как он тащил их один?), я со смехом делаю вид, что хочу надеть на голову новоприобретенный котел – он не дает, и направляемся к дому.

Солнце слабо проглядывает сквозь редеющие облака, и нехолодный ветерок шевелит пряди волос. Сегодня он меня не бросил, как и вчера, и позавчера, и я не только уже примериваю к этому ряду «завтра» и «послезавтра», я уже робко предчувствую впереди такое чудное, такое сияющее, такое запретное для меня трусливым и мнительным мною же «всегда», к которому мы полетим на крылатой серебряной колеснице как мифологические Ксиан и Айсана…

Я не успеваю догадаться, что меня в этом смущает. Потому что как раз на этой почти блаженной мысли в лицо мне врезается заблудившаяся муха, и я дергаюсь. И один из пакетов у меня выскальзывает и с веселым звоном рушится на дорожку. И он шипит, и кривится, и обзывает «безруким и безглазым чудовищем», и его ноздри раздуваются, страшное зрелище…

И я вдруг четко понимаю, что не будет никаких сияющих колесниц, потому что я обречен на сплошные оскорбления, издевки и тычки. Но зато их сопровождает вот этот пронзительный взгляд, от которого теплеет в груди и слабеют колени, и что я счастлив-счастлив-счастлив, потому что так будет всегда...

…Я произнес это слово?!...

Мы идем обедать.



The end



Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni