Тринадцать лет, пять дней
(Dreizehn Jahre, Funf Tage)


АВТОР: textehexe
ПЕРЕВОДЧИК: Lullaby
БЕТА: Sige и ddodo
ОРИГИНАЛ: здесь
РАЗРЕШЕНИЕ НА ПЕРЕВОД: получено.

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Ремус, Сириус
РЕЙТИНГ: PG
КАТЕГОРИЯ: gen
ЖАНР: angst, romance

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: Ремус Люпин – не тот человек, который выбрасывает вещи только потому, что они дали трещину.

Перевод выполнен на совместный конкурс переводов Астрономической Башни и Фанруса.


ОТКАЗ: мы с автором дружно отказываемся.




There’s a crack in everything.
That’s how the light gets in.
Leonard Cohen

ЧЕТВЕРГ

Первая чашка чая не имеет вкуса, потому что это вообще не чай. Чашка парит в воздухе, вода кипит, повинуясь Incendio, чистая ложка прислонилась к сахарнице, а коробка с чаем оказалась пуста. Ремус Люпин беззвучно вздыхает и сует нос в картонку, стараясь уловить душистое воспоминание о знакомом аромате. Он знает, что это значит – чай или тост, или яблоко на следующие пять дней. Сегодня – двадцать седьмое июля.

Он сплющивает пустую упаковку и бросает ее в мусорное ведро. Помедлив, наливает кипяток в чашку и подходит к окну. Так он хотя бы согреет руки. Его палец скользит по знакомой трещинке чашки, где от кромки отвалился кусочек глазури. Толстая в синих пятнах керамика едва слышно потрескивает, когда чай слишком горяч, тяжелая чайная слеза протискивается сквозь трещину, но Ремус – не тот, кто выбрасывает вещи только потому, что они дали трещину.

Он делает глоток горячей воды, безвкусной, но оставляющей металлический привкус на языке, лондонской водопроводной воды, которая течет по старым трубам. В дни после полнолуния он едва переносит запах свинца и хлора, но и это проходит, как все.

Солнце уже взошло, небо синее и ясное, сегодня будет хороший день. Может быть, к вечеру придет гроза, он чувствует странное легкое напряжение, словно тянет что-то, или, может быть, это просто луна тянется в нем – еще шестьдесят часов, а кости болят уже сейчас. Времени кажется меньше, когда он считает часы.

Еще один глоток, и он кривится. У него будет чай. Он пересекает тесную кухню и заглядывает в шкафчик, чашка сопровождает его, прижимаясь теплым боком к ладони. Баночка абрикосового варенья и еще одна – с арахисовым маслом, рядом непочатая упаковка кофе и несколько фильтров, он даже не будет брать их в руки. Банка тушеных бобов (пятница), банка кукурузы (суббота), полпачки овсяных хлопьев (воскресенье, понедельник, вторник), и еще – спасибо хозяину кафе – суп в обед. Ему хватит. Его организм уже смирился с такой диетой.

Пора. Последний шаг к подоконнику, где лежит очередная книжка для чтения в метро («Любовь во время чумы», собственность публичной библиотеки), и он резко отставляет чашку, так, что горячая вода переливается через край. Ремус смотрит с четвертого этажа на противоположную сторону улицы, где из подворотни выходит крупный лохматый черный пес. Нос опущен к земле, хвост плавно продолжает линию спины; пес нюхает стену, фонарный столб и поднимает голову, глядя на окно четвертого этажа, в котором видит Ремуса. Тот бросается к двери, несколькими прыжками преодолевает лестницу, рывком распахивает входную дверь, вываливается на улицу, едва не сбив велосипедиста, и торопливо оглядывается – но улица снова пуста.

Он тяжело дышит и убирает со лба лезущие в глаза пряди, чувствуя себя так, словно попался на первоапрельской шутке. Он снова оглядывается. Никаких собак.

– Сириус?

Он заглядывает в подворотню и даже доходит до мусорных ящиков.

– Сириус?

И снова назад, на улицу, и снова оглядеться.

– Что-то потеряли? – спрашивает какая-то женщина, тянущая газету из почтового ящика.

– Не знаю, – растерянно говорит он. – Я даже не знаю, было ли что-то.

* * *

Вторая чашка чая пахнет усталостью, немного – мыльной водой и сигаретой, которой его угостил повар Райан. Он уже давно не курил. Он никогда не был завзятым курильщиком, но тогда, после того, он чувствовал, что не может жить без легкого запаха стоялого дыма в кухне, и создавал его сам, остужая лицо ветром у открытого окна. Но потом киоск перестал продавать редкий французский сорт, и он научился обходиться и без этого. Обычная английская сигарета, составившая компанию его второй (или первой?) чашке чая и непривычный к никотину желудок вызвали головную боль и заставили сердце биться резче, но если он что-то и мог, то не обращать внимания на сигналы, которые посылает ему тело. Он вертел сигарету в пальцах и стряхивал пепел так, как это делали другие руки, которые он видел так часто. Он думал, что некоторые вещи невозможно забыть, неважно, сколько лет прошло, он – человек мелочей, того, как сбрасывать пепел легким щелчком или есть арахисовое масло ложкой прямо из банки.

– Только не говори, что ты куришь, – говорит Кэтти, и смеется. Она надевает длинный фартук и включает воду, чтобы наполнить кофейный автомат. – С каких это пор?

– Я не курю, – говорит он, отводя взгляд от тлеющего кончика, пожирающего папиросную бумагу, и улыбается ей. – Это просто такой период.

– Ты же знаешь, что это тебя убивает, – говорит она.

– Я не собираюсь заходить так далеко, – говорит он и прячет за длинными ресницами устремленный на нее взгляд. У нее темная коса, спускающаяся по спине, тонкая талия и красивая шея, целомудренно скрытая высоким воротником блузки. Он хотел бы встать позади нее, перебросить косу через плечо и поцеловать эту шею, в ямку, где густые локоны превращаются в нежный пушок. Он играет с этой мыслью, как его пальцы с почти дотлевшей сигаретой. Он не сделает этого. Он не хочет, чтобы одно привело к другому, и он не хочет выдумывать ложь, чтобы объяснить свои шрамы, густой сетью покрывающие тело. Он даже никогда не закатывает рукава, хотя здесь жарко и все так делают, ему хватает покрытых шрамами ладоней, которые он не может скрыть.

– Посчитаешь за меня третий столик? – спрашивает она, и густой темный эспрессо наполняет прогретую чашку. – Этот дурацкий клерк напротив постоянно просит номер моего телефона.

– Конечно. – Он делает последний глоток и вминает окурок в тяжелую стеклянную пепельницу, давя последние искры. – Только выбей счет.

* * *

Третья чашка пахнет малиновой жевательной резинкой и напряженной мыслью.

– Сто два, – Жози кладет перо на промокашку, как полагается.

– Многовато, – говорит Ремус. – Там у тебя ошибка.

Жози стонет, захлопывает книгу и отодвигает ее от себя.

– Не опрокинь мой чай, – говорит Ремус и спасает чашку из лужи в блюдце.

– Ненавижу математику, – мрачно сообщает Жози.

– И зря. – Ремус стирает капли чая с барной стойки. – Математика – это здорово, когда разберешься, как она работает.

Жози вздыхает. Повар звонит в колокольчик.

– Я скоро вернусь, – обещает Ремус и соскальзывает с табурета. – Посчитай сначала то, что в скобках. Думаю, проблема именно в них.

– Сделаешь мне молочный коктейль?

– А мама разрешает? Столько мороженого на обед...

– Там же еще молоко, – говорит она. – А молоко – полезное.

Ремус смеется и качает головой. Спагетти, салат и картофельный суп для девятого столика стоят в кухонном окне, дымясь, напоминая о том, что он не ел почти сутки.

– Клубничный, – говорит Жози.

– Я знаю, – отвечает Ремус и разрешает себе по пути к девятому столику подойти поближе к Кэтти. Между гардеробом и стойкой с газетами так тесно, и он может чувствовать ее сладковатые духи.

– Клубничный коктейль для молодой леди за стойкой, – подмигивает он.

– Опять! – Кэтти закатывает глаза. – Она питается только этой дрянью.

Ремус обслуживает девятый столик и оглядывает зал. Тихонько болтает радио, пахнет едой и табаком. Солнце падает в высокое окно, за которым шумит город, неустанный, как море. Кафельный шахматный пол блестит. Кто-то забыл зонтик у двери. По пути к Жози он подбирает зонт и прячет за стойку.

– Итак, – он склоняется над тетрадкой Жози, – что говорят скобки?

– Ничего, – отвечает Жози, посасывая кончик ручки.

– Помнишь нашу красную шпаргалку?

– Хм, – вздыхает она.

– Что там было написано, помнишь?

– Умножение перед сложением, – говорит она, помедлив. – Сначала раскрыть скобки.

– Точно. И что там еще было про скобки? Зеленым фломастером, и еще обведено?

Он сразу выяснил, что у Жози фотографическая память – и действительно, она отвечает без запинки:

– Смотреть на знак.

– Да, – говорит он. – Совершенно верно. У скобок есть знак?

– Минус, – вздыхает она. – Минус переворачивает знак в скобках.

– Да, – говорит он. – Отлично. Конфету для Жози.

Он моет стаканы, пока Жози считает. Тихо.

– Она не раздражает тебя? – Кэтти прислоняется к стойке, руки скрещены на груди. Волнистый локон выбился из косы и чертит темный завиток на коже.

– С чего бы, – говорит Ремус. – Наоборот, мне даже нравится.

– Она говорит, что понимает математику только потому, что ты ей все объясняешь.

– Она преувеличивает. – Ремус смеется.

– Ты очень хороший учитель. Это просто ужасно, что тебе не дают преподавать из-за этой болезни.

– Что есть, то есть, – легко соглашается Ремус. – Жизнь не выбирают.

Она вздыхает.

– Ты знаешь, я не могу себе позволить репетитора для Жози.

– И не надо. Все в порядке, правда.

Она теребит кончик косы.

– Скоро все опять начнется, да? – спрашивает она.

– Думаю, да. – Он знает, что она говорит о том, что считает редкой тропической болезнью. Она читает его круги под глазами и, может быть, слышит его головную боль, стискивающую виски.

– Только скажи, – говорит она. – Я перепишу график.

– Да. – Спасибо.

– Восемнадцать, – говорит Жози.

– Звучит гораздо лучше. – Он обходит стойку, чтобы заглянуть ей через плечо, скрывая под клетчатым полотенцем исчерченные шрамами руки. Он всегда прячет руки, когда говорит с детьми – не хочет их пугать. Раскаленная улица дарит им еще одного гостя, высокого и худощавого, его черные волосы струятся по спине, и Ремус забывает вздохнуть. Но гость оборачивается, обращая к нему чужое лицо. Ремус переводит дыхание и делает последний горький глоток из чашки.

У четвертой чашки чая вкус изможденности, свободного вечера и редкий и тем более драгоценный привкус шоколада.

– Вкусно? – выжидательно спрашивает Кэтти, она уже сложила фартук и накинула куртку. Она отпросилась чуть пораньше, чтобы забрать Рози (Рози или Жози?..) из гостей.

– Да, – говорит Ремус, и шоколад обволакивает его язык. – Но это лишнее, правда.

Это дорогой сорт, какао выращено на Мадагаскаре, и золотисто-зеленая надпись на упаковке говорит по-французски.

– Напротив. Я так тебе благодарна. Так мило с твоей стороны, что ты заботишься о Жози.

– Мне самому приятно, – отвечает он, проглотив, и делает вдох, и на миг закрывает глаза, чтобы полнее почувствовать забытые ощущения от сладости, заполняющей тело.

– Почему ты не просишь у меня номер телефона? – спрашивает она, и он смеется.

– Потому что он записан в кухне на доске объявлений, вместе с остальными номерами.

– Ладно. А почему ты не звонишь?

Потому что я – это скорлупа лжи, под которой ничего нет.

– Не знаю, – говорит он. – Думаю, это все здоровые опасения перед твоим бывшим мужем.

– Это лишнее, – говорит она. – Это не его собачье дело, кто мне звонит.

Он молчит, проигрывая внутреннюю борьбу. Она протягивает руку, отламывает кусочек шоколада и кладет его в рот.

– Горький. – Она слегка кривится.

– Горечь всегда сопутствует тому, кто хочет сладкого, – произносит он, и она смеется, и закатывает глаза.

– Счет, пожалуйста, – кричат из-за столика у окна.

– Иду, – бросает он через плечо, допивает чай и берет кошелек.

– Мне пора, – говорит она. – Ты справишься один?

– Конечно, – отвечает он. – Осталось всего полчаса.

– Спасибо. – Она перебрасывает косу за спину. – Тогда до завтра.

– До завтра. И спасибо за шоколад.

* * *

Последний на сегодня чай многообещающе пахнет сквозь плотную упаковку, когда он снимает его с полки в супермаркете. Он подносит картонку к носу, делает глубокий вдох и закрывает глаза. Яркий неоновый свет усиливает головную боль. Ломит спину и ноги, обутые в старые сапоги, как обычно после работы. Он чуть покачивается и вовремя замечает, что стоит ему сделать еще один шаг, и он упадет на стеллаж. Он качает головой, моргает и старается двигаться осторожнее. Сегодня он собрал хорошие чаевые. Он рассчитал, что, несмотря на грозящие ему расходы, может позволить себе сыр и упаковку тостов. По пути к кассе он откладывает в сторону сыр и берет с полки упаковку собачьих галет.

Ремус Люпин – не тот, кто тешит себя пустыми надеждами, он просто старается быть готовым ко всему.

* * *

И все же он не был готов, когда неверными от усталости шагами вышел из метро, держа под мышкой бумажный магазинный пакет, и нашаривая свободной рукой ключи в кармане куртки. Сегодня он больше ничего не хотел, только тишины. Закрыть глаза, пройти всего несколько шагов до кровати, и лежать, и слушать шум города, рвущийся в приоткрытое окно. Но четвероногая тень мелькнула перед ним и исчезла на темной лестнице, ведущей в подвал.

Он останавливается, его руки будто цепенеют и мерзнут на теплом воздухе. Дыхание со свистом рвется сквозь стиснутые зубы, когда он давит в себе имя, которое уже почти сказали губы. Ему не хочется второй раз за день метаться по пустой улице и звать, и окликать по имени призрак из прошлого. Он стоит, чуть наклонившись, и, стараясь не выдать себя, всматривается в темноту подвальной лестницы.

– Можешь выходить, если хочешь, – говорит он тени, которая вжимается в потрескавшийся бетон, поджав хвост. – Но только тихо. Здесь запрещены домашние животные.

Тень скулит или просто тонко взрыкивает. Уши прижаты, оскал чуть белеет на черной морде. Онемевшими пальцами Ремус нащупывает ключи и делает шаг к двери. Возле входа он встречает соседку со второго этажа, она все еще на костылях. Они обмениваются приветствиями и вежливым "что нового", "как ваше здоровье" и "наконец-то снова хорошая погода"; когда он наконец открывает входную дверь и делает шаг в прохладный подъезд, подвальная лестница снова пуста – тень исчезла. Он задерживается на мгновение, заталкивает под дверь колышек, чтобы она не захлопнулась от сквозняка, и начинает подниматься по лестнице.

Он идет медленно, из-за убийственной боли в ногах. Когда он наконец видит свою дверь (подъезд такой темный, что различить табличку с именем на отставшей бумаге невозможно, а лампочка не горит с тех пор, как он здесь поселился), у него остается достаточно времени, чтобы подумать, зачем он оставил входную дверь открытой для какой-то черной собаки, которая едва напоминает ему о ком-то. Он не видел этого пса больше тринадцати лет, в Лондоне тысячи похожих собак. Может быть, его Волку кажется, что он узнаёт того, на ком он в последнюю лунную летнюю ночь вымещал свою застоявшуюся ярость. Может быть, его человеку просто нужно прекратить бессмысленное ожидание и вернуться на землю, даже если пустота внутри – то, о чем он никогда не заговорит вслух. Ремус Люпин скромен, терпелив и никогда не жалуется. Он соглашается, когда Дамблдор говорит, что Сириус Блэк разыщет его, как только уляжется пыль. Он никогда не возразит и не скажет "я не хочу", или "он слишком много натворил", или даже "я не хочу дать ему разрушить то немногое, что у меня осталось", – он всегда соглашается и проводит массу времени в зале ожидания, который и есть его жизнь. И крохотная надежда не покидает его, принуждая оставлять открытую дверь бродячим псам.

Он не закрывает дверь в квартиру и делает шаг в крохотную кухню, которая смотрит на мир единственным слепым окном. Он вешает куртку на спинку стула и убирает чай и тосты в шкаф. Он качает головой над пакетом собачьего корма и почти против воли оставляет его на столе. Он, наконец, стягивает сапоги и швыряет их в гостиную – она же спальня. Он смотрит сквозь дверной проем в темную прихожую и скорее чувствует, чем слышит практически незаметный звук дыхания. Там что-то есть, и дверь тихонько покачивается. Он садится на диван и ждет.

Он проиграл в голове все возможные сценарии: слезное воссоединение после долгой разлуки, небрежное приветствие, случайную встречу, вариант с патетическими паузами и еще один, как будто Мародеры расстались лишь вчера. Все казалось фальшивым. Он пришел к выводу, что просто не должен думать об этом. Он даже не знал, кого увидит. Смутный портрет человека, которого он едва узнал в полутьме Хижины, и торопливое "прости меня, и я прощу тебя" ничуть ему помогли..

Тихий скрип когтей по линолеуму не ускользнул от его внимания. Дверь в комнату слегка качнулась, подталкиваемая носом.

Пес был большой, больше, чем помнил Ремус, хотя почти не вырос за последние годы. Он был стройным, но не худым, не кожа и кости, с блестящей шерстью. Кто-то заботился о нем весь этот год. Он сел возле двери и вывалил язык из открытой пасти.

– Привет, Мягколап, – говорит Ремус. Мягколап не отвечает, он смотрит мимо Ремуса, потом кладет морду на пол и сопит. Ремус двигается на диване, и Мягколап вскидывает голову, уши теряются среди меха, губы чуть приподнимаются, только чуть. Хвост поджат. Тихий гортанный рык заполняет комнату.

– Я тоже рад тебя видеть, – говорит Ремус, хотя не знает, насколько он честен. Мягколап боится его, и это неправильно. Ремус всегда был боязливее и держался в кильватере всегда спокойного Сириуса, но, может быть, думает Ремус, он ошибается, он ведь ничего не знает о том человеке, что сидит возле двери. Он отводит глаза, устраивается боком к гостю, – подчеркнуто неагрессивно, и открывает книгу, извлеченную из складок клетчатого пледа.

Он не знает, как долго смотрел на страницу. Он слышит вздох, и украдкой брошенный сквозь отросшую полуседую челку взгляд говорит ему, что гость улегся у двери, голова на лапах, и разглядывает его голубыми лаячьими глазами.

Он переворачивает страницу, удобнее устраивается на диване, чтобы лучше видеть, как Мягколап отреагирует на движение. Тот настораживает уши и даже придвигается ближе, может быть на шаг, плотно прижимаясь животом к полу. Потом снова укладывается и смотрит на Ремуса. Решив продолжить игру, Ремус встает, медленно и осторожно, и замирает, услышав глухое рычание. Ему приходится преодолеть себя и повернуться к собаке спиной, но это ведь Мягколап (по крайней мере, скорее всего это именно он), который не мог прийти сюда, чтобы его загрызть. Ремус вымученно улыбается при мысли, что это может быть просто бродячий пес, и он напрасно ждет, что тот превратится в человека. Он огибает собаку по широкой дуге, идет в кухню и берет корм со стола. Разрывает упаковку, и запах галет гонит желудок куда-то к горлу. Ремус прикрывает рот рукой, сглатывает и утирает глаза рукавом. Сорок восемь часов до луны. Двадцать пять дней в цикле, каждый из которых лучше сегодняшнего, и завтра не станет легче. Он спрашивает себя, заглядывал ли Сириус в лунный календарь. Может быть, просто забыл, как целый год забывал ему писать.

Он набирает полную горсть корма и, захватив упаковку, возвращается в гостиную. Мягколап загораживает дверной проем – он стоит, склонив голову и рыча, со складками вокруг носа и обнаженными в оскале клыками. Ремус не решается вернуться на диван и садится на пол возле кухонной двери, стараясь устроиться на уровне собачьих глаз. Он поворачивается к псу спиной и запускает по полу одну галету за другой в сторону Мягколапа. Если хоть что-то в этом мире осталось неизменным, то еда должна помочь ему заключить с Мягколапом мирный договор или хотя бы перемирие. Ремус размышляет, когда успела разразиться война и не легче ли было бы ее пережить?

Он сидит, чуть откинувшись назад. Ничего не происходит. Он падает от усталости, а головная боль усиливается настолько, что в ушах стоит глухой звон, и ярость еще не захлестнула его, но уже близка. Он чувствует себя слишком слабым, чтобы справиться с этой задачей. Ему нужно подумать о себе. Он должен отдохнуть перед следующей сменой, он должен навестить Хогвартс, прежде чем придет Волк, и он не знает, как справится со всем этим. А Сириус просто зашел к нему, и всегда открытая для него дверь сама собой разумеется, словно у других людей нет жизни. Ничего не изменилось за эти годы. И правда, с чего бы это?

Он слышит глухой скрежет когтей по мягкому полу и бросает осторожный взгляд через плечо. Мягколап двигается по комнате вдоль противоположной стены, не слишком быстро. Ремус видит, что тот хромает. Пес обнюхивает пол и узкий книжный шкаф с лежащей на нем стопкой библиотечных книг, казенные наклейки смутно белеют в темноте. Времена, когда Ремус покупал себе книги, давно миновали. Мягколап обнюхивает стол и стулья у окна и задерживается у висящей на одном из стульев куртки. На ней вышит верблюд, и она уродливая, но теплая и не очень поношенная. Наконец Мягколап двигается дальше. Наносит визит кровати за низенькой ширмой, дивану, погружает нос в клетчатый плед и сталкивает на пол книгу. Ремус вздрагивает, слыша, как сминаются страницы.

Глупый пес.

Хромая, Мягколап продолжает неторопливый обход и заходит в кухню. Ремус понимает, что он окружен. Мягколап обнюхивает и опрокидывает мусорное ведро (к счастью, почти пустое) и поворачивается к убогой, неудобной кухне спиной. Крадется мимо Ремуса, отводя взгляд, и тот наконец слышит за своей спиной хруст и чавканье, когда пес принимается за галеты.

Ремус молчит. Еще одна вещь, в которой он преуспел. Ждать и молчать. Он ждет, когда хруст стихнет, после чего последует тихое поскуливание. Он заставляет просить себя, и лишь когда поскуливание становится громче и настойчивее, достает новую горсть галет из пачки и толкает их по одной по полу, в этот раз заставляя их останавливаться ближе. Мягколап подходит, он уже не похож на темную тень, но напряжение не ослабло. Галеты исчезли, и снова раздается поскуливание. Следующую горсть Ремус просто кладет рядом с собой, на расстоянии вытянутой руки. Мягколап принимает пищу, проглатывает ее не жуя, и тело Ремуса словно пронзает электрический разряд, когда нос Мягколапа касается его колена. Последние галеты тот ест из рук. Нос у него прохладный, а дыхание теплое, теперь он выглядит слишком доверчиво для тринадцати прошедших лет. Ремус снова пойдет по ненавистному пути, он чужой для этой пары серых глаз, которые не знали, насколько можно доверять Волку. Он убирает руку, Мягколап вздрагивает и словно сжимается, как будто его ударили.

– Все хорошо, – бормочет Ремус, хотя все совсем не хорошо. – Все в порядке. – И предлагает ему еще одну галету, которую Мягколап аккуратно берет с ладони. Ремус чувствует, что тот старается сократить контакт, как только возможно. Затем Мягколап отходит и ложится. Голова покоится на больших лапах, которые дали ему имя, и он ясно смотрит на сидящего на полу Ремуса – руки на коленях, ноги скрещены, голова склонилась. И вот они смотрят друг на друга без страха. Ремус видит заскорузлые подушечки лап, комочки грязи и что-то похожее на запекшуюся кровь, которая склеивает темную шерсть в неопрятные пряди. Он осторожно протягивает руку. Мягколап вздрагивает и прижимает уши, но все же позволяет коснуться лапы. Ремус видит, что тот действительно ранен, и мелкие камешки впились в живую плоть. Мягколап взвизгивает.

– Разреши мне, – говорит Ремус, с трудом поднимаясь с пола. Боль в спине заставляет черные хлопья плясать перед глазами, и снова поднимается тошнота. Он ищет палочку, затерявшуюся среди мелочей в тумбочке. Ремус почти не пользовался ею с тех пор, как зажил маггловской жизнью. Достав палочку, он возвращается к Мягколапу, который так и не двинулся с места. Секунду он раздумывает, не применить ли маггловский способ лечения ран – колдовать незадолго до Луны всегда немного рискованно, но опыт говорил, что удавшееся волшебство причинит куда меньше боли. Он закрывает глаза и сосредотачивается, запирая головную боль и усталость в серебряный ящик и пряча в самом темном углу сознания. Он никогда не был выдающимся лекарем, но ему приходилось использовать простейшие обеззараживающие и целительные заклинания, чтобы поставить себя самого на ноги после Луны. Мягколап скулит и вздрагивает, когда он лечит одну лапу за другой, но не шевелится.

– Пришлось далеко бежать? – спрашивает Ремус. – Хотел бы я знать, где ты пропадал целый год.

Мягколап фыркает, и Ремус решает, что ему лучше этого не знать.

Лапы обработаны должным образом, серебряный ящик трескается и выпускает смрадную боль. Ремус сидит на полу и смотрит, как Мягколап вылизывает подлеченные раны, словно хочет удостовериться, что заботы Ремуса чего-то стоят, но потом боль поднимает его на ноги, и он уходит в ванную комнату, к шкафчику с подслеповатым зеркалом, где хранятся быстро тающие запасы обезболивающего в сверкающей упаковке. Коробочки и инструкции он выбрасывает сразу. Не хочется читать об опасности приобретения язы желудка или риске инфаркта, не хочется знать о верной дозировке – «не больше трех-четырех таблеток», – эта доза может продержать его на ногах в лучшем случае до полудня. Это обезболивающее, и возбуждающее, и снотворное, и еще пачка фальшивых рецептов, которые делает ему маггл – специалист по подделкам, еще одна причина, чтобы экономить на всем, на чем только можно.

Мягколап, ворча, отодвинулся, когда Ремус с трудом поднялся на ноги, и теперь стоит возле двери в ванную и смотрит, как Ремус глотает одну таблетку за другой, запивая водой из-под крана. Ремус уже готов все объяснить, но потом решает, что не обязан никому ничего объяснять, и уж тем более приблудной собаке, которая сейчас и есть не более, чем приблудная собака. И он молчит. Мягколап снова отступает, рыча, а когда он уходит в гостиную, Ремус видит, что тот больше не хромает. Он расстилает плед на диване, не зная, кому должен приготовить постель – человеку или псу. В любом случае, это подойдет обоим. Потом он вспоминает о все еще распахнутой настежь входной двери, закрывает ее и наконец падает на кровать, прикусив губу, чтобы не застонать. В голове словно засели серебряные клинья, в глазах все плывет, он закрывает глаза и чувствует, как действует анальгетик, словно толстым слоем ваты отделяющий его от боли.



ПЯТНИЦА

Чай сегодня горячий и крепкий, он с трудом проникает сквозь заскорузлое от обезболивающего горло. Ремус растерян и торопится. Мягколап все еще здесь – и все еще Мягколап. Он провел ночь на диване, забывшись беспокойным собачьим сном. Ремус слышал его повизгивание и барахтанье даже сквозь плотную пелену притупляющего все чувства обезболивающего. Он лежал без сна, стараясь дышать беззвучно, и кусал губы, спрашивая себя, чего же от него ждут: чтобы он подошел к Мягколапу и пожалел его, увязшего в дурных снах? Этого мог бы ждать от него друг, но откуда ему знать, друг ли это, хочет ли быть ему другом? Он не стал вставать и попытался заснуть, стараясь не думать о Луне, склонившей толстое желтое лицо прямо к его окну.

Он чувствует себя избитым и уставшим с самого утра; стоит у окна, глотая раскаленный чай из пятнистой синей чашки, и не может решить, что делать с псом, который сидит у него за спиной возле кухонной двери и доедает последние галеты, запивая их водой из кастрюли. Он аккуратно раскладывает в ряд таблетки, которые дадут дожить до полудня: одну обезболивающую и две тонизирующие. Они разгонят его сердце до двухсот ударов в минуту, в этом состоянии можно только рухнуть без сил, а он до сих пор держится.

– Послушай, – говорит он, не оборачиваясь. – У меня сегодня дела, и я не могу взять тебя с собой. Просто оставайся здесь, если хочешь. Второй ключ от квартиры лежит вот тут, в ящике. Закрой за собой дверь, если будешь выходить. – Ему приходит в голову одна мысль, и он на секунду замолкает. – Ты ведь можешь?.. – говорит он и смотрит через плечо. – Я имею в виду, превратиться? Ты... Ты же не застрял в этом теле, правда?

Мягколап скалится. Ремус вспоминает о тех временах, когда мог читать мимику Мягколапа, как открытую книгу. Это, определенно, осталось в прошлом. Он смотрит на отражение пса в оконном стекле у себя за спиной и на свое собственное. Он заставил себя принять душ и побриться, чтобы хотя бы выглядеть по-человечески, но он бледен и изможден, с каждым месяцем все больше, словно Волк съедает его кусок за куском, пока от него ничего не останется. Он спрашивает себя, сколько это еще продлится. Он уже начал исчезать. Цвет покидает волосы, оставляя мутно-серые пряди, такие же серые, как его лицо, и жизнь уходит из глаз. Его кожа так же изорвана, как его старая мантия, и сколько еще она продержится, если у него нет другой? Он проводит ладонью по лицу, словно желая удостовериться, что он еще здесь, что от него осталось в этом мире что-то большее, чем смутное отражение в оконном стекле. Мягколап взлаивает – и его внезапно захлестывает ярость.

Обойдусь без твоей жалости. Ты ничего не знаешь. Подумай о себе и о своих новых друзьях, которые тебя так раскормили за год.

– Давай не будем, – говорит он. Голос звучит негромко, как всегда. – Это Луна. Сорок один час. – Он собирает таблетки с подоконника и проглатывает их, запивая последним глотком чая.

– Мне пора, – добавляет он и снимает куртку со спинки стула. – У меня свои обязанности.

Он идет к двери – Мягколап не отстает, морда низко опущена, пушистый хвост поджат.

* * *

Вторая чашка чая приносит аромат духов Кэтти. Когда она подвигает чашку к нему, в дымящейся поверхности отражается блеск ее глаз.

– Когда ты успел завести собаку? – спрашивает она. – И почему ты об этом не рассказал?

– У меня нет собаки, – говорит все еще одурманенный тонизирующим Ремус. Оно удерживает его на ногах, разгоняя пульс, кажется, до трехсот, но мешает сосредоточиться. Сегодня он уже дважды чуть не обсчитал клиента.

Кэтти смотрит на Мягколапа, лежащего у двери, между гардеробом и продающим сигареты автоматом, и он отвечает невинным преданным взглядом.

– Ты ведь тоже ее видишь? – говорит она. – Вон там, черная, большущая?

– Конечно, – отвечает Ремус. – Но это не моя собака. Только на время. Это... собака моих друзей, которые... уехали. Совершенно неожиданно. В Австралию.

– У тебя есть друзья, которые ездят в Австралию?

– Что тебя удивляет? Австралия или тот факт, что у меня вообще есть друзья?

– Ого, – говорит она. – Какие мы сегодня чувствительные!

– Прости, – вздыхает он, прислушиваясь к тому, как его пульс разгоняется до трех тысяч ударов, когда она кладет руку ему на плечо. – У меня сегодня тяжелый день.

– Ничего. – Она слегка сжимает ладонь. – Тебе всегда тяжело, прежде чем ты сляжешь на два дня. У Райана тоже бывают тяжелые дни, без всяких тропических лихорадок.

– Да, – говорит он и беспокоится. Она слишком наблюдательна.

– Как его зовут? – спрашивает она.

– Кого?

– Пса, – терпеливо поясняет она.

– О. Мягколап.

– Мягколап, – зовет она и перегибается через барную стойку. – Иди сюда, мой хороший.

Мягколап сопит, поднимается и подбегает, виляя хвостом. Он обнюхивает протянутую руку Кэтти и кладет тяжелую голову ей на колени.

Люди никогда не меняются. Ремус надрывает еще один пакетик сахара и высыпает в чашку, хотя чай и так уже достаточно сладкий. Он размешивает чай и звенит ложечкой о фарфор, пока Кэтти осыпает Мягколапа ласковыми словечками и чешет за ушами.

– Вообще-то я хотел оставить его дома, – говорит Ремус. – Но мне не удалось от него отделаться. Он просто побежал следом.

– Умница, – говорит Кэтти Мягколапу. – Такой чудный песик не может оставаться один, а? Умница. Хорошая собачка.

Мягколап повизгивает от наслаждения и тычется носом в колени Кэтти.

Пятый столик ждет расчета. Ремус отставляет чашку и идет относить счет, хотя это столик Кэтти, хотя он хочет вытащить ладони Кэтти из собачьего меха и положить их себе на плечи, и он не может согнать с лица бледную улыбку при мысли о том, что у них с Сириусом снова все по-прежнему. Он принимает несколько заказов, относит записку на кухню, варит и сервирует кофе, убирает грязную посуду и снова оказывается слишком близко к Кэтти, когда пытается разминуться с людьми из-за пятого столика, которые уже направляются к выходу. Он стоит позади нее, с полными руками грязной посуды, и смотрит на ее шею. Она вытянута. Кэтти наклонилась, шепча Мягколапу разные глупости, коса лежит на плече, касаясь кончиком бедра, а белый воротник блузки чуть съехал назад и обрамляет ее шею, как рама – картину. Он переводит дух и снова прикусывает нижнюю губу. Ему хочется выпустить из рук эту стопку тарелок – он уже представляет себе грохот и почти видит, как осколки брызгают во все стороны, и он хочет прямо по осколкам подойти к ней и поцеловать в шею, запустив ладонь под воротник блузки. Волк воет, а Ремус глубоко дышит и несет свои тарелки за стойку, ставит в кухонное окно, откуда их заберет судомойка и сунет в посудомоечную машину – аккуратную стопку, приборы пучком сверху. Он возвращается к своей чашке, задевает ее локтем, и она соскальзывает с краю и с грохотом разбивается, и это почему-то совсем не приносит того облегчения, которое он себе представлял.

* * *

Третья чашка появляется неожиданно.

– Чай? – спрашивает Северус через всю комнату.

– Что? – переспрашивает сбитый с толку Ремус,

– Это был не тот вопрос, который я назвал бы сложным для понимания, – говорит Северус. – Хочешь чашку чая?

– Да, – отвечает Ремус механически. – Спасибо, с удовольствием. Я просто... немного удивлен.

– Твоя слава чаехлёба только укрепилась с годами.

– Да, – говорит Ремус, решая умолчать о настоящей причине удивления: это вообще необычно, предлагать чай тому, кого обычно не пускаешь дальше порога; тому, кому только Волчьелычное зелье дает до конца прочувствовать ежемесячную дозу унижения. Ремус никогда не возражал. Он слишком зависим от Волчьелычного зелья и от того, что больше не рвет мясо с собственных костей, чтобы возражать, и ему нечего предложить взамен, это подарок, милость Дамблдора, которую он смиренно принимает. Гордость – для тех, кто может ее себе позволить.

И вот он осторожно отходит от двери, входя в гостиную зельевара. Если бы в ней были окна, Ремусу было бы здесь вполне уютно. Ковры, приглушенный свет и книжные полки, закрывающие стены и хранящие настоящее сокровище – любовно собранную личную библиотеку; Ремус знает, что не иметь друзей гораздо легче, если у тебя есть книги (и это не последняя причина из тех, по которым он часами бродит меж стеллажей лондонских библиотек). Он наблюдает, как Северус заваривает чай и почти беззвучно наливает его в украшенную узором зеленых и золотых листьев широкую чашку, тонкую, как лепесток, наверняка китайского фарфора. Он отставляет изящный, почти прозрачный чайник и одаривает Ремуса коротким изучающим взглядом.

– Сахар?

– Да, пожалуйста.

– Не стой, как студент, который явился на отработку. Садись.

Ремус повинуется нетерпеливому жесту и осторожно приближается к дивану. Он садится на краешек, сбоку, не веря в перемирие.

– Я не отношусь к приверженцам распространенной традиции загаживания чая сливками, – говорит Северус и придвигает Ремусу чашку, которую тот почти благоговейно берет в руки. – Я надеюсь, ты сможешь обойтись без сливок.

– Конечно, – говорит Ремус, не отводя взгляда от светлой, янтарного цвета жидкости, насыщенной и горячей в своем ложе из благородного фарфора. Какой контраст с дешевыми чайными пакетиками из треснувшей чашки!

Северус наливает и себе чашечку и садится напротив. Его ладони словно созданы для китайского фарфора, думает Ремус, и внезапно стыдится своих ладоней, так густо покрытых шрамами, что мизинец на левой руке перестал полностью выпрямляться. Он делает глоток, и это как вчерашний шоколад Кэтти; великолепно и достаточно сладко. Ему не хочется думать о том, чем он будет расплачиваться за этот чудный миг. Северус – не самаритянин, он не станет просто так подавать чай драным оборотням.

– Я слышал, ты практически порвал с волшебным миром, – говорит Северус. Разговор с ним требует от Ремуса не меньшего напряжения, чем партия в шахматы. И то, и другое проходило бы удачнее, если не накачиваться лекарственными коктейлями.

– Может быть, – осторожно говорит он. – Я работаю у магглов, и на фунты стерлингов можно снять только маггловскую квартиру.

– Существует официальный курс обмена фунтов стерлингов на галлеоны, – говорит Северус, скупыми, отточенными движениями размешивая сахар.

– Да, – говорит Ремус. – И если ты знаешь об обмене, то знаешь и о том, что это чистейший грабеж.

– Я просто задумался, как увлекательна, должно быть, жизнь среди магглов.

– Они не верят в оборотней. Это невероятно облегчает жизнь.

Северус разглядывает его поверх своей чашки.

– Ты действительно там устроился, – говорит он и делает глоток.

– Не могу пожаловаться. – Ремус старается не расслабляться, но это удается ему лишь отчасти, ведь чай греет ладони, и бумажное очарование книг навевает дрему.

– Ты все еще работаешь в этом... этом...

– Кафе? Да.

– И эта деятельность вполне соответствует начитанному и образованному человеку, доктору Арифмантики?

Ремус задумывается, не послышался ли ему комплимент, только что слетевший с уст Северуса. Если нет, то придется держать ухо востро. Он не может представить себе ситуацию, в которой комплименты Северуса не окажутся с двойным дном.

– Титул доктора наук несъедобен, – говорит он, может быть, чуть резче, чем собирался. – И не все могут всё, как ты понимаешь.

Он чувствует жгучий взгляд Северуса. Теперь он не позволит себя смутить, он давно научился смотреть сквозь эту стену, но он почти готов возненавидеть зельевара за образ жизни, который тот совершенно не ценит.

– Ну, – говорит Северус. – Полагаю, что это получше жизни под мостом.

– Да, – отвечает Ремус и осознает, что сегодня унижение ему подали сервированным в китайском фарфоре. Новая игра для зельевара, который просто заскучал.

На мгновение фраза Северуса повисает в воздухе – фраза, которая заставила Ремуса вспомнить то время на самом дне, и Ремусу становится невыносимо держать в руках этот фарфор, он хочет расколотить его на тысячу кусочков прямо перед этим самодовольным лицом, но сегодня уже была одна разбитая чашка, которая никому не смогла помочь. Он оставляет все как есть и аккуратно ставит чашку на молочно-белое блюдечко. Его рука дрожит почти незаметно.

– Сириус Блэк вернулся, – говорит Северус.

Ремус проглатывает "Откуда ты знаешь?" и говорит:

– Ага.

– Дамблдор поручил мне собрать бывших членов Ордена. Похоже, Феникс снова возродился из пепла.

– Я слышал об этом, – говорит Ремус.

– От кого? – спрашивает Северус.

– Кингсли, – отвечает Ремус. – Мы иногда обедаем вместе.

– Ты рад? – бархатным голосом спрашивает Северус. – Старый друг и соратник, практически восставший из мертвых, и такой невиноватый!

– Это игра с нулевой суммой, – говорит Ремус. – Мне нужно смириться с тем, что я годами сохранял верность предателю. Это ненамного легче.

– Он уже связался с тобой?

– Питер?

– Блэк.

– Нет.

– Странно. Разве вы не были близки?

– На что ты намекаешь?

– Ни на что. Ведь так оно и было, правда?

Ремус чувствует, что окружен.

– В действительности было то, что я всегда был ближе к нему, чем он ко мне, – говорит он. – Да и сейчас моя роль в волшебном мире довольно скромна. Думаю, он сначала свяжется с более влиятельными людьми.

– А потом? – спрашивает Северус. – Где он осядет, когда покончит с обходом?

– Не знаю, – говорит Ремус, зная, что Северус ему не верит. – Почему бы тебе не спросить его самого?

– Потому что я не знаю, где он остановился, – мягко говорит Северус. – И не думаю, что он будет искать меня лично. Один раз Пожиратель – всегда Пожиратель, не так ли?

Ремус проводит ладонью по лбу. Когда разговор заходит о лояльностях, которые Северус и Сириус приписывают друг другу, он чувствует себя словно между мельничными жерновами, эта тема беспокоит и пугает его.

– Похоже, нам снова придется разойтись по своим лагерям, – говорит Северус. – И нужно будет хорошо подумать, чью сторону мы примем.

– Не волнуйся, – говорит Ремус. – Моя позиция всегда была вполне однозначной.

– Неужели? – говорит Северус, поднимая бровь. – Может быть, это и не самые свежие данные, но я хорошо помню не один случай, когда ты старательно избегал каких бы то ни было позиций, только бы не навлечь на себя неудовольствия своих друзей.

– Не знаю, о чем ты говоришь, – говорит Ремус. – А я говорю о войне с Вольдемортом. Все остальное было слишком давно.

– Слишком? – говорит Северус, неотрывно смотря на Ремуса, словно хочет заглянуть ему прямо в душу. Ремус борется с желанием сбежать, он сцепляет руки на колене, чтобы скрыть их дрожь.

– Еще один вопрос, – продолжает Северус, откидываясь назад в кресле и элегантно забрасывая ногу на ногу. – Твое... Убежище на время полнолуния. Полагаю, ты принял соответствующие меры безопасности в своей маггловской квартире?

– Конечно, – отвечает Ремус, сбитый с толку. – Почему ты спрашиваешь?

– Меры безопасности, которые подразумевают под собой нечто большее, нежели простое сворачивание клубком в темном углу твоего, безусловно роскошного, жилища?

Ремус вдыхает и выдыхает. Он выжидает, чтобы быть уверенным, что его голос при ответе будет звучать абсолютно ровно.

– Конечно, – говорит он. – Я ухожу из квартиры. В паре кварталов от моего дома есть отлично огражденный пустырь, где я могу подвигаться, и откуда практически невозможно сбежать. Очень удобно.

– Ты используешь охранные чары?

– Само собой. Хотя бы для того, чтобы не попасться ловцам бродячих собак. Зачем тебе все это знать? Ты же не собираешься... – Он прерывает себя и сметает ладонью волосы со лба. В его голосе проступает нервная дрожь.

– Ты думаешь перестать? – спрашивает он, и его голос становится ломким. – Перестать варить зелье?

– Нет, – говорит Северус, выглядя как человек, совершивший интересное открытие. – Я же не могу так с тобой поступить, не так ли? Зелье делает твою тяжкую судьбу почти переносимой.

Ремус кивает и неотрывно глядит на пушистый ковер.

– Не волнуйся, – говорит Северус, и его голос заползает Ремусу под одежду, как змея, символ его Дома. – В настоящее время у меня несколько другие планы. Ты знаешь, что я посвятил незначительную толику времени – моего свободного времени – совершенствованию Волчьелычного Зелья. В ближайшие месяцы мне нужно будет опробовать новые модификации.

– На мне, – говорит Ремус, и его ладони снова ищут поддержки у коленей.

– В отсутствие других вариантов, на тебе, – подтверждает Северус.

– И... что это за... модификации?

– Я посвящу тебя в детали, когда придет время, – говорит Северус. – Речь идет главным образом об упрощении производства и, как следствие, его удешевлении, а также упрощении приема. Цель – достичь полного эффекта при разовом приеме.

– Это было бы неплохо, – безучастно говорит Ремус.

– Я ожидал большего энтузиазма, – холодно говорит Северус. – В конце концов, именно ты каждый раз жалуешься на вкусовые качества зелья.

– Не могу поверить, что ты затеял всю эту работу только для того, чтобы мне было приятнее его пить.

– Действительно, нет, – говорит Северус. – В гораздо большей степени – для того, чтобы подготовить зелье к регистрации патента и выпуску на рынок.

– Понимаю, – отвечает Ремус. – И что... Я имею в виду... Какие будут побочные эффекты?

– Ничего существенного, – говорит Северус, сверкнув глазами. – Я ведь не хочу причинить вред своему единственному подопытному кролику.

– Да, – шепчет Ремус.

– Так я могу рассчитывать на твое сотрудничество?

– Да, – шепчет Ремус.

– Я счастлив, – говорит Северус, – насладиться знаменитой гриффиндорской преданностью. Чего и всем желаю.

Ремус кивает.

– Довольно разговоров. – Северус встает, полы мантии мягко очерчивают его ноги. – Подготовка к занятиям занимает поразительно много времени. Думаю, ты помнишь.

Ремус кивает и с трудом поднимается на ноги. Он двигается, словно марионетка со спутавшимися нитками, идя за Северусом к выходу.

– Подожди, – велит Снейп. И вот он стоит на пороге и вглядывается в темный коридор, и понимает, что ему нужно найти Дамблдора, прямо сейчас, пока ситуация не вышла из-под контроля окончательно. Он ждет, пока Северус не появится из дверей своей личной лаборатории и не подаст ему большой медный сосуд с притертой пробкой.

– Каждые два часа, – говорит он. – Как и раньше.

– Да, – хрипло говорит Ремус. – Хорошо. Спасибо.

Он бежит, стоит только Северусу захлопнуть дверь, впуская последнюю оборку роскошной мантии. Он бежит по коридору, перепрыгивая через ступеньки, сворачивает в вестибюль с узорными полами, и вот он уже у ограды, сложенной из позеленевшего камня. Он кладет ладонь на выступ стены, выступ подается и скользит внутрь. Раскрывается проем, узкий, но достаточно широкий для голодающего оборотня (или для пятнадцатилетнего подростка, который всего лишь ищет тихое местечко, чтобы спокойно выкурить запретную сигарету). Уже видно начало удушливо-узкой винтовой лестницы, вьющейся внутри толстой внешней стены. Ремус протискивается в проем, который беззвучно смыкается за его спиной.

Lumos.

Словно плывя в густом, пыльном воздухе, он поднимается, и его шаги погружаются в нетронутую пыль. Двумя этажами выше он выходит на солнечный свет и тщательно закрывает проем за турнирными доспехами пятнадцатого века. Кажется, что он рисовал карту только вчера – маршрут, которого он вынужден держаться, если хочет избегать школьных коридоров, все еще стоит у него перед глазами. За турнирными доспехами начинается еще одна узкая лестница, которая выходит в промежуточный этаж, в темный угол под лестницей и дверной проем, который невозможно заметить, если не знать, где его искать. Оттуда идет темный крутой подъем между двумя стенами, который заканчивается в камине, который никогда не зажигают; несмотря на ржавые перила, подъем довольно тяжел, особенно если одна рука занята Волчьелычным Зельем. Из камина можно выбраться сбоку, уже почти на уровне крыши, нужно лишь протиснуться в узкую щель, прикрытую болтающимся портретом Бальдура фон Иннинга. Ремус с трудом переводит дух, и очищает одежду несколькими Clarifico. Он не хочет выглядеть, как будто только что вылез из каминной трубы, даже если это соответствует истине.

Последний отрезок пути, короткий переход, который срезает угол за главной лестницей и выходит наружу как раз напротив гостиной Рэйвенкло, для него закрыт. В прошлом году кто-то сменил пароль. Ремус скупо улыбается. Очевидно, картой все еще пользуются. Он торопливо взбегает по главной лестнице, сворачивает в заброшенный коридор и предстает перед каменными горгульями, стерегущими путь в кабинет директора, и тут обнаруживает, что снова не знает пароля.

– Ореховый торт, – говорит он без особой надежды. Это прошлогодний пароль, его наверняка сменили. Горгульи разглядывают его каменными глазами и не двигаются с места.

– Лимонная долька? – он не оставляет попыток. – Шоколадная лягушка? Бобы Берти Боттса? Черт возьми. – Он перехватывает свое зелье поудобнее, и смотрит на горгулий, а они смотрят на него.

– Марципановая картошка? – говорит он, и уже раздумывает, какой из тайных путей быстрее приведет его в кабинет Минервы, когда горгульи вдруг оживают и отскакивают в стороны. Проход открывается.

– Сахарная вата, – любезно сообщает Дамблдор. – Это новый пароль. Ремус, мой мальчик, рад тебя видеть.

– Директор. – Ремус глубоко вздыхает от облегчения. Директор всегда излучал настроение "все будет хорошо", это действовало на запуганного одиннадцатилетнего оборотня, а теперь действует на не менее запуганного взрослого. – Я должен с вами поговорить, – говорит он. – Это срочно. Простите мне мое... мое вторжение.

– Не стоит извинений, – говорит Дамблдор и подмигивает, глядя поверх своих очков-полумесяцев. – Я как раз направлялся на кухню, собирался как следует поужинать, и буду рад компании.

– Думаю, мне не стоит открыто появляться в коридорах школы, – помедлив, говорит Ремус.

– Безусловно, – поддакивает Дамблдор, спускается с лестницы и тянет Ремуса за собой; горгульи тем временем возвращаются на свой пост.

– Как твои дела, мой мальчик? – спрашивает он, подталкивая Ремуса вперед по коридору.

– Живу, – говорит Ремус, которому не слишком нравится, когда к нему обращаются "мой мальчик", но он не знает, что тут можно поделать. – Завтра полнолуние, а его канун довольно неприятен.

– Во всяком случае, ты выглядишь как человек, которому не повредит дополнительный ужин, – с воодушевлением сообщает Дамблдор. – А по пути мы вполне можем частично обсудить твою проблему. Так что произошло?

– Я точно не знаю, – отвечает Ремус, немного помедлив. – Я был только что у Северуса, и... мне кажется, он пытался меня шантажировать.

– Северус? – веселится Дамблдор.

– Да, – говорит Ремус и пропускает директора на лестнице. – Если я не буду сотрудничать, он приостановит производство Волчьелычного Зелья.

– Он прямо так и сказал?

– Нет, конечно, – говорит Ремус. – Когда это Северус что-то говорил прямо?

– Тут ты прав, – говорит Дамблдор, и выглядит при этом таким довольным, что Ремусу почти кажется, что его не принимают всерьез.

– И в какой форме ты должен с ним сотрудничать? – осведомляется он.

– Я точно не знаю, – говорит Ремус. – Я должен быть испытуемым для нескольких модификаций Волчьелычного Зелья. Тут все в порядке, и я действительно ему благодарен за то, что он снабжает меня зельем, но тут речь зашла о лояльности и о том, на чьей я стороне, и не думаю, что он имел в виду то самое. Ну, вы понимаете.

– Сириус Блэк, – улыбаясь, говорит Дамблдор, и Ремус, совсем уже было собравшийся перейти к этому вопросу, говорит "да" и удивленно замирает.

– Ну, наконец-то, – говорит Дамблдор. – Давно пора. Как у него дела? Он принес новости?

– Он еще не... – Ремус обрывает себя, когда его захлестывает обжигающая волна. Почти. Почти продал. Следи за своими словами, идиот. – Мы почти не разговаривали, – говорит он, пытаясь смирить дыхание.

Дамблдор поворачивается к нему прямо на лестнице, его водянистые голубые глаза вспыхивают. Ремус цепляется за медный сосуд и пытается ответить как можно более непринужденным взглядом. В результате он, с пылающими щеками, начинает внимательно разглядывать лестничный пейзаж.

– Тебе нехорошо? – спрашивает Дамблдор. Он вдруг забеспокоился – или очень умело сделал вид.

– Сосуды, – беспомощно бормочет Ремус. – Сейчас пройдет.

– В таком случае, кухня – именно то место, которое тебе нужно, – говорит Дамблдор и продолжает свой путь. Они достигают основания лестницы и сворачивают направо, в длинный коридор, за дверями которого проходят послеобеденные занятия.

– Могу тебя успокоить, – продолжает Дамблдор прерванный разговор. – Я просил Северуса и дальше готовить для тебя Волчьелычное Зелье, и он, без сомнения, выполнит мою просьбу.

– Речь идет не столько о Волчьелычном Зелье, – говорит Ремус. – Хотя мне было бы тяжело без него, особенно в моей теперешней ситуации, но я больше боюсь того, что Северус может сдать Сириуса Министерству.

– Он может это сделать? – легко говорит Дамблдор. – Не думаю.

– Это было бы вполне в его стиле, – возражает Ремус. – Он ясно дал понять, что существуют вещи, которые он не простил и четверть века спустя. Я имею в виду, и так будет довольно сложно прятать Сириуса от Дементоров и от Министерства. Мы не можем прятать его еще и от Северуса, хотя бы потому, что они оба состоят в Ордене и должны работать вместе.

– Гм, – говорит Дамблдор. – Конечно, мы могли бы организовать ему убежище подальше отсюда, например на Индостане. Или в глубине Австралии. Я имею в виду Сириуса, кстати, а не Северуса.

– Что? – говорит Ремус в ужасе. – Нет! Это... Я... Не думаю, что он согласится. Он так долго был в пути. Он только что вернулся домой. Мы... мы не можем с ним так поступить.

– Да, – соглашается Дамблдор, и дверь в кухонный холл сама открывается перед ним. – Главное – точно знать, где твой дом.

Он подмигивает Ремусу и слегка наклоняется, чтобы войти в маленькую дверь. Ремус пропускает его вперед и мечтает, чтобы этот мир перестал говорить с ним намеками.

* * *

Следующее сообщение, адресованное ему лично, неприятно и вполне однозначно.

– Вы держите в квартире собаку, – говорит управдомша. Она весит чуть не вдвое больше Ремуса, и от нее пахнет сигаретами. – Избавьтесь от нее, или я позову полицию и вышвырну вас отсюда вместе с вашим животным.

– Это временно, – извиняющимся тоном говорит Ремус. – Мои друзья должны были срочно уехать и попросили меня помочь.

– В этом доме запрещены собаки, – рычит она. – Даже временно. Избавьтесь от нее, или я вас вышвырну.

– В чем проблема? Он лаял?

– Он не только лаял, – угрожающе говорит она. – Он часами издает невыносимый шум! Соседи уже жалуются!

– Мне очень жаль, – говорит Ремус. – Он больше не будет.

– Конечно, не будет, – говорит управдомша. – Потому что вы немедленно уберете его отсюда, ясно?

– Абсолютно ясно, – говорит Ремус и пробирается мимо нее вверх по лестнице.

Прямо сквозь дверь он слышит жалобный вой, пока возится с ключами. Когда он открывает дверь, вой сменяется чудовищным, грохочущим лаем, восторженно срывающимся на визг. Ремус вдвигается в темную прихожую, и его немедленно сметает с ног и впечатывает в стену огромная теплая масса. Он чувствует лапы на своей груди и любвеобильный язык на лице, а лай сменяется счастливым повизгиванием.

– Ну хорошо, – сдавленно говорит Ремус, пытаясь одновременно закрыть дверь, убрать мокрый язык со своего лица и не уронить старательно обвязанный веревкой сверток, в котором среди прочего упаковано Волчьелычное Зелье. – Фу! Перестань! Сидеть, или как там его... Вот. Хороший пес.

Он дотягивается до двери ногой, и она захлопывается. Мягколап уже стоит на полу всеми лапами, прыгает, словно резиновый мяч и кружит вокруг Ремуса, виляя хвостом, а тот идет со своей драгоценной ношей в гостиную и удивляется, откуда взялись мягкие, легкие, серые клочья, которые чуть взлетают вокруг его шагов.

– О, – говорит он, постепенно осознавая увиденное. – Ты испортил диван.

Мягколап виновато скулит, распластывается на полу, косится на Ремуса снизу вверх, пока тот осторожно приближается к дивану, чтобы оценить размер порчи. Крепкие когти и сильные челюсти располосовали темно-зеленую обивку и выкопали глубокую яму в набивочном поролоне. Ремус осторожно отставляет пакет, поднимает с пола клетчатый плед и встряхивает его. Клочья набивки (если они «серые» и «легкие» - это не поролон. Синтепон, может быть. Или шерсть. ) разлетаются и оседают в углах комнаты, как плотный серый снег.

– Знаешь, этот диван мне не принадлежал, – говорит Ремус. – Это меблированная квартира. Все, что я могу здесь назвать своим, поместится в один рюкзак. Ты не знаешь, как я смогу возместить этот ущерб?

Мягколап коротко воет и подползает ближе.

– Черт возьми, – говорит Ремус. – Что с тобой не так? Ты не можешь встать на две ноги и включить мозги? Меня не было всего два часа. Вполне можно было потерпеть.

Мягколап скулит. Ремус вздыхает.

– Приличный кусок работы, – сообщает он виноватому псу и трогает влажные края разжеванной зеленой обивки. – Reparo тут не поможет. Значит, кто-то должен сесть и разработать заклинание для этой дряни. Ха! Мой научный руководитель перевернулся бы в гробу, узнай он, что я использую результаты своих исследований, чтобы чинить уродливые диваны.

Мягколап скулит и тычется мордой в колено Ремуса, потом, все еще с поджатым хвостом, проскальзывает мимо него и обнюхивает пакет.

– Любопытный зуд, как у трехлетнего, – фыркает Ремус и отталкивает Мягколапа, пока тот не прокусил в картоне дырку. – Но ты прав, там еда. И для тебя тоже. С пламенным приветом из школьной кухни.

Он хватает пакет с пола и несет на кухню. Мягколап не отходит ни на шаг.

– Ну давай, – со вздохом говорит Ремус. – Кусок колбасы для тебя, а для меня – чай. Во всяком случае, я его заслужил.



СУББОТА

Первая чашка чая сегодня будет и последней, чай ужасен на вкус, он горький, и кислый, и пахнет паленым. Впрочем, его вкус не меняется день ото дня. В любой другой день Ремус пьет его безропотно, свою скромную среднестатистическую чашку чая, не слишком дорогого и потому не слишком изысканного, но достаточно хорошего, чтобы начинать с него каждый обычный день. Но сегодня не обычный день. Сегодня – Канун Полнолуния.

Когда он проснулся, перед глазами все плыло, а в носу стоял запах псины, гораздо более знакомый, чем ему хотелось бы. Он переступил через Мягколапа, который провел ночь, свернувшись клубком на коврике у кровати, и ощупью добрался до кухни, где устроил небольшое наводнение, пытаясь приготовить себе чай. Ему не нужно смотреть в зеркало, чтобы убедиться, что у него снова волчьи глаза. Они всегда проявляются ночью, они желтые и выглядят дико и как-то чужеродно на бледном небритом лице. Это происходит уже несколько лет – тринадцать, если быть точным. Когда его собственный мир сошел с рельс, он читал, что сильный стресс может влиять на процесс превращения. Стоит, пожалуй, радоваться уже тому, что за неделю до Полнолуния у него не начинает расти мех.

И он снова стоит у окна и пьет из пятнистой чашки, как каждое утро. Он не позволяет Волку брать над собой верх – и то, что он удерживается от того, чтобы выплеснуть чай, лишь подтверждает успех. Ремус разглядывает отражение волчьих глаз в грязном стекле и думает, что придется проглотить еще немало мерзости, пока не придет Волк – как и этой ночью, когда он глотал каждые два часа вонючую черную жижу, горькую, едкую, с металлическим привкусом, хуже любого чая, она песком скрипела на зубах и комком подкатывала к горлу. Ремус думает, что это Волк противится своей судьбе, что он никогда не сможет привыкнуть к этому вкусу, что каждый глоток требует всей его силы воли, чтобы не сдаться сразу. И еще он иногда думает, что результат не стоил бы этих усилий, если бы вокруг не было столько магглов, если бы в ограде не могла оказаться незаметная дырка и если бы ему не нужно было поднять себя на ноги сразу после Полнолуния – он не может позволить себе взять более длинный больничный. Иногда он завидует живущим в горах шотландским оборотням, которые отупели настолько, что им все равно, кто забредет к ним в полнолуние: овца, корова или маггл.

С невыразимым отвращением он допивает чай. Ремус разработал собственный способ проводить этот день. Он задергивает шторы, чтобы не пустить солнце в квартиру. Он лучше всего видит в полумраке. Накануне он не может читать – волчьи глаза на это не способны, но может свернуться на кровати, включить радио и немного подремать, а когда беспокойство и возбуждение станут слишком сильными, он встает и убирает квартиру, по-маггловски, только без вонючих моющих средств. Это разумное занятие, и оно приносит ему ощущение, что он – цивилизованное существо. ("Привет, – сказал он однажды Дамблдору и Помфри. – Я – человек. Человек. Не обращайтесь со мной, как с монстром". Теперь, после того как с ним достаточно обращались, как с монстром, он знает, что те двое и отдаленно не позволяли себе ничего подобного.) Потом наступает момент, когда он уже больше ничего не может, кроме как метаться, как пойманный зверь, из угла в угол, от окна к двери, и в какой-то момент он берет свои вещи, мчится с опущенными глазами сквозь угрожающий шум и вонь большого города и запирает себя на пустыре, уже оплетенном густой сетью охранных чар. Он трудился над оградой несколько недель, и все еще находит дырки, которые нужно залатать. И, с Мягколапом или без, он продержался тринадцать лет без всякой помощи, из них одиннадцать – без Волчьелычного Зелья. Это больше полутора сотен превращений, и вряд ли что-то изменится только потому, что какому-то бродяге понадобилась крыша над головой.

И все-таки что-то изменилось. Ремус еще и наполовину не вытер в квартире пыль, когда Мягколап захотел на прогулку.

– Только попробуй подействовать мне на нервы, – говорит Ремус. – Я еще не простил тебе диван.

Мягколап скулит и смотрит на дверь.

– Для твоей проблемы есть несколько решений, – продолжает Ремус чуть жестче, чем собирался. – И ни одно из них не подразумевает необходимости выходить на улицу мне.

Мягколап отступает на шаг и скулит.

– Я не могу выйти на улицу с такими глазами, – говорит Ремус. – Подумай сам, или тебе даже это не под силу?

Мягколап придает скулежу очевидную настойчивость и загораживает выход. Ремус стонет, отбрасывает тряпку, подходит к двери и распахивает ее.

– Иди гулять один, – говорит он, делая жест в сторону приятно затемненного подъезда. Мягколап поджимает лохматый хвост и взвизгивает.

– Тогда становись на две ноги и прекращай свою забастовку, – раздраженно шепчет Ремус и снова захлопывает дверь. Он едва успевает взять тряпку, как Мягколап снова оказывается рядом. Он держит в зубах, а потом кладет у ног Ремуса что-то, в чем тот узнает пояс от своей мантии.

– И что мне с этим делать? – ворчит Ремус.

Мягколап садится и одаривает Ремуса невинным, полным надежды взглядом.

– Сделать из него поводок? – спрашивает Ремус, и Мягколап поднимает морду и коротко взлаивает.

– А ты будешь собакой-поводырем?

Снова короткий лай и восторженное виляние хвостом.

– Все ясно, – говорит Ремус и спрашивает себя, с каких пор начал понимать язык Мягколапа. – Почему бы мне сразу не выставить себя полным идиотом?

Мягколап скалится. Ремус ворчит, швыряет тряпку в раковину и подбирает с пола коричневый пояс из мягкой ткани. Его кончики слегка влажные и немного жеваные. Он вертит пояс в руках и оглядывается на Мягколапа, чей взгляд способен растопить ледяную гору.

– Ну хорошо, – вздыхает он. – Если ты потом оставишь меня в покое.

Мягколап радостно гавкает и со счастливым визгом замирает, когда Ремус в отчаянии зажимает ему пасть ладонью.

– Тихо, – говорит он. – Иначе они вызовут полицию и вышвырнут нас обоих из квартиры.

Мягколап не издает ни звука, пока Ремус сооружает ему видимость ошейника и надевает сапоги, но его глаза счастливо блестят.

Они крадутся в полумраке подъезда вниз по лестнице, на улицу – шумную, одуряюще бурлящую мешаниной запахов, залитую слепящим солнцем. Инстинкт гонит Ремуса назад, в дом, но Мягколап тащит его к фонарному столбу, и Ремусу ничего больше не остается, как подчиниться, хотя полуденное солнце выжигает последние тени между домами и почти ослепляет его. Потом Мягколап рвется вперед, Ремус следует за ним, и каждый шаг отдается странным ощущением, как будто не замечаешь ступеньку. Он чувствует Мягколапа у своего бедра, импровизированный поводок намотан на руку, но Мягколап жмется к нему, и поводок провисает. Он поддается, закрывает глаза, позволяя себя вести, кончики пальцев зарываются в собачью шерсть, и неуверенность оставляет его. Мягколап ведет с шумной улицы в тихий переулок, и вот под ногами шуршит гравий, становится тенисто и пахнет травой – Мягколап нашел единственное зеленое пятно в бетонной пустыне: крохотный парк с детской площадкой и озерцом с утками. Мягколап сворачивает в сторону, гравий под ногами исчезает, появляется трава. Ремус мигает, когда его колени упираются во что-то твердое – парковую скамейку. Он послушно садится, а Мягколап скачет вокруг него и кладет голову на колени. Деревья процеживают солнечный свет, делая его переносимым, и Ремус щурится на Мягколапа, по-собачьи беззаботно демонстрирующего, что ему хорошо. Он шумно нюхает, и потягивается, и сверкает белками глаз, а пальцы Ремуса находят то местечко между мягкими собачьими ушами, которого они не касались тринадцать лет. Это делает счастье Мягколапа абсолютным. И хотя Мягколап очень скоро впадает в ленивую полудрему, Ремус рассказывает ему о Луне и о своих исследованиях, – если бы он не стал арифмантиком, из него получился бы неплохой астроном. На любую вещь можно посмотреть с точки зрения исследователя, и, по мнению Ремуса, даже самые страшные вещи при этом становятся совсем не страшными.

– Взаимосвязь, – говорит он сонному псу, тяжело прилегшему на лапы. – Уловить взаимосвязь, понимаешь? От этого зависит все. Не существовать бездумно, а понимать, что происходит, если уж не можешь что-то изменить. Ликантропия – это не просто превращение в Волка в Полнолуние. Есть множество промежуточных стадий. Как сегодня, например. Восход Луны будет в шестнадцать тридцать четыре, а заход солнца – только в половине десятого. Значит, Волк придет в половине десятого, потому что он не терпит солнца. Но даже не спрашивай, как я себя чувствую в половине пятого, когда Волк чувствует Луну. То еще удовольствие, поверь мне. Зато уже в три восемнадцать он уйдет.

Мягколап ворчит и возвращает тяжелую голову на лапы.

– Нет, – отвечает Ремус скептическому голосу в своей голове, который почти похож на голос Сириуса (того Сириуса, которому нет тридцати, который сидит за общим обеденным столом и дразнит Ремуса, встрявшего в научный монолог и бегающего между окном и столом, размахивая руками). – Это не смягчает боль. Но это немного успокаивает, когда знаешь, почему болит больше или меньше. Да, да. Я бы даже сказал, очень успокаивает.

Мягколап сонно сопит, а Ремус гладит шелковистые уши и впервые позволяет себе подумать о том, что было бы неплохо, наверное, чтобы Мягколап был рядом, раз уж он все равно здесь.

– Ну что, – спрашивает он. – У тебя уже есть планы на сегодняшний вечер?

Мягколап поднимает голову и одаривает Ремуса таким обезоруживающим взглядом, что Ремус невольно смеется. Он отлично знает, что означает этот взгляд, и это знание рождает тепло где-то в груди.

– Прости, – говорит он, не обращая внимания на странные взгляды, которые бросают на него прохожие. – Я спросил из вежливости. Кстати, это будет немного по-другому, не так, как раньше. Нет, не только потому, что теперь вообще все по-другому. Проще для тебя. Для нас обоих. Да, это связано с дрянью, которую мне приходится пить. Нет. Я все объясню, когда тебя не будут отвлекать собачьи леди и мусорные баки.

Они сидят и греются на солнышке. Ремус смакует каждое мгновение покоя, такого редкого для дня накануне, пока не приходит время для Зелья, и Мягколап прерывает свой сон и отводит Ремуса домой, так уверенно и обыденно, будто делал это всю жизнь.

И вот уже половина пятого, и приходит Волк. Ремус заранее переместился на пустырь, клетчатый плед и свободная мантия, которую он носит вплоть до превращения, свернуты, он держит их под мышкой; в попытках освободиться от одежды в моменты превращения Волк перепортил достаточно рубашек и брюк.

Этот пустырь – настоящая находка для Волка из большого города: окруженные широкой полосой дикой растительности развалины старой фабрики, уже без стекол, с травой по пояс, чертополохом и молоденькими деревцами, взломавшими асфальт, и глухим забором, защищающим все это от любопытных глаз.

Мягколап бредет за ним с опущенной головой и обеспокоенными глазами, как будто прокладывает путь внутрь, удобный для четырех лап, и устраивается в своем бывшем кабинете. Открытое окно смотрит во двор, в котором береза шелестит листьями, это скрадывает городской шум, пусть и совсем немного. Потом Волк атакует, и Ремус со стоном падает на колени. Следующие пять часов он будет купаться в раскаленной добела головной боли и тянущей жгучей боли во всем теле, как будто плоть заживо срывают с костей. Мягколап скулит. Он на его стороне, и, хотя все как всегда, что-то все-таки иначе. Ремус может погасить стон, уткнувшись в густой мех, а не изношенный до полупрозрачности плед, и прислониться между судорогами к теплому боку, а не к грязной бетонной стене.

Проклятое солнце наконец садится. Кости Ремуса взрываются, он кричит, когда его швыряет на все четыре лапы, и, как и всегда, он собирается не закрывать глаза, чтобы увидеть собственное превращение. Но безумная боль и в этот раз закрывает ему глаза и закладывает уши. Волка не назовешь нежным. Лишь когда боль отступает и плед соскальзывает с него, он может открыть глаза и посмотреть на свои лапы.

Он пятится, выползая из-под мантии, и отряхивается. Все выглядит иначе – перспектива, свет, запахи, звуки, но Волк спокоен – Ремус контролирует его. И еще что-то, резкий запах, давно знакомый и очень родной. Волк воет, и Ремус отпускает его, отпускает к давно потерянному собрату по стае, который падает на спину и, повизгивая, подставляет ему живот, источая резкий запах страха. Внезапная ярость захлестывает Волка, он рвется из-под контроля, хочет броситься на того, другого, как бросился на него прошлым летом, наказать его за то, что тот так долго не откликался на зов, наказать за ужасные ночи в подвале, наказать до крови. Волк рычит, его уши скрылись во вздыбленной шерсти. Ремус чуть отпускает Волка, тот склоняется над Мягколапом и погружает сверкающий оскал в мех на горле, пока поскуливание не сменяется испуганным воем. Тогда Ремус говорит Волку, что все, хватит – иерархия определена четко. Волк против воли отпускает клыки и проводит языком по месту укуса; он разочарован, не ощутив вкуса крови. Мягколап лежит, окаменев от ужаса, лапы болтаются в воздухе, сверкают белки глаз. Волк отступает и отворачивается – он все объяснил, а сейчас время проверить местность.

Простоте волчьего мира можно позавидовать. Для него есть только верх и низ, кусать или быть укушенным, альфа и омега, для него нет компромиссов, оговорок, вежливости или игры в прятки. Если бы он был Анимагом, он мог бы многое приобрести в этой форме.

Он запрыгивает на кучу строительного мусора, оттуда – сквозь разбитое окно на свободу. Толстая и желтая Луна смотрит с неба, Волк вытягивается в струну и бежит, потому что ему нравится чувствовать сильное тело и еще потому, что бег смиряет ярость.



ВОСКРЕСЕНЬЕ

Проснуться удается с трудом, лишь потому, что что-то не так. Сон липнет к нему густым желе и не собирается отпускать. Он лежит в своей кровати, утопив лицо в подушку, и лениво прислушивается, как тело постепенно отзывается его мыслям. Ноги? Да, ими уже можно шевелить. Медленно. Мышцы еще слабы и болят, каждое волоконце. Руки? Да. Вот они. Тяжелые и слишком длинные, там, где только что были аккуратные волчьи лапы. Можно повернуть голову. Хорошо. Открываем глаза?

Он моргает и снова опускает тяжелые веки. Смутные образы беспокоят его душу. Мягколап, скулящий под ним. Луна, поливающая пронзительным светом кусты чертополоха. Кошка, уцепившаяся за забор и переживающая самый большой страх в своей жизни. Ремус устало усмехается. Ладони, укутывающие в старый плед его дрожащее, беспомощное тело, отрыгнутое бегущим от солнца Волком на холодный бетонный пол.

Ладони?

Те, что убирали ему волосы с лица. Прикосновение сухих, прохладных губ к его раскаленному лбу. Руки, которые скорее несут его, чем поддерживают.

Ремус открывает глаза.

Так вот что не так. Кто-то орудует в кухне, тихонько напевает радио, Ремус слышит лязг кастрюль. Резкий запах подгоревшей еды висит в воздухе. Шторы задернуты, пробившаяся между ними широкая полоса солнца делит комнату надвое.

Кто-то мурлычет песенку.

Ремус смотрит на солнечную полосу, разбудившую давно поблекшую синеву старого линолеума. Сердце бьется где-то в горле. Он медленно сбивает одеяло в ком в углу кровати, осторожно спускает ноги, пока голые пятки не коснутся прохладного пола. Он с трудом опирается на руку и садится. Голова кружится, комната плывет перед глазами. Мягкая коричневая мантия, прикрывающая его наготу, трет кожу, будто сделана из крапивы.

Он решается – и встает. Пошатываясь, одолевает несколько шагов и хватается за стол, его взгляд сосредоточен и напряжен. Два шага – и спинка дивана поддерживает его, сопровождая к книжным полкам. Сквозь дверной проем и прихожую он видит, что в маленькой ванной без окон горит свет. Маленький озерный пейзаж из лужиц украшает пол, тут и там возвышаются холмики из мятых бумажных полотенец.

Он отрывается от книжной полки, делает еще несколько неуверенных шагов к кухонной двери и хватается за притолоку.

У плиты кто-то стоит. Рослый, плечи чуть широковаты для узких бедер, длинные ноги одеты в потертые джинсы, обтрепанные понизу до белой бахромы. Влажные черные волосы спадают по спине. Наверное, непросто было расчесать сбившиеся в войлок пряди. На нем рубашка с закатанными рукавами, она немного коротка и узковата в плечах. Ремус знает эту рубашку – у него их всего две, так что совсем нетрудно помнить каждую из них.

Сковородка срывается с плиты и швыряется в раковину.

– Идиот, – произносит голос. Он чуть ниже, чем тот, что отпечатался в памяти Ремуса, и чуть более хриплый, но такой знакомый, что у Ремуса подкашиваются ноги.

Он крепче цепляется за дверной косяк, который надежно держит его вес. Он набирается храбрости.

– Классная рубашка, – говорит Ремус.

Тот, другой, оборачивается.

– Луни, – говорит он. – Черт! Ты меня напугал. Ты уже проснулся?

– Да, – без выражения отвечает Ремус, и его взгляд увязает в этом лице, которое пришло к нему из прошлого. Ему делается дурно, потому что кто-то назвал его Луни. Это имя вызывает водопад чувств, от которых он рад бы избавиться, и он сосредотачивается на этом лице, как всегда, прекрасном, и все же чуть-чуть не таком, как ожидалось. В нем все немного слишком: глаза слишком большие и слишком синие, скулы слишком резко очерченные, щеки – худые, рот – велик, нос – слишком греческий. Морщины слишком глубокие. Слишком понятные чувства: страх, и радость, и ревность, и смущение, сменяющиеся в стремительном хороводе, – их всегда можно было читать на лице Сириуса Блэка. Во всяком случае, Ремус всегда мог.

Сириус выуживает сковородку из раковины и поворачивается лицом к Ремусу.

– Я хотел приготовить завтрак, – говорит он и беспомощно смеется. – Я рано встал и уже сходил в магазин. Похоже, я потерпел поражение, у меня давненько не было практики.

Ремус заглядывает в сковородку, к дну которой прилипло что-то, похожее на обугленную яичницу в компании сморщенных твердых черных ошметков, которые могли быть беконом. Отливающие радугой пятнышки жира скользят по гладким остаткам белка, и его желудок сдается. Ремус зажимает рот ладонью, мчится к раковине, склоняется над ней, и его рвет горькой желчью, пока не чувствует, что его желудок превратился в твердый, колючий комок. Он не может выблевать то, что причиняет настоящую боль, поэтому хватает воздух, подавляет рвотный позыв и льет на лицо воду, пока окончательно не приходит в себя. Он ощупью ищет полотенце и получает его в протянутую ладонь.

– Большое спасибо, – говорит Сириус. – Твои комплименты все еще не знают равных.

Ремус падает на табурет и вытирает лицо досуха. Когда он убирает полотенце с лица, то видит, что Сириус сидит перед ним на корточках и разглядывает его, словно видит впервые.

– Ты совсем седой, – говорит он. – Твои волосы. Совсем седые. Странно. Я раньше не замечал. И тощий какой, господи.

– Хм, – голос Ремуса еще немного дрожит. – Думаю, собаки не обращают внимания на такие мелочи.

– Да, – говорит Сириус.

– К чему был этот маскарад? Три дня. Черт, я думал, что у тебя была проблема с обратным превращением.

– У меня была проблема.

– Вот как?

– Ты.

– Я, – говорит Ремус и приподнимает бровь, хотя знает, что это не произведет впечатления, когда он такой измученный и истощенный.

– У Мягколапа есть такие антенны… – Сириус смотрит на Ремуса снизу вверх. – Он не видит, что кто-то поседел или отощал, но замечает, когда против него есть какие-нибудь предубеждения.

– У меня не было никаких предубеждений, – говорит Ремус механически, но Сириус говорит: "Нет, были", и Ремус не видит смысла отрицать это и дальше.

– Я думал, что постепенно приручу тебя. – Сириус слегка улыбается.

– Ты меня, – ошарашенно говорит Ремус. – Ну-ка, кто из нас сидел часами на полу с разбросанными вокруг собачьими галетами?

– Тебе это было нужно.

Мне.

– Волки приручаются гораздо хуже, чем собаки, – говорит Сириус. – Это все потому, что у собак в генах заложено, что они должны быть приручены. А волки по природе дикие.

– Только давай без этих плоских аналогий, – качает головой Ремус.

– Ну, теперь уже все равно, – говорит Сириус и довольно тяжело встает. Его движениям чего-то не хватает – это уже не движения молодого мужчины. – Я думал, так будет лучше. Пока мы не привыкнем друг к другу. Пока не пройдет Луна.

– Утешает, что ты при этом вообще о чем-то думал, – ворчит Ремус.

– Жалко, что так получилось с Хогвартсом, – говорит Сириус и поочередно открывает шкафчики. – Слушай, я был так рад, что ты там преподаешь. Я думал, что хотя бы один из нас достиг чего-то.

– И это должен был быть именно я. – Ремус устало улыбается.

– Почему бы и нет? Ты всегда умел удивлять.

– Извини, что разочаровал.

Сириус нашел тарелку и загремел ею.

– Что будем есть на завтрак? – спрашивает он. – Я кое-что купил. Не считая того, что уже сжег, в смысле. Есть сыр, и молоко, и растворимая овсянка из пакетика. Салат с курицей и баночка меда. Ты что будешь?

Ремус прикусывает губу. Он не хочет задавать этот вопрос. Он не хочет показаться тем, кто устраивает каждому пенсу персональные проводы, но мед. Салат с курицей.

– На какие деньги ты все это купил? – спрашивает он и задыхается под наплывом презрения к себе самому.

– На те, что были в красной коробке, – говорит Сириус и гремит тарелками.

– Деньги на метро. Поздравляю. Нам предстоят длинные прогулки.

– Я вообще не понимаю, зачем тебе метро, – качает головой Сириус. – У тебя забрали лицензию на аппарацию?

– Кафе находится на другом конце города, в глубине маггловского района, – говорит Ремус, и ему жалко тратить время на объяснения, когда не затронуты более важные темы. – От ближайшего места, куда можно аппарировать, почти час быстрой ходьбы. Или можно подъехать на метро, если есть деньги.

– О, – говорит Сириус. – Хм. Ну... Слишком поздно.

Он вскрывает упаковку салата с курицей, находит вилку и начинает есть стоя. Запах карри и майонеза заставляет Ремуса почти задержать дыхание и схватиться за раковину.

– Наверное, я не должен спрашивать, – говорит он, чтобы отвлечься, – но почему ты носишь мою рубашку?

– Я сначала принял душ, – говорит Сириус с набитым ртом.

– Да. Я заметил.

– Она там висела, на вешалке. Я не мог найти купальный халат.

– Наверное, потому что у меня его нет.

– О. Да. В общем... – Он облизывает вилку, рассеянно глядя в окно.

– Я просто хотел попробовать, как это, – говорит он и снова беспомощно улыбается.

– Ага, – говорит Ремус. – И как?

– Не знаю. – Сириус больше не улыбается.

Они молчат, и Ремус думает, что действительно было бы проще, если бы у этого чужака на его кухне не было лица Сириуса.

– Как дела у Гарри? – спрашивает Сириус, когда молчание становится ему поперек горла. – Ты что-нибудь слышал о нем?

– Только косвенно, – говорит Ремус. – Молли говорит, у него все хорошо. Если принимать во внимание обстоятельства. На него повлияла смерть Седрика, конечно. И... все остальное.

– Тогда... Ты уже знаешь?

– Конечно. Есть новости, которые находят своих адресатов даже в маггловских районах.

– Кто?

– Кингс. Он послал мне сову после того, как ты побывал у него. Чего ты ждал? Старые члены Ордена не сидят, сложа руки, пока ты закончишь свой обход.

– Да, – Сириус ерошит волосы. – Наверное, нет.

– Знаешь, – говорит Ремус. – У последнего в ряду есть неплохие шансы узнать новости с другой стороны.

– Я так и понял, – недружелюбно говорит Сириус.

Молчание. Ремус склонил голову. Ему остается всего один день для отдыха, завтра он возвращается из мира оборотней и волшебства в свою маггловскую жизнь, ему нужно выспаться, нужен покой, а не дебаты на кухне.

– Почему ты о нем не позаботился? – через какое-то время спрашивает Сириус, его голос звучит приглушенно и яростно. Ремус потирает одну босую ногу о другую, не глядя на него.

– О Гарри, – говорит Сириус. – Когда меня... не было. Ты же знаешь, у него никого больше нет. Он сын Джеймса, черт возьми! И Лили, если для тебя это еще хоть что-то значит.

– Это для меня что-то значит. – Ремус чувствует себя припертым к стенке. – Дамблдор сказал, что ему хорошо у сестры Лили. Что он там сможет расти как нормальный ребенок.

– Они ненормальные! Они держали его в шкафу!

– Теперь и я это знаю.

– Тебе бы не помешало выяснить это раньше.

– Это было нежелательно, Сириус. Они полностью отгородились от волшебного мира. И что я должен был делать? Пойти туда, позвонить в дверь и представиться добрым дядюшкой, который когда-то был дружен с папой?

– Почему бы и нет? Тебе отлично удается роль маггла.

Ремус вздыхает и прячет лицо в ладонях. Не то чтобы ему не приходили в голову подобные мысли.

– У меня... – Не было крыши над головой. Не было денег, ни единого тощего сикля. Еда из мусорного бака. Часто – только мечта, чтобы Волк наконец сожрал сам себя, и я бы получил свой покой. Не всегда, но часто, слишком часто. – ...было слишком много дел, – произносит он. – Я мало чем смог бы ему помочь.

Сириус зло смеется, и фыркает, и швыряет что-то в раковину – наверное, вилку.

– Ты был свободен, – говорит он. – Ты мог. Тебе никто бы не помешал сесть на это дурацкое метро и поехать туда, и позвонить в дверь, если бы ты только захотел.

– Да, – говорит Ремус. – Ты прав.

На это нечего возразить, и ему не кажется целесообразным объяснять Сириусу, что в Литтл Уингинг нельзя добраться на метро.

– Ну… – Сириус смотрит в окно, сунув кулаки в карманы джинсов. – Думаю, что тебе просто не хотелось заботиться о крестном сыне преступника. Я просто не могу понять, почему ты не сделал этого ради Джеймса.

Ремус ничего не говорит, он закрывает глаза ладонью и не будет их открывать, пока все не кончится.

Они давно утонули в молчании, когда Сириус переступил с ноги на ногу и его ботинки скрипнули по полу.

– Ты ведь правда не верил? – говорит он, и его голос звучит иначе, ломко – ярость испарилась. – Что это был я.

– Ни секунды, – говорит Ремус. – Я с самого начала был уверен в твоей полной невиновности. Ты это хотел услышать? Жаль, что это неправда.

Он не понимает, почему Сириус все еще здесь. Сириус должен был схватить куртку, ключи и сигареты и выбежать вон, хлопнув всеми дверьми, с твердым намерением вернуться домой по возможности пьяным. Он никогда не мог выдержать ссору до конца. Но сейчас он здесь, стоит у окна, как будто пустил там корни, и Ремус тоже остается, наверное, потому что у него ноги слишком слабы, чтобы далеко увести его.

– Я не знаю, – говорит он, стараясь все-таки ответить на вопрос. – Я был в шоке. Долго. Я был... В Годриковой Лощине, когда... после того как... Я потом бегал, пытался выяснить, что случилось с Гарри, а потом... Когда я пришел домой... Я еще вообще ничего не знал, а там были эти авроры, они как раз собирались взломать дверь.

– В нашу квартиру?

– Какую же еще. Они все обыскали, хотели найти улики. Они арестовали меня и допрашивали. Так долго, что я чуть не сошел с ума. Они не верили, что Темная Тварь тут совершенно ни при чем. Я там провел три или четыре дня. Что Питер тоже мертв, я узнал только, когда вышел оттуда.

– Питер не мертв. Пока что.

– Ты понял, что я имею в виду.

– Да.

Молчание. Ремус задумывается, можно ли привыкнуть к удушью.

– И? – в конце концов говорит Сириус. – Так ты в это поверил или нет?

– В темные моменты да, – говорит Ремус. – Я думал, что это мог быть Imperius, или Hypnox, или что-то в этом роде. Существует достаточно способов магического контроля на расстоянии. Но обычно у меня это просто не укладывалось в голове.

– И?

– Что – и? Чего ты добиваешься? Все решить за один раз – и вот мы выходим из этой кухни лучшими друзьями? Ничего не выйдет.

– Нет, – голос Сириуса звучит удивительно мягко. – Я думал – и что? Ты меня не хочешь спросить, как я мог подумать, что предатель – это ты?

– Я – Темная Тварь, как я уже сказал. Это достаточная причина для большинства моих неудач.

– Как-то очень просто. – Сириус двигается, и Ремус слышит, что тот сел за стол рядом с ним, слышит, как покачнулся стул, и руки охватывают его запястья, лишая его лицо защиты. Он моргает – свет все еще мешает ему.

– Это другое, – говорит Сириус. – У меня пока нет этому объяснения. Твое странное поведение, с тех пор как я вернулся из Франции. Ты больше не хотел проводить со мной время. Ты почти перестал со мной разговаривать. Ты даже хотел съехать с квартиры, просто не нашел ничего, что мог бы себе позволить.

– Насколько я помню, я объяснил тебе причину. Даже неоднократно. Я не называл бы это почти перестал с тобой разговаривать.

– Я помню, что ты все время нес какую-то чушь. Это с трудом можно назвать объяснением, господин учитель.

Ремус освобождает свои запястья из Сириусовых ладоней, почти вырывает их.

– Какую-то чушь, да, – шипит он и удивляется, откуда у него берутся силы – наверное, это Волк, на которого он не рассчитывал. – Это не подразумевало Сириуса Блэка в качестве центра вселенной и поэтому удостоилось звания чуши! И не может быть, просто не может быть, чтобы я вдруг решил выйти из твоей тени. Какая наглость, в самом деле. Как мне только пришло в голову, что Сириус в меньших дозах может пойти мне на пользу? Как я только мог додуматься почти к тридцати годам, что я могу жить своей жизнью, соответственно своим драным возможностям? Это же абсурд! Только шпион Вольдеморта может решиться на такое. По-другому это не объяснить.

– Оп-па, – ошеломленно говорит Сириус.

– Прости, – автоматически произносит Ремус и роняет голову на руки. Кухня немного покачивается, черные пятна плывут перед глазами, как странные толстые рыбы.

– Это было довольно неожиданно, – говорит Сириус. – В смысле, перемена в настроении.

– А еще было довольно неожиданно, когда от меня ушла Софи.

– Кто такая Софи?

– Да. Действительно. Кто такая Софи?

И снова молчание, тягучее и давящее. Сириус качается на стуле, придерживаясь одной рукой за стол, а другой теребя прядь волос, накручивая ее на палец. Его взгляд скользит мимо Ремуса, останавливаясь на кухонной стене. Ремус уронил голову на руки. Опять началось. Ремус Люпин никогда не кричит, он вообще не повышает голос. Никогда. Сириус единственный человек на земле, на которого он кричал. Даже сейчас, через столько лет ему хватает десяти минут в одной комнате с Сириусом, чтобы перестать быть похожим на себя.

Ремус Люпин не брызжет ядом. Он не бывает в ярости, он не спорит. Он не жаден и не стремится к той жизни, которую ведут другие. Он удовлетворился своей умеренностью и немало потрудился над тем, чтобы ни в чем не нуждаться, ничего не хотеть, ничего не ждать, ни о чем не мечтать, и вот приходит он, и ломает все это, и Ремус не знает, должен ли он любить или ненавидеть этого человека.

– Так ты мне расскажешь? – спрашивает Сириус со своего конца стола. Его голос выдает неуверенность.

– Что? – говорит Ремус, заглушая слова рукавом.

– Кто такая Софи?

Ремус чуть поворачивает голову.

– Софи – это женщина, на которой я женился. – Он рад, что его голос снова спокоен, а может быть, он просто устал. – Она была первой, которая что-то значила для меня, после Лили. Француженка, маленькая такая брюнетка. Музыкатнша. Виолончель. Ты правда не помнишь?

– Нет, – говорит Сириус.

– Мы прожили вместе три с половиной года. Потом она бросила меня ради пианиста. Она сказала, что ей нужен мужчина, который всегда будет рядом с ней, а мне лучше разобраться со своими ценностями и жениться на тебе.

– О, – говорит Сириус. – О господи. Мне очень жаль.

– Это открыло мне глаза. Видимо, это было необходимо.

– Я ее знал?

– Конечно.

– Я не помню. Я многое забыл. Они заставили меня забыть. Высосали из меня. Все хорошие воспоминания. Кое-что мне потом удавалось вспомнить, но мало, очень мало.

Ремус молчит.

– Посмотри на это с другой стороны. – Сириус старается выглядеть радостным, но безуспешно. – Я – человек без прошлого. Мы теперь можем все начать сначала. С чистого листа. И у нас все получится гораздо лучше.

– Думаю, все как раз наоборот, – говорит Ремус. – В нынешней ситуации ты – человек без будущего.

Сириус уже не качается на стуле, замерев в опасном положении, он в упор смотрит на Ремуса через стол, и Ремус, к своему удивлению, улыбается.

– Ничего страшного, – говорит он. – Так мы хотя бы вполне соответствуем друг другу.

Сириус возвращает стул в устойчивое положение.

– Правда? – Он внезапно становится так похож на полного надежды Мягколапа, что Ремус пытается почесать его за ухом. – Ты имеешь в виду, что мы все еще существуем? В смысле, мы – ты и я?

– Только без признаний в любви или клятв в верности до гроба. Не в День После Луны.

– Но... Но я думал, Сириус в меньших дозах пойдет тебе на пользу?

– Несколько лет я вообще был избавлен от его общества, и это тоже не помогло. Думаю, мы сможем найти компромисс.

Сириус улыбается до ушей, и Ремуса снова захлестывает теплая волна узнавания.

– Мы его найдем там, где ты сочтешь нужным, – говорит Сириус.

Пронзительный писк.

– Что это? – Сириус встревожен.

– Телефон. – Ремус тяжело опирается на стол, пытаясь подняться, его ноги словно набиты ватой.

– Что?

– Те-ле-фон. Там, на подоконнике.

– Не может быть, – смущенно говорит Сириус и смотрит на видавший виды подержанный мобильный телефон, лежащий на подоконнике и издающий пронзительную трель. – У тебя есть телефон? В чем провинились старые добрые совы?

– Они не летают к магглам, – говорит Ремус, оставляя бесплодные попытки. – Ты не будешь так любезен?

Он кивает в сторону окна, Сириус вскакивает и хватает телефон с подоконника. Ремус протягивает за ним руку, но Сириус не отдает его, а какое-то мгновение рассматривает, прежде чем нажать кнопку и прижать его к уху.

– Алло? – говорит он.

– Дай сюда, – говорит Ремус.

– Привет! – Сириус широко ухмыляется. – Нет, вы попали туда. Это его телефон. Да. Я его друг. Си... Орион. Очень рад. А вы... Ах, привет, Кэтти.

– Дай! – приказывает Ремус, все еще с протянутой рукой, на которую Сириус не обращает внимания.

– Собака? – говорит Сириус. – Как... ах да. Да, точно. Это моя собака. – Он внимательно слушает и сияет. – Да, правда? – продолжает он. – Отличный пес. Да. Чудесно. Надеюсь, он вам не помешал. – Он внимательно слушает, а потом накрывает телефон ладонью.

– Она говорит, чтобы ты снова привел Мягколапа, – шепчет он слишком громко, и его ухмылка растягивает узкое лицо.

– Дай сюда телефон, – нетерпеливо говорит Ремус.

– Сейчас. – Сириус убирает руку.

– Как у вас дела? – спрашивает он с невероятной любезностью. – Да? Чудесно. Ему? – Он бросает критический взгляд по другую сторону стола. – Я бы сказал, лучше. Прошлой ночью было довольно скверно, но он уже снова на ногах. Почти, во всяком случае. Да. Делаем, что можем.

– Дай его сюда! – Ремус чувствует, что еще немного, и он снова сорвется на крик. Он посылает этот неожиданный всплеск энергии в ноги, встает, огибает стол и почти падает Сириусу в объятия в попытке добраться до телефона.

– Для этого и существуют друзья. – Сириус мягко улыбается, пытаясь свободной рукой придержать Ремуса, который медленно падает на второй кухонный стул и тянет Сириуса за собой, выдергивая телефон из его руки.

– Кэтти? – говорит он, не дыша. – Привет. Это я. Прости.

– За что простить? – Ей весело. Ремус слышит в трубке грохот посуды и голос Райана, выкрикивающего заказ. – Как ты?

– Уже лучше. Спасибо. Еще немного слаб, поэтому не сразу добрался до телефона.

– Жози спрашивала о тебе.

– Правда? – Он улыбается. – Передавай ей большой привет. Завтра я уже буду на работе.

– Здорово. А то я уже беспокоилась.

– Очень мило с твоей стороны, но совершенно напрасно. – Он отворачивается от Сириуса, который, пытаясь услышать как можно больше, подбирается все ближе. – Тем не менее, спасибо.

– У меня мало времени, – говорит она, и он слышит в трубке ее дыхание. – Я только хотела кое-что спросить.

– Да?

– Завтра у Жози выходной, и я могла бы устроить так, чтобы мы оба работали только полдня. Ты не мог бы... То есть, может, ты хочешь с нами сходить потом в зоопарк?

Сириус, чья голова уже практически лежит на Ремусовом плече, подталкивает Ремуса и ухмыляется.

– Это не свидание, нет, – торопливо говорит Кэтти. – Не в том смысле. Просто... вроде семейной прогулки. Я не знаю, захочешь ли ты. Если нет... В общем, забудь.

– Наоборот, – отвечает Ремус, сам не зная зачем. Он не хочет, чтобы одно потянуло за собой другое, он просто хочет идти рядом с ней, смотреть на солнечные зайчики в ее волосах и ловить запах ее духов, поэтому он говорит: – С большим удовольствием. Спасибо за приглашение.

– Да, – говорит она, забыв, что нужно дышать. – Здорово. Жози умрет от счастья.

– Тогда сообщи ей аккуратно, – смеется он, а Сириус меняет позу и говорит прямо в трубку:

– Кэтти, это опять я. Тебе не помешает, если он возьмет с собой собаку?

– Нет, – ошарашено отвечает Кэтти. – Скажи-ка, Ремус, твой друг всегда слушает твои телефонные разговоры?

– Прости, – говорит Ремус. – Ты права, на эту тему нам еще придется побеседовать.

– Звучит многообещающе, – мурлычет Сириус. – Мягколап просто в восторге.

– Да, – растерянно говорит Кэтти. – Ну, тогда завтра с семи до двенадцати, а остальное расписание оговорим уже завтра, если тебя это устраивает.

– Да, – отвечает Ремус. – Вполне устраивает. Спасибо, Кэтти. Если бы не ты...

– Мне нужно бежать. До завтра.

– Да. До завтра.

Он слышит щелчок на линии и нажимает крохотную красную кнопку.

– Луни и Кэтти, – напевает Сириус, – сидели на ветке, Луни и Кэтти ели конфетки...

– Чушь, – говорит Ремус. – Мы просто вместе работаем.

Но Сириус лишь широко улыбается, делает из вилки импровизированный микрофон, чтобы завершить образ исполнителя вокального номера, и вдруг становится совсем таким, как раньше. Воспоминания прокатываются по Ремусу с силой Хогвартс-Экспресса, и он смеется, и говорит "Чушь!", и "Прекрати!", и "Лучше сделай чай, если тебе не трудно", и все становится так, словно он вернулся из холодной дождливой ночи домой.



ПОНЕДЕЛЬНИК

Все начинается возле обезьян, как самая обыкновенная семейная прогулка. Светит солнце, стоит чудесный, не слишком жаркий летний день. Кэтти заплела волосы в косу и надела голубую блузку, на шее поблескивает золотая цепочка. Ремус чувствует себя довольно измученным после пяти часов понедельничной суеты в кафе (в день после дня после), но он не обращает внимания на боль в ногах и спине и на тяжесть в висках. Кэтти считает, что он слишком бледен и еще больше отощал. Он соглашается с ней, что свежий воздух быстро приведет его в порядок. Жози отбросила взрослое достоинство одиннадцатилетнего подростка и гоняется за Мягколапом на полянке, пока разозленный служитель строго не напоминает о том, что собак положено держать на поводке. Ремус довольно ухмыляется, когда берет скрежещущего зубами Мягколапа на поводок, предусмотрительно трансфигурированный заранее из пояса мантии – еще до того, как он утром ушел из дома.

Они впервые встречаются в неформальной обстановке. Зоопарк оказался прекрасным выбором, они могут помочь друг другу, говоря "смотри, как он прыгает" или "ой, у него детеныш!", пока не привыкнут друг к другу.

У попугаев Жози втягивает Ремуса и Мягколапов поводок в длинный разговор о совершеннейшей необходимости верховой езды для одиннадцатилетних девочек. В особенности важен оказался пони по имени Ураган. Ремус охлаждает ее пыл, заявляя, что своей дочери он никогда не позволил бы ездить на пони с таким именем. Жози вздыхает, а Кэтти разглядывает праздничное оперение попугаев, пока Ремус разглядывает белизну, и синеву, и черноту ее образа. Все равно он никогда особенно не интересовался попугаями.

В павильоне аквариумов они стоят в полутьме одни, рядом, окуная лица в прохладный, в цветных прожилках воздух. Жози с Мягколапом остались снаружи, ей почему-то не нравятся рыбы.

– Он просто сволочь, – говорит Кэтти о своем будущем бывшем муже. – Он пытался меня ударить. Я ему сказала, что, если он меня хоть пальцем тронет, я его заколю кухонным ножом. Я так рада, что он уехал от нас. Конечно, это плохо для Жози, но только сейчас, а если подумать о будущем – то лучше не бывает. Она уже стала гораздо спокойнее, с тех пор как он уехал. И ей перестали сниться кошмары.

У верблюдов они молчат и дают себя заворожить монотонному движению широких ртов, но это плохо удается, потому что они должны улыбаться и смотреть друг на друга, а кончики их пальцев соприкасаются, так нежно и мимолетно, что в это трудно поверить.

В павильоне Амазонки воздух густой и влажный, буйная зелень скрывает от глаз высокий стеклянный купол и разбавляет свет. Жози очарована бабочками величиной с блюдце, которые свободно летают вокруг и рассаживаются на листьях, как маленькие живописные полотна. Ремус и Кэтти очень тихо стоят, поджидая, что какая-нибудь из бабочек сядет на них. Наконец одна решается опуститься на вытянутую руку Кэтти и шевелит переливчатыми алыми крыльями, а Ремус смотрит на лицо Кэтти, которого коснулось волшебство, на крохотные бисеринки пота, проступившие на коже… Он откидывает ей косу за плечо, и целует ее в шею, белую, так чудесно ему открывшуюся, ее кожа солоновата и сладка, гораздо вкуснее, чем он себе представлял. Бабочка улетает, но она уже не замечает этого.

– Вы держитесь за ручки, – говорит Жози, когда они выходят из павильона Амазонки и забирают Мягколапа, который ждал их в тени. Они смотрят друг на друга и смеются –немного смущенно.

– Ничего, – великодушно разрешает Жози. – Я не против. Вы купите мне мороженое?

С Мягколапом на буксире они направляются к киоску, и, пока Жози поглощена мороженым, снова держатся за руки и смотрят друг на друга. Кэтти кладет голову ему на плечо, он вдыхает ее сладкие духи и думает, когда он чувствовал себя таким живым?, Не может вспомнить и накрывает ее губы своими, и целует – только ради этого ощущения, а Мягколап скалится и повизгивает, начиная ловить свой хвост от радости.

Они целуются весь австралийский павильон, где львы и слоны. У фламинго они умолкают, а у белых медведей снова говорят. Кэтти говорит фразы, которые начинаются словами "я не могу", и "нам нельзя", и "ты же понимаешь", а заканчиваются словами "срок примирения", и "адвокат", и "не готовы". Ремус обнимает ее за плечи, и говорит, что она не должна беспокоиться, что все в порядке, что он понимает и всецело полагается на ее решение, и что все идет от сердца, и что он ни о чем не жалеет – может быть, он никогда и не хотел большего, а только поцеловать ее в шею, чтобы убедиться, что он сам еще жив.

* * *

– Миссис Крейг со второго этажа сказала, что собака все еще у вас, – говорит управдомша, отрезая Ремусу путь к лестнице.

– А этой что еще понадобилось? – ворчит Сириус, стоящий на своих двоих позади Ремуса.

– Нет. – Ремус обезоруживающе улыбается. Ему хорошо, его одежда пахнет духами Кэтти, и пусть эта баба, провонявшая луком и вареной капустой, говорит что хочет. – Собаки больше нет, – объясняет он. – В полном соответствии с правилами.

– Миссис Крейг сказала, что видела шелудивую тварь сегодня утром на лестнице, – рычит управдомша.

– Эй, полегче! – говорит Сириус. – Поосторожнее в выражениях!

– Но теперь собаки нет, – говорит Ремус. – Не будете ли вы так любезны освободить дорогу?

– Не лезьте не в свое дело, – огрызнулась управдомша на Сириуса. – Или это ваш кобель?

– Совершенно верно, – отвечает Сириус. – И я не люблю, когда о нем говорят в таком тоне.

– В этом доме запрещены собаки!

– А жирные гадкие драконы вроде вас разрешены, что ли?

Управдомша открывает и снова закрывает рот.

– На этом и закончим, – говорит Ремус. – Большое спасибо, Орион.

– Это неслыханно, – говорит управдомша, когда к ней снова возвращается дар речи. – Невиданная наглость! Я не знаю, откуда вас выпустили, но добьюсь, чтобы вас опять посадили! Что тут смешного? – шипит она на Ремуса, который не может сдержать смеха, он слышит сгустки отчаяния, прикрытые хорошим настроением.

– Извините, – бормочет Ремус в ладонь, стараясь взять себя в руки.

– Смейтесь, смейтесь, – мрачно говорит управдомша. – Завтра же подам на вас на выселение.

– Пожалуйста, – Ремус уже на грани истерики, – подождите немного. Этого больше не произойдет. Никаких псов. А мой друг просто принимает очень близко к сердцу все, что касается собак, но он не хотел вас обидеть.

– Вовсе нет, – мрачно говорит Сириус. – Хотел.

– Выселение, – бросает управдомша.

– Но... – беспомощно начинает Ремус.

– Забудь, Луни, – говорит Сириус. – Нам не нужна эта дурацкая квартира.

– Нужна, – срывается Ремус, одной ногой увязая в истерике. – Очень нужна.

– Не нужна, – говорит Сириус. – Мы найдем что-нибудь еще.

Мы? – настораживается управдомша.

– Я, – говорит Ремус. – Он... просто идентифицирует себя со мной.

– Я не собираюсь жить в доме, где запрещены собаки, но разрешены драконы, – фыркает Сириус.

– Вы тут живете? – спрашивает управдомша, щурясь.

– Нет! – Ремус уже в отчаянии.

– И что с того? – спрашивает Сириус.

– Вдвоем? На двадцати трех квадратных метрах?

– Мы любим друг друга. – Сириус нежно обнимает Ремуса за плечи. Ремус издает звук, что-то среднее между всхлипом и хихиканьем.

– Извращенцы, – ворчит управдомша и наклоняется к Ремусу. – Я с самого начала знала, что с вами что-то не так.

– Да что вы! – говорит Ремус, смигивая слезинку, вызванную то ли смехом, то ли отчаянием. – Вы невероятно проницательны. Поздравляю.

– Пакуйте вещи. – Она наконец-то освобождает лестницу. – В четверг чтобы и духу вашего здесь не было, или я вызову полицию.

* * *

– Ты заметил? – говорит Ремус Сириусу, отпирая дверь, которую он до четверга еще может считать своей и входит в крошечную темную прихожую. – Снова все, как и раньше. Ты врываешься в мою жизнь и за пять минут превращаешь ее в груду развалин.

– Ну, – отвечает Сириус. – Думаю, ты преувеличиваешь.

– Ты вообще знаешь, как чудовищно трудно найти квартиру, чтобы она была мне по карману? В Лондоне, который, согласно статистике занимает третье место по дороговизне? Ты знаешь, сколько я ее искал?

– Почему мы не уедем из Лондона?

– Потому что здесь находится моя чертова работа!

– Не кричи, Луни.

– Я не кричу! Я никогда не кричу! Я практически в истерике!

– Я вообще не понимаю, почему ты так волнуешься. Ты ведешь себя так, как будто ты маггл. Ты же можешь жить в Корнуолле, а работать в Лондоне, и что?

– Не могу. Я должен сообщать работодателю о месте проживания, и оно должно быть пристойным. Мой работодатель – фанат "Стар Трека", но даже он вряд ли поверит, что я каждый день бимлю на работу.

– Что?

– Не обращай внимания.

– Во всяком случае, мы снизили громкость до обычной. Тебе полегчало?

– Не то чтобы. – Ремус валится на сломанный диван. – Я бы с удовольствием остался в этой квартире. У тебя есть деньги?

– Да.

– Тогда у нас остается только одна проблема – срочность.

– У меня есть деньги, но я не могу их получить, – говорит Сириус, стягивая ботинки. – Они заморозили мой счет в Гринготтсе.

– А как ты достал деньги на "Вспышку" для Гарри?

– "Всполох", Луни. "Всполох". Мерлин. Ты так и живешь, не имея понятия о том, что по-настоящему важно в этой жизни.

– Извини. Зато я знаю, как не вылететь из квартиры в два дня. Так как ты добрался до денег?

– Был способ. Поэтому они и заморозили счет.

– Замечательно. Просто прекрасно. Какой изумительно дальновидный поступок. Главное, Гарри может забавляться дорогущей игрушкой.

– Это спортивный снаряд, а не игрушка, и она не дорогущая для своего качества. Она разгоняется до девяносто трех миль в час всего за четыре секунды! Старый "Нимбус" против нее – всего лишь жалкая зубная щетка.

– Премного благодарен за эту совершенно бесполезную информацию.

– Луни! – Сириус падает на диван рядом с Ремусом. – Луни-Муни. Перестань. Хватит дуться. Мы найдем выход.

– Выход есть, – мрачно говорит Ремус. – Или, во всяком случае, должен быть. Если только там ничего не замерзло. Во всяком случае, у нас будет крыша над головой, если все будет в порядке.

– Что? Где?

– Ты еще пожалеешь, что вовремя не покрыл поцелуями пятки очаровательной миссис Перкинс.

– Вот это вряд ли, – говорит Сириус и корчит рожу.

– Подожди. – Ремус встает и достает с полки обвязанную почтовой бечевкой не слишком свежую обувную коробку.

– Я все равно хотел отдать ее тебе. – Он протягивает ее Сириусу. – Там кое-какие твои вещи.

– Что за вещи? – спрашивает Сириус, принимая коробку.

– Сентиментальный хлам, – бледно улыбается Ремус. – И парочка нужных вещей. Я не мог взять больше, когда мне нужно было освободить квартиру.

– Почему ее нужно было освобождать?

– Я не мог в одиночку платить за нее. До этого я не всегда справлялся и с моей долей, но ты не обращал на это внимания.

– Звучит так, как будто тебе было тяжело уезжать оттуда.

– Так оно и было.

– Почему? Я имею в виду, как ты мог там находиться дольше одной секунды после... После всего, что было?

Ремус поднимает руки и снова роняет их.

– Все гораздо сложнее, – говорит он. – Остальные вещи я не смог забрать. Я послал весточку твоей матери, чтобы она о них позаботилась, но не знаю, забрала ли она их. Она тогда еще была жива. Ты же знаешь, что она...

– ...умерла в своей постели, и ее нашли только через четырнадцать дней, когда она уже наполовину разложилась? Да, я знаю.

Ремус опускает глаза и разглядывает носки своих сапог, на которых черная краска давно сбилась, открыв тускло-серую основу.

– Она не стоит соболезнований, – говорит Сириус. – Точно не стоит.

Ремус откашливается и теребит свои волосы.

– Почему ты не выбросил весь этот хлам? – спрашивает Сириус. – Или не сложил из него костер? Весь этот мусор, который оставил после себя убийца.

– Думаю, это просто было бы не похоже на меня, – отвечает Ремус.

– Вместо этого ты тринадцать лет хранил его, – говорит Сириус почти изумленно, держа коробку на коленях, как ребенок – свой подарок на День рождения.

– Ты же знаешь, у меня редко что-то пропадает, – говорит Ремус. – Ты не хочешь заглянуть внутрь?

– А что, если я не вспомню? – Сириус вдруг распахивает глаза и смотрит в пространство. – Что, если я не вспомню, что это мои вещи? Я столько всего забыл.

– Но я не забыл. – Ремус осторожно садится. – Я вспомню за тебя.

Сириус вцепляется в коробку, он снова похож на ребенка, только Ремус никогда не видел его таким испуганным ребенком. Сириус был сильный, непокорный, сияющий мальчик, на школьном дворе он давал отпор третьекурсникам – детскими заклинаниями и голыми руками. Он смеялся, у него в голове не водилось ничего, кроме глупостей, и свое первое Accio он сотворил с книгами Ремуса, потащив их через всю спальню. Ремус задумывается, не спрятался ли этот взрывной, счастливый одиннадцатилетний, этот смешной, искрометный семнадцатилетний, этот страстный и верный двадцатипятилетний где-то глубоко – или все они остались в сыром одиночестве Азкабана? Он сумел разглядеть тень прежнего Сириуса, и тень подарила ему надежду на то, что, если есть тень, то есть и то, что ее отбрасывает.

– Ну, давай, – говорит он и опирается плечом на сорокатрехлетнего ребенка с большими глазами. У нас времени всего до четверга. Как ты думаешь, ты управишься до тех пор?

– Идиот, – говорит Сириус и отодвигается.

– Как скажешь, мой умный друг.

Сириус разглядывает коробку на коленях и теребит бечевку.

– Я же с тобой, – говорит Ремус, и Сириус распутывает узел. И приподнимает крышку.

Регулярные, аккуратные обновления консервирующего заклинания себя оправдали. Вещи почти не изменились, как будто Ремус сложил их сюда только вчера. Ремус прикусил губу. Ему самому не помешал бы кто-нибудь, кто обнял бы его за плечи. Он закрывает глаза и думает о Кэтти, пока Сириус копается в коробке. Что-то звякает, и Ремус открывает глаза.

– Мой старый "Нортон", – шепчет Сириус, разглядывая связку ключей, на которой болтается эмалированный брелок с надписью. – Мерлин, что с ним стало?

– Он у Хагрида, – говорит Ремус. – Я отдал ему второй ключ и документы. Он до сих пор иногда на нем ездит. То есть летает, я хочу сказать.

– Почему ты не оставил его себе?

– Я не могу ездить. И, тем более, летать. Я с трудом справляюсь с метлой, не то что с двухсотфунтовым мотоциклом.

Сириус вздыхает и кладет ключи в крышку, которую он, перевернув, положил рядом с собой на диван. На очереди – серебристая зажигалка, которую он вертит в пальцах, изучая выгравированного на ней волка, воющего на невидимую луну.

– Это ты мне ее подарил? – неуверенно спрашивает он.

– Нет. Ты привез ее из Америки.

– Я был в Америке?

– В тысячу девятьсот восемьдесят четвертом, кажется. Где-то, где есть пальмы. Ты познакомился в Оксфорде с какой-то студенткой по обмену, и вы так хорошо нашли, скажем так, общий язык.

– А потом она пригласила меня к себе.

– Точно.

– Ух ты! – Сириус надувает щеки. – Я знаю, когда я был на том пляже на Карибах, я чувствовал, что мне это что-то напоминает, но не мог сообразить, что именно.

– Ты был на Карибах?

– Я провел там зиму. – Сириус ухмыляется. – Я скажу тебе. Лучшего места на земле нет. Если нам здесь совсем опостылеет, мы поедем туда.

– Не знаю, – говорит Ремус и удивляется, как быстро Сириус привык говорить "мы". – Давай поговорим об этом, когда придет время, ладно? Там нет еще одного ключа? Должен быть.

Сириус склоняется над коробкой и выуживает оттуда жестяную модель автомобиля, яично-желтую, в половину его ладони.

– А это что? – озадаченно спрашивает он, вертя машинку в руках.

– Лотус Элиз, модель один к сорока трем, – отвечает Ремус. – Ты хотел его подарить Гарри на его первый День рождения.

– О, – говорит Сириус, и последний отсвет Карибского моря уходит с его лица. – Да, я немного опоздал.

Он ставит машинку на пол, толкает ногой, и она закатывается под этажерку.

– Зачем ты это сделал? – говорит он, тяжело подпирая голову руками. – Зачем ты сохранил все это дерьмо? На хрена мне эта дерьмовая зажигалка, если я даже не помню женщины?

– Я сохранил это, потому что ты так хотел. Не для того, чтобы оно напоминало тебе о женщине, которая и тогда не так уж много для тебя значила.

Сириус вздыхает и заглядывает в коробку.

– Фотографии, – говорит он и запускает туда руку. – Фотографии – это хорошо, когда нужно вспомнить, правда?

– Да, – говорит Ремус.

– Ты помнишь? – спрашивает он и сует Ремусу пачку фотографий, и они вместе перелистывают время, когда все было не хорошо, а просто лучше, и Сириус заставляет Ремуса рассказывать о праздниках Хеллоуина, выигранных квиддичных кубках, отпуске на Янтарном берегу и общей квартирке в Оксфорде. Единственные фотографии, которые Сириус торопливо швыряет обратно в коробку – это снимки со свадьбы Джеймса и Лили.

Они добрались до дна коробки, мимо аттестата Сириуса и его гриффиндорского значка, пока не осталось несколько мелких, тяжелых предметов.

– Мой нож, – говорит Сириус, и его лицо будто освещается изнутри. – Моя отмычка! Я помню.

– Твой первый самостоятельно зачарованный маггловский артефакт, – добавляет Ремус, улыбаясь. От путешествия по лучшим временам у него немного болит сердце, но он знает, что в ближайшее время ему предстоит гораздо больше таких путешествий и старается быть тверже. – Кто бы мог подумать, что ты не останавливаешься даже перед мотоциклами.

– Я был крут, – говорит Сириус с присущей только ему скромностью. – Я был чертовски крут. Мне срочно нужна волшебная палочка.

– А у тебя ее нет?

– Они уничтожили мою палочку, еще тогда. А в прошлом году, если бы я попытался добыть себе палочку, игра не стоила бы свеч. Дементоры были повсюду. Хватило бы следа моей магической подписи, чтобы они схватили меня. Я все еще очень осторожен.

– Дементоров здорово отвлекает призыв Волдеморта, – говорит Ремус. – Думаю, ты уже перестал быть основой их целью. Чего, впрочем, нельзя сказать о Министерстве. Они даже создали специальный отдел в твою честь.

– Я знаю, – усмехается Сириус. – И сделали Кингса его начальником. Должно же мне иногда везти. – Он откладывает нож и выуживает из коробки следующий предмет. Он тяжело блестит на ладони.

– Моя печатка. – Сириус удивлен. Он засовывает в нее палец, и кольцо с готовностью скользит по узким фалангам. Поверхность печати матово мерцает, семиугольная сапфировая звезда не утратила своего блеска за все эти годы.

– Черт возьми, Луни, – говорит он. – Я думал, у тебя нет денег. Почему ты его не продал? Ты знаешь, сколько ты мог бы жить на эти деньги?

– Я действительно должен это объяснять? – говорит Ремус.

– Нет, – отвечает Сириус, улыбаясь и вздыхая одновременно.

– Там должен быть еще один ключ, – говорит Ремус и вытягивает шею, чтобы заглянуть в коробку. – Только не говори, что я его потерял. Тот самый ключ. Из закрытой коробки.

– Нет, – возражает Сириус. – Тут нет ключа. – И отворачивается вместе с коробкой, но Ремус слышит, как что-то тяжело шуршит по картонному дну, и сует руку в коробку, оттолкнув руку Сириуса.

– Вот он, – говорит Ремус, поднимая его. – Слепая курица. Тебе нужны очки, а не волшебная палочка.

Сириус смотрит на ключ, как на мерзкое насекомое.

– Лучше бы ты его потерял, – говорит он.

– Я не теряю ключи, – говорит Ремус. – Quod erat demonstrandum.

– Мы найдем другую квартиру.

– До четверга?

– Мы продадим кольцо, и у нас будут деньги, чтобы оплатить квартиру на год вперед.

– Заманчивое предложение, но слишком опасное. Печать слишком легко опознать, и нам лучше не рисковать, продавая твои личные вещи, пока о тебе окончательно не позабудут.

– Черт побери. – Сириус смотрит на ключ.

– Брось, – говорит Ремус. – Не так уж это и страшно.

– Ты не понимаешь, – мрачно отвечает Сириус.

– Это просто дом, – говорит Ремус. – Мы его отремонтируем, выбросим старье...

– ... например, труп моей матери...

– Сириус, это отвратительно, честное слово. Ужасно. Ее похоронили как полагается, честь по чести, как я слышал.

– Я не хочу жить в доме, где две недели лежал труп моей матери!

– Мост через Темзу ненамного привлекательнее, особенно если жить под ним долго, поверь.

– Я уверен, там завелись привидения.

– Тогда мы сделаем все возможное, чтобы их прогнать.

– Почему же ты там не жил, раз там все так замечательно?

– Потому что твой дом меня не впускает. Я пытался, но я не Блэк. И я никогда не говорил, что там замечательно. Если быть точным, я вообще не знаю, как там вообще. Когда я был в этом доме в последний раз, ты еще жил там сам. Мне было четырнадцать или пятнадцать вроде бы.

– Может, он успел рухнуть, – с надеждой говорит Сириус. – Или в нем нельзя жить еще по какой-то причине.

– Ты просто никогда не спал под мостом. – Ремус качает головой.

– Ладно, – говорит Сириус. – Мы туда заглянем. И если это будет ужасно, мы поищем другую квартиру.

– Согласен. – Ремус понимает, что сегодня он не добьется от Сириуса большего. – А сейчас я хочу чаю. А ты?

– Нет. – Сириус вскакивает с дивана. – Но я хочу есть.

Они перебираются в кухню, и Сириус уничтожает остатки салата с курицей, прежде чем приступить к арахисовому маслу, которое он ест прямо из банки. Ремус достает из шкафа чашку, кладет в нее пакетик и ставит чайник. Сириус со своим стаканом прислоняется к раковине.

– Знаешь, – говорит он, облизывая ложку. – Я думаю, воспоминания здорово помогают. Их возвращается все больше – это как цепная реакция. Например, чашка. Кажется, она мне хорошо знакома. Вчера она еще не была мне знакома, а вот сегодня мне кажется, что она была у тебя раньше.

– Не у меня. – Ремус бережно касается большим пальцем места, где отбит кусочек глазури. – У Джеймса.

Грохот. Сириус уронил банку с арахисовым маслом. Он протягивает дрожащую руку к чашке, берет ее и вертит в руках.

– Мы завтракали из этого сервиза. – Его голос звучит не громче шепота. – Еще были тарелки, целый стол и... и цветы. Мы сидели снаружи.

– В воскресенье утром, – мягко говорит Ремус. – У Поттеров в саду. Мы так часто делали. Это было в то лето, когда родился Гарри.

– Да, – шепчет Сириус. – Лили была беременна, и она... она испекла нам пирог, и мы красили эту маленькую комнату. В розовый. Лили думала, что родится девочка.

– Ему повезло… – Ремус пытается улыбнуться. – Иначе его назвали бы Генриеттой.

– Откуда она у тебя? – спрашивает Сириус и гладит трещину.

– Она лежала в поле, на соседнем участке. Я видел, как она светилась на коричневой земле. Думаю, мы с ней отлично подходим друг к другу.

– У нее трещина.

– Ну и что, – говорит Ремус, и Сириус тяжело вздыхает, словно дрожа, и крепко сжимает чашку так, что белеют костяшки. У него подламываются ноги, он падает на колени и скрючивается, сидя на полу кухни, тяжело дыша, будто ему не хватает воздуха.

Ремус сдвигает чайник с плиты, выключает газ и осторожно садится рядом. И пока Сириус безуспешно пытается выпустить со слезами все, что его душит, Ремус безуспешно пытается обнять его, пожалеть, укачивая, чтобы ушла боль, но они слишком одиноки рядом друг с другом. Сириус не хочет, а Ремус не может, и он думает, что нельзя ждать слишком многого, что прошло тринадцать лет – тогда, и едва пять дней – сейчас. Он прислоняется плечом к Сириусу, который дрожит от внутреннего напряжения, убирает свою руку, не преступив лишний раз границ, и освобождает чашку из каменной хватки Сириуса. Он не хочет, чтобы что-то сломалось.

– Выброси ее, – говорит Сириус, голос с трудом подчиняется ему. – Она разбита, разве ты не видишь?

– Это всего лишь трещина, – отвечает Ремус. – И все. Не вижу причины что-нибудь выбрасывать только потому, что оно дало трещину.

Сириус судорожно вздыхает, его взгляд пуст. Он берет свободной рукой прядь волос и тянет неосознанным движением, хотя ему должно быть больно. Ремус касается его, освобождая руку, и становится холоднее, как будто где-то рядом обретается дементор, но его голос звучит спокойно и тепло.

– Она не заслужила, чтобы ее выбрасывали, – говорит он. – Она пережила больше, чем большинство чашек Королевства. И выжила. Она была в центре катастрофы. Она видела Темный Знак. Я хочу сказать, что она не выбрала себе все это сама, и я все равно могу каждое утро пить из нее чай. Такие вещи я не выбрасываю.

– Ты всегда был изрядный скряга, – полузадушенно говорит Сириус.

– Если ты меня слушал, то понял, что это не имеет ничего общего с жадностью, – говорит Ремус.

– Да, – говорит Сириус, дрожащей рукой заправляя волосы за уши.

– Я так испугался, черт возьми, – говорит он, погодя, и дышит ровнее. – Я не могу избавиться от этой картины. Приходит Волк и обрушивается на меня с такой яростью, я вижу только эти челюсти, это было... Я думал, я умру, честное слово. Ты держал меня за горло – меня, не Северуса, не Питера, не одного из этих детей… У тебя был огромный выбор, но ты специально выбрал меня. Это было последнее, что я видел той ночью, я должен был бежать, и я только и думал, как ты, должно быть, зол на меня...

– Волк глуп, – говорит Ремус. – По его действиям нельзя точно судить, как мне кажется.

– Но по ним можно судить, что ты чувствуешь, – говорит Сириус. – Почему ты не бросился на Питера? Разве оборотни не бросаются в первую очередь на людей?

– Не знаю, – говорит Ремус, в его голосе слышится нетерпение. – Я не помню ничего, что там было. Мне это рассказали. И ты не должен придавать тому случаю слишком большое значение.

– У меня был год, чтобы подумать об этом.

– Ты должен был прийти раньше, это избавило бы тебя от лишних размышлений.

– Я не мог решиться. Вообще, если бы я не думал, что ты... присоединился к другой стороне... Если бы я тебя слушал тогда... Этого бы, наверное, не случилось. Может быть, они все были бы живы.

– Не говори так, – говорит Ремус. – Только не "Если бы я только..." и "Что было бы, если". Это ни к чему не приведет.

– А разве ты так не делаешь? Никогда не думаешь, что мог бы поступить иначе?

– Конечно, – говорит Ремус. – Знаешь, учителю не так-то просто быть не в состоянии что-нибудь объяснить. Наверное, ты бы понял все это – и с Софи, и все остальное, – если бы я тебе это смог по-человечески объяснить. Но это ловушка. Соблазнительно каждый раз проигрывать ситуацию снова и снова, но от этого можно только сойти с ума.

– Если еще не сошел, – шепчет Сириус. – Ты знал, что Азкабан сводит людей с ума? Нельзя побывать там и сохранить здравый рассудок.

– Оттуда и убежать нельзя, – говорит Ремус. – Но как же ты тогда оказался в моей кухне?

Сириус выдавил из себя нечто, в чем Ремус лишь с трудом распознал улыбку.

– Думаю, я все еще способен удивлять, – говорит он.

– Да, – отвечает Ремус.

– И? – говорит Сириус, помолчав.

– Нет, – возражает Ремус. – Все-таки нет.

– Что?

– Мы не можем похоронить в этой кухне все, что было, и выйти отсюда, как будто мы все еще школьники. Ты же знаешь, что это не сработает, так что и не пытайся меня заставить.

– И что ты предлагаешь?

– Почему бы не позаботиться о насущном?

– Номер двенадцать.

– К примеру. И об Ордене. Нам нужно будет созвать что-то вроде собрания, и нам нужна штаб-квартира.

Сириус глубоко вздыхает.

– Не волнуйся, – говорит Ремус и неловко поднимается с пола. – Эта чашка пережила одну войну и переживет еще одну, если нужно.

– Не знаю, – сомневается Сириус. – Она же треснула. И вряд ли выдержит столько всего, как тогда.

– Даже если так, – говорит Ремус. – Трещины можно подклеить.

– О господи! – Сириус поднимает глаза на Ремуса, который двигает чайник обратно на плиту, но передумывает и согревает воду быстрым заклинанием. – Тебя совершенно невозможно сломать.

– Тебе лучше знать. – Ремус наклоняется за чашкой.

– Ты крепкий, – говорит Сириус. – Тебя не согнешь. Я восхищен.

– Крепость – это просто замена недостающей силы. – Ремус кладет упавший пакетик обратно в чашку. – Если бы я не был крепким, я бы повесился много лет назад.

– Да, – говорит Сириус. – Наверное.

Он прислоняется головой к холодильнику и смотрит на Ремуса, который чувствует себя неуверенно под человеческим взглядом с собачьей высоты.

– А что с тобой и Кэтти? – спрашивает Сириус, когда Ремус наливает себе чай. – Между вами что-то будет?

– Что за вопрос? Как будто сейчас ничего нет.

– Я имею в виду, у вас все серьезно?

– У того, что есть, имеются вполне серьезные стороны.

Сириус стонет, и Ремус позволяет себе улыбку.

– Ты же все слышал, – говорит он. – Ее муж недавно съехал из квартиры, она как раз воюет, чтобы получить развод. Не думаю, что ей нужно больше, чем немножко жалости. И, судя по тому как обстоят дела, мне следовало бы ориентироваться на возвращение к волшебникам, а не уходить еще глубже в маггловский мир.

– Но до этого ты можешь ее еще немножко пожалеть.

Ремус улыбается.

– Посмотрим, – говорит он. – Я не хочу сейчас принимать никаких решений.

– Узнаю моего Луни. – Сириус закатывает глаза. – Смельчак, что и говорить.

– Чаю?

– Нет. Все еще нет. Правда, я тут задумался: этот кофе у тебя в шкафу стоит для украшения?

– Вряд ли. Можешь взять.

Сириус поднимается с пола и достает из шкафа упаковку. Вода еще достаточно горячая, и Ремус с содроганием наблюдает, как Сириус смешивает в чашке воду и кофейный порошок, превращая их в уродливую бурую жижу – он называет это "по-африкански". Ремус убежден, что это исключительно из-за лени, но с готовностью произносит Separatis, о котором его просит Сириус, чтобы отделить кофейную гущу. Они прислоняются к раковине, рядышком, со своими чашками, молча, и Ремус думает, что все совсем не так плохо, и что ожидание, наверное, себя оправдало. Он смотрит, как трещина на чашке снова пускает чайную слезу, и осторожно промокает ее пальцем. И, сделав глоток, он не может сдержать улыбки – потому что это первая чашка чая за тринадцать лет, которая пахнет кофе.



The end



Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni