Мальчишка

АВТОР: Nyctalus

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Волдеморт, Северус
РЕЙТИНГ: NC-17
КАТЕГОРИЯ: slash
ЖАНР: drama

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: немного о любви, ненависти и доверии между Вольдемортом, Дамблдором и Снейпом.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: ненормативная лексика, нестандартная трактовка образов.

БЛАГОДАРНОСТЬ: Галине, Снарк, Мильве, Завулон, Jenny и moody flooder за помощь и поддержку.

ПРИМЕЧАНИЕ: написано на SSBF для Juxian Tang.


ОТКАЗ: права — правообладателям!




Ты спишь. Отвернувшись к стене и чуть прикрыв одеялом ноги, спрятав руки под голову и шумно сопя. На твоей талии проступают царапины — я слишком сильно сжал тебя в какой-то момент. А волоски на шее еще влажные от пота.

Я поднимаюсь и бреду в ванную. Чувствительность постепенно возвращается к онемевшему, словно от новокаина, члену. Неприятное и довольно болезненное покалывание — и я в который раз думаю, что возбуждающие зелья в таких количествах до добра не доведут. Горячая вода освежает, и я кажусь себе немного более живым, чем четверть часа назад.

Склоняюсь над изголовьем кровати, собираю свою одежду, уже было решив, что можно уйти, — но в этот момент ты что-то бормочешь во сне и протягиваешь ко мне руку. Значит, придется остаться.

Я лежу с открытыми глазами на самом краю кровати. За окном временами мелькают пятна света, и тени пробегают по потолку.

Ты поеживаешься во сне, подтягиваешь одеяло повыше, похожий на капризного ребенка. Но у тебя тело взрослого, уже немолодого мужчины и рассудок… нет, в этом я не уверен, ты так часто ведешь себя по-мальчишески, что назвать твой ум зрелым просто не поворачивается язык.



Когда я только пришел к тебе, самые смелые перешептывались по углам, но мне никак не удавалось услышать эти разговоры. Я смотрел на тебя, а в твоем присутствии они мгновенно смолкали, не требовалось даже твоего взгляда или жеста. Наверное, поэтому я не понимал смеси облегчения и досады на лице Люциуса, которого ты прежде часто звал к себе вечерами. Он взглянул на меня с какой-то жалостью, словно то, что ты пригласил меня этим вечером, было плохо.

— Ты что-то хотел сказать? — спросил я у Малфоя.

— Н-нет, нет, ничего, — Люциус замешкался и опустил глаза, будто чего-то стыдился.

Я пожал плечами, кивнул ему и пошел за тобой.

Интересно, ты помнишь тот вечер? Ты был весел и игрив, чего с трудом можно было ожидать от такого человека, как ты. Много говорил, пересыпая речи о политике призывами к свободе от предрассудков и шутками на грани пристойности. Подливал мне вино и уверял, что возлагаешь большие надежды на мой талант.

Часа через полтора разговор о политике иссяк, а шутки стали совсем откровенными, и ты произносил их с придыханием, пристально глядя на меня.

Это было здорово. На этом поле я был игроком не слабее тебя, и у меня всегда находился ответ на твои слова, а ты порой даже удивлялся моей сообразительности. И хвалил, гладя по руке.

Несомненно, я бы понял, чего ты хочешь, гораздо раньше, если бы не вино. Хотя, быть может, именно оно и придало мне тогда столь запредельную самоуверенность.

— Северус, ты отличный парень, и ты мне нравишься. Ты ведь не против, если мы… — ты сделал неприличный жест и засмеялся.

— Да нет, — удивился я такой твоей стеснительности, — раздевайся.

Я допивал вино, одной рукой расстегивая ворот рубашки. Пальцы не очень хорошо слушались меня, и ты уже успел раздеться полностью, пока я наконец справился с запонками.

— У тебя любрикант есть? Или ты предпочитаешь заклинанием? — я поймал твой удивленный взгляд. — Да не волнуйся ты, я все понимаю, хочется иногда — все сделаем.

Мерлин, я тогда и вправду считал себя крутым любовником, переспав с парой однокурсников, закрутив короткую интрижку с одной равенкловкой и сочтя своим долгом сходить в бордель «набраться опыта».

Пожалуй, мне все же не стоило тогда столько пить. В девятнадцать лет голова кружится и от двух бокалов, что уж там говорить о почти полной бутылке!

— Ты как предпочитаешь, на спине или сзади? — я старался выглядеть знающим и заботливым. — Сзади? Ну становись, где твой любрикант?

Я не понял выражения твоего лица и продолжал поглаживать твою грудь, постепенно пригибая тебя к дивану. Наверное, ты просто онемел от такой наглости, но я был слишком увлечен тем, чтобы ничего не забыть из необходимой подготовки и произвести на тебя впечатление. Я слишком ценил твое мнение, считал твою благосклонность доказательством собственной незаурядности, был увлечен твоей харизмой. И очень не хотел разочаровать, раз уж ты решился предложить мне переспать.

И в какой-то момент ты сдался — согнулся, расставив ноги и оглядываясь, все ли я делаю правильно. Я все делал правильно, я очень старался. В конце концов, было делом чести доставить тебе удовольствие, не опозориться, кончив раньше времени или насмешив тебя слишком торопливыми движениями.



Потом ты вертел в руках палочку и о чем-то раздумывал, пока я рассказывал тебе, что ты в постели даже лучше, чем я предполагал. И в какой-то момент я понял! Ни душеспасительных бесед, ни глупых попыток «понимания» ? жесткость и сила. Куда там старику-Дамблдору до тебя!

До сих пор не знаю, прав ли ты был, так и не стерев мне память. Я дал тебе магическую клятву, что буду молчать, хотя не очень понимал, почему ты этого требуешь. Важно было одно: мы были вместе.

После той ночи при мне уже не стеснялись шептаться. Твои последователи чуть старше меня стремились как можно скорее «остепениться» — жениться, устроить свое положение в обществе и забыть о ночах, проведенных в твоих комнатах. «Это несерьезно», — повторяли они так часто, что могли убедить даже самих себя.

Месяц или два встреч, полное принятие в Организацию, Метка — я наконец уловил закономерность. На мне она почему-то сломалась — проходил месяц за месяцем, а ты не менял меня на следующего. Иногда я думал, что ты меня любишь, и это невероятно льстило моему самолюбию.

Я чувствовал твое доверие, близость, открытость, видел то, чего не видели остальные… Мне было девятнадцать, и я еще не вполне научился различать чувства людей. Я был готов платить тебе той же монетой — мне казалось, что нет ничего более замечательного, чем столь искренние и открытые отношения, даже если в них нет ни любви, ни страсти.

Но я никогда не посмел бы воспользоваться твоим расположением на людях. Это казалось кощунством, если не больше. За дверью спальни ты был велик, прекрасен и неприступен.



В конце лета я решил разведать, насколько сложно организовать акцию в Хогсмиде. Я знал, что ты ненавидишь Дамблдора. Старик окончательно померк в моих глазах, не выдерживая никакого сравнения с тобой, и я предвкушал, как загорятся твои глаза, когда ты узнаешь, что можно затеять заварушку прямо у него под носом.

Обойдя деревню и прикинув наши возможности по нападению, я забрел в «Кабанью голову» пообедать. Попросил отдельный кабинет и свежие газеты и, зачитавшись, просто чудом заметил прошедшего мимо Дамблдора с какой-то истеричной девицей. Информация о дамблдоровских интрижках могла оказаться полезной.

Мои предположения подтвердились — Дамблдор, ведя девицу, поднялся наверх, к спальным комнатам, и скрылся в одной из них. Стараясь вести себя как можно тише, я прислушался к разговору за дверью.

Когда бармен, наткнувшись на меня в коридоре, устроил скандал, я слышал уже достаточно. Это было поважнее и интрижек, и акции. Я летел к тебе со всех ног, испуганный, взволнованный и гордый добытыми сведениями. Взахлеб рассказывал тебе о разговоре Дамблдора с девицей, о ее странном поведении, старался дословно передать то, что слышал… Ты сухо поблагодарил и напомнил, что мы собирались встретиться вечером.



Тем вечером ты вывернул наизнанку мою память, пытаясь выяснить, не скрыл ли я чего-либо и не затеваю ли что-то против тебя. Я был выжат как лимон, когда твой тон стал из напряженного спокойным, а потом и игривым. Ты потянулся ко мне и…

— Нет, — сказал я. — У меня сегодня на тебя не встанет.

Встал и ушел — слишком растерянный, чтобы понимать, как теперь себя вести.



Ты продержался неделю. А потом вызвал меня — накрытый стол, вино, словно ничего не произошло. Тебе просто не хватало ебли, а я был подходящим ее инструментом.

— Раздевайся и подставляй зад, — бросил я, краем сознания испугавшись собственных слов.

Ты послушался. Ты не был готов. Только начал возбуждаться, и я психанул, думая о том, что предстоит сперва еще поставить тебе член. Ты стоял на четвереньках, ожидая моих действий, а я сжал твою мошонку слишком резко — тебе должно было быть больно. Ты зашипел, но так и остался стоять с расставленными ногами.

— Что, Томми, больше некому выебать твою престарелую задницу? — я насадил тебя на член, не дожидаясь твоего согласия.

Как там должны вести себя настоящие жиголо? Строить клиента по струнке? Ну, если ты не считаешь меня за что-то большее…

Ты извивался подо мной, раскрываясь пошире. Ты вел себя как уличная девка под клиентом. Как мальчик на заказ. В тебе больше не было ни политика, ни стратега, ни руководителя. Состарившийся, застывший в своем статусе мальчик возраста «заплати-чтоб-тебя-отымели».



Через два дня я пришел в Хогвартс. Северус-большой-член меня не устраивал.

Я не знал что делать, но, во всяком случае, не был намерен позволять тебе еще хоть раз рыться в моих мыслях. Я знал не так уж много окклюментов в Британии. Говорили, что Альбус Дамблдор — лучший из них.



Было тревожно. Любая, даже самая поверхностная легалименция, без которой не обойдется никакое обучение блокировке, дала бы Дамблдору более чем достаточные основания отправить меня в Азкабан. Набрав побольше воздуха, я показал ему Метку и попросил поклясться, что он ничего не скажет аврорату.

Он отказался, сославшись, что считает подобные клятвы глупостью. И предложил мне свое слово.

Ты безбожно проигрывал сравнение с Альбусом, Томми.



Я торопил Дамблдора, не желая больше быть беззащитным перед тобой. Не считая его уроки достаточными, старался заниматься сам, повторяя сотни раз все, что только можно было отрабатывать в одиночку.

И я трахал тебя трижды в неделю, уже не стараясь сделать это похожим на какие-то отношения. Чертов день и проклятое пророчество! Между нами уже не было ничего: подставленный зад — грубый трах. Вот и все.

По утрам ты никогда не вспоминал то, что было вечером. По утрам ты пытался вернуться к обычной роли, но и пары резко брошенных слов хватало, чтобы ты как мальчишка слушался или затевал по-детски отчаянный и совершенно безнадежный спор.

Я был твоей правой рукой не в силу ума или знаний, не благодаря нашей связи. Просто ты хотел всегда держать меня при себе, потому что уже не мог без меня и потому что панически меня боялся. Я знал и видел тебя таким, каким нельзя было знать и видеть никому. И это заставляло тебя и сжиматься от ужаса, и отчаянно цепляться за меня.

Устав от маскировок, я подкинул тебе мысль о шпионаже за Дамблдором, и вскоре ходил к нему уже в открытую и под благовидным предлогом.

А ты ревновал. Расспрашивал о личной жизни Альбуса — все пытался найти подтверждение того, что тот ведет аналогичную жизнь. Радовался, что Дамблдор не уведет меня, и приходил в бешенство, что в дамблдоровском шкафу нет подобного скелета. Все чаще называл себя поборником свободы — и не мог понять, как обходится без этой свободы Дамблдор.

Это удивительно, но Альбус не вел двойной жизни. Каким-то непостижимым образом он ухитрялся совместить силу Величайшего из ныне живущих и глупое ребячество по части конфет или рождественских подарков. Ему было позволено шутить в официальных речах и серьезно подходить к розыгрышам. Он не боролся за свободу, потому что уже где-то сумел ее раздобыть.

Что бы кто ни говорил, а ты просто завидовал ему. И именно потому так ненавидел.



Впрочем, это была не единственная причина. В приливе теперь случающейся с тобой откровенности ты рассказывал мне о своей влюбленности сорокалетней давности. О ревности ко всем, кто приближался к твоему профессору трансфигурации, о том, как тебе почти удалось избавиться от одного из «соперников»… Ты верил в свои рассказы и действительно считал Хагрида причиной не сложившихся отношений с Дамблдором по крайней мере наполовину.

Ты ненавидел Диппета за его отказ взять тебя на работу. Подозревал, что его настроил против тебя Дамблдор. И даже проклял не доставшуюся тебе должность — столь близкое к предмету твоего увлечения место.

Кажется, тебе просто не приходило в голову, что Диппет мог руководствоваться соображениями профпригодности, а Дамблдор, никогда прежде не проявлявший интереса к мальчикам, к ста годам уже перестал интересоваться и девочками.



Когда ты рассказывал мне нечто подобное, я вспоминал уроки Альбуса и старался отстраниться от собственных чувств. Иначе бы я просто не выдержал поднимавшейся волны отвращения. Ты был мелок и глуп, и ты не стал ни умнее, ни значительнее с тех пор.

Я шпионил для вас обоих. Ты наспех выслушивал меня и торопился залезть в мои воспоминания, чтобы найти там тщательно приготовленные для тебя обманки. Альбус разливал по чашкам травяной чай на меду и пристально смотрел на меня, стараясь запомнить сказанное мной в точности. За встречу он не раз напоминал мне, что чай стынет, но сам забывал сделать хоть глоток. Я не знаю, мог ли он пробить или обойти мою блокировку — он просто никогда не пытался это сделать.



Я не представляю, почему он верил мне. Почему именно мне предложил работу — наверняка у него были и другие претенденты на это место. Почему так отчаянно защищал меня в суде. Он говорил о моем членстве в Организации и о шпионаже в пользу Ордена, и я понял, почему он не дал мне клятвы тогда. Сейчас она не позволила бы связать и двух слов в мою защиту.

Мне оставалось только верить ему так же, как он раньше верил мне.



Твое исчезновение освободило меня, и я теперь мог рассказать Альбусу об истинной природе связывающих нас с тобой отношений. Он слушал и качал головой, а потом просто сказал, что не верит, будто ты умер. Что ты еще вернешься. Мы ждали твоего возвращения вместе, и это было проще: по крайней мере, так мне не казалось, что я схожу с ума и брежу.



— Северус, я не могу просить тебя, — сказал Альбус, и об этом действительно нельзя было просить. — Но если ты можешь…

В том, что я вернулся к тебе, не было ни преданности Альбусу, ни геройства, ни высоких, ни корыстных соображений. Только желание сохранить ставшую такой привычной близость: чашка чая, темнота за окном и разговоры, в которых не было нужды врать.

Ничего больше, как бы ты ни ревновал и что бы себе ни придумывал.

Ты вернулся постаревшим и подурневшим. Искаженные черты лица, кожа, приобретшая нездоровый оттенок, безволосый череп и болезненно просвечивающие через бесцветную радужку сосуды.

Никогда и никому из твоих соратников я не смогу рассказать, почему ты в действительности поверил в мою преданность. Ты задавал вопросы и бросал обвинения, временами держал меня с цепкостью голодного паука, наконец-то поймавшего муху. А временами срывался на истеричный крик, швырял заклинаниями, и твой голос звучал слишком высоко, звеня фальцетом.

— Давай, подставляй зад, Томми, и будь паинькой, — велел я на каком-то из витков разговора, совсем не уверенный, что это подействует.

Зато я знал наверняка, что не подействует ничто иное.

Похоже, ты слишком боялся искать кого-то на мое место, боялся раскрыть свой маленький секрет, боялся, что кто-то другой не сможет держаться с тобой достаточно уверенно. Похоже, ты уже не мог обходиться без меня.

Мне до сих пор интересно: а что ты сказал Белле о причинах доверия мне?



В тридцать пять мало у кого встает на все, что шевелится. И уж тем более — на «мальчика» твоей внешности. Возбуждающие зелья несложны, но… Иногда я боюсь, что когда все кончится, я уже не смогу обходиться без них ни с кем. А иногда мне кажется, что это не кончится никогда. Я мысленно прикидываю составы, которые могли бы поддержать потенцию на удовлетворительном уровне, и мне становится жаль тебя. Ты прикладываешь столько усилий, чтобы скрыть часть себя, часть своей жизни. Как я — чтобы играть свою роль. Мы привязаны друг к другу столь же сильно, как и ненавидим, и боимся друг друга.

Я стараюсь не загадывать на будущее. Короткий прямой отрезок: оставшиеся хоркруксы и твой бой с Поттером. У меня нет сил думать, что будет дальше.

Что-то слабое и едва заметное шевелится на дне души, и я всеми силами оберегаю этот ее кусочек: он умеет надеяться.

Верно, я один знаю, что смерть Дамблдора не принесла тебе облегчения, что «празднование победы», снисходительная благодарность мне — всего лишь еще одна сцена, разыгранная для публики. По ночам, как сейчас, на твоем лице выступает испарина, ты мечешься и просыпаешься, с трудом понимая, где находишься. Тебя преследует страх, что Дамблдор сыграл очередную невозможную шутку — подшутил над смертью и вот-вот вернется к тебе.

Думаю, ты отдал бы последние хоркруксы за то, чтобы узнать, как ему это удается. Вовсе не потому, что хотел бы помешать ему.

Мне все чаще кажется, что мы надеемся на это вместе.



The end



Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni