Переплетение

АВТОР: Nyctalus

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Рон, Гермиона
РЕЙТИНГ: G
КАТЕГОРИЯ: het
ЖАНР: general

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: «И если станет преодолевать кто-либо одного, то двое устоят против него: и нитка, втрое скрученная, нескоро порвется». Еккл. 4, 12.

ПРИМЕЧАНИЕ: фик написан на ГП-фикатон 2006 для Lorelei Lee.


ОТКАЗ: права — правообладателям!




— Холодно…

— Сейчас, подожди, я что-нибудь найду. Потерпи чуть-чуть, хорошо?

Рон опрометью бросается к дому. У него у самого еще кружится голова, но в остальном все уже нормально, все прошло. Почему Гермионе до сих пор холодно? Может это из-за…

Какое-то тряпье, рубашки, старые мантии — ничего подходящего. Куда, как назло, подевались бесконечные мамины свитера?

— Потерпи, Гермиона, я сейчас, сейчас что-нибудь найду…

— Холодно…

Ага, вот это подойдет, это шерсть, она теплая.

— Гермиона, вот, я нашел, иди сюда. Так лучше?

Мерлин, отчего ее так трясет? Ей нужно в больницу… Ей можно аппарировать?

— Гермиона, давай, держись за меня, тебе надо в госпиталь.

Она совсем бледная, губы и ногти посинели, словно на улице зима. Это в августе-то! Она… Рон боится. И за нее, и за… глупости, сейчас надо просто отвести Гермиону к колдомедикам.



— Вы должны понимать, мистер Уизли, мисс Грейнджер перенесла массовое нападение дементоров…

— Я там был, можете мне не объяснять!

— Да, конечно, но ее организм… она ведь магглорожденная, так?

— Причем тут это?

— Ее организм больше подвержен влиянию дементоров, нам известны такие случаи… Хорошо, что вы доставили ее к нам. Мистер Уизли, я должен задать вам один вопрос: вы осведомлены о состоянии мисс Грейнджер? Нам нужно знать, кто отец ребенка, и…

— Это мой ребенок! С ним… что вы хотите сказать, доктор Брук?

— Очень хорошо, что вы здесь. Нам придется спровоцировать выкидыш, мистер Уизли, иначе я не ручаюсь за жизнь мисс Грейнджер. Я должен был сообщить вам об этом.



— Рон!

— Не тряси меня, Гарри. Я тебя и так слышу.

— Рон, ну… послушай, вы еще нарожаете не меньше, чем твои родители! Послушай, главное — чтобы Гермиона поправилась…

Рон сжимает пальцы, и ногти впиваются в ладони.

— Ты не понимаешь, Гарри. Это наш ребенок, Гермиона его хотела, и я, и… Я не знаю точно, она говорила, что у нее какие-то проблемы, какой-то конфликт, я не понял. Но она сказала, что у нас может больше не быть детей — кроме этого.

— Рон…

— А этот… этот Брук даже слушать не стал ничего!

Рон ударяет кулаком о колено. К вечеру наверняка проступит синяк, но сейчас он даже не чувствует удара.

— Я же говорил, а он… Гарри, может, он тебя послушает? Они тут все на тебя так смотрят…

— Рон, я… слушай, я попробую, но ты же знаешь — я в этом ничего не понимаю, если бы Гермиона могла сама им объяснить…

Гарри замолкает. Рон сидит, ухватившись за сиденье стула, и бездумно раскачивается из стороны в сторону. Гарри не хотел бы оказаться на месте врача, если Рон таки решит пустить кулаки в ход.



— Мистер Поттер, объясните вашему другу: это совершенно необходимо!

— Я сказал, что не буду ничего у нее забирать. Ей было холодно — я укрыл ее этой тряпкой.

— Эта, как вы выражаетесь, «тряпка» не позволяет нам проводить никакие манипуляции! Не знаю, что это за магия, но ее в этой ткани больше, чем ниток. Вы хоть понимаете, насколько это опасно?!

— Рон, слушай…

— Я сказал — нет. По крайней мере, теперь ей тепло. И я не буду ничего у нее забирать. Все, точка.

Рон сжимает челюсти и снова хватается за стул. Гарри молча кивает и, стараясь быть хоть немного вежливым, решительно выпроваживает колдомедика за дверь.

— Ты уверен, Рон?

— Ты просто не видел ее, когда ей было холодно.

Рон закусывает губу, но это не помогает, и слезы все равно текут. Лицо у него кривится, Рон по-девчачьи шмыгает носом и размазывает слезы кулаком.

Дверь снова приоткрывается.

— Я снимаю с себя всякую ответственность. Пусть меня перевернет и поднимет, если ваша… э-э… если мисс Грейнджер доживет до утра!

Доктор Брук зло захлопывает дверь, и через минуту перепуганная медсестра, вжимаясь в стену, вталкивает в комнату каталку.

Гермиона лежит поверх больничного одеяла, вцепившись в ветхую шерстяную ткань, которой Рон укрыл ее еще дома. Кажется, она дышит почти нормально. И лицо у нее хоть и белое, но уже без синевы.

Рон не знает, хорошо это или плохо, он вообще ничего не знает про болезни и про медицину. Поначалу он хотел взять Гермиону за руку, но она так и не выпустила из рук складки ткани, и теперь Рон просто рассеянно гладит Гермиону по волосам. И ждет.



— Гарри, слушай, помнишь, у тебя был тот учебник?

— Рон, ты чего?

Гарри сонно трет глаза.

— Прости, ты заснул? Я говорю, помнишь учебник Снейпа?

— Рон, я же просил!

— Нет, ты не понял, Гарри. Там было заклинание, помнишь? Летикорпус, что ли — или как-то так.

— Левикорпус, Рон.

— Ну левикорпус, шут с ним. Можешь меня научить?

— Среди ночи? Рон, ты сошел с ума? Четвертый час!

— Гарри, мне надо к утру.

Рон хмыкает, а потом не выдерживает, потому что в носу у него щиплет, а расплакаться второй раз за день — это ведь уже слишком. И он просто поворачивает Гарри лицом к каталке.

Ночник отбрасывает теплый красноватый свет, и лицо Гермионы кажется розовым. «Только кажется», — думает Гарри и не знает, как сказать об этом Рону. Но Гермиона поворачивается, плотнее закутываясь в свое покрывало, и лицо у нее действительно нормального цвета. И совсем не похоже, что ее знобит или еще что-то не так.

— Этот Брук, он же сам предложил, так?

Гарри усмехается и тянется за палочкой. Вообще-то, он обещал себе забыть все, что прочитал в той чертовой книжке, но ради такого случая…

— Смотри, Рон. Главное — запомни правильно: левикорпус… повторяй за мной, готов?..

* * *

Лунный календарь никогда не держался у нее в голове, даже сейчас она никак не может вспомнить ни цифры. Когда это закончится? Луна должна зайти — когда это будет? Ну хоть восход и заход стоило бы запомнить…

У Тонкс затекла рука. Она старается думать о лунном календаре, о своей плохой памяти, о неудобной шершавой стене, о которую облокотилась, — о чем угодно. Просто ей сейчас нельзя бояться, совсем нельзя. Бояться она будет потом. И еще нельзя вспоминать, что Тонкс удивительно неуклюжа: сейчас ей надо быть ловкой и точной в движениях, потому что…

— Рр-р-ррр…

Тонкс прищуривается, словно стала близорукой.

— Сидеть. Сидеть на месте, я сказала. Иначе…

Тонкс угрожающе поднимает палочку.

Сколько она уже сидит вот так? Час, два? Пальцы немеют, руку ломит у локтя, палочка влажная и скользкая во вспотевшей ладони.

— Рр-р-ррр…

— Я сказала — сидеть, понял? Сидеть.

Она старается не отрывать взгляда от волка, поворачиваясь удобнее и распрямляя уставшую от долгого сидения спину. К утру ноги непременно отекут, надо будет поискать что-то из зелий от отеков. И решить, пить ли утром тонизирующее или просто завалиться спать на весь день…

Вот так, правильно. Надо попробовать еще вспомнить чары, которыми можно освежить зачерствевший пирог. И придумать новый рецепт чая с травами — только не бояться и не вспоминать о том, что может просто-напросто промахнуться в самый неудачный момент.

И — да, сколько же луна на небе в полнолуние? И что раньше — начнет светать или зайдет луна?

Волк у противоположной стены щерится, и Тонкс поудобнее перехватывает палочку.

Если бы как-то опереться рукой на колено… или подставить вторую руку? Чтобы все время держать его на прицеле. Что еще можно сделать? Заслониться на случай подушкой? Неудобно. Надо на следующий раз придумать что-то получше…

Нет, про следующий раз тоже нельзя думать — от этого холодеет спина, словно стена за ней вдруг стала ледяной, и хочется плакать. И убежать куда глаза глядят.

— Нет, я не буду сейчас бояться.

Тонкс говорит это вслух, и волк приподнимает уши.

— Не буду.

Тонкс устраивается поудобнее. Сколько там осталось этой чертовой ночи?!

И как они утром посмотрят друг другу в глаза… Нет, об этом тоже лучше подумать потом. Завтра, когда Тонкс выспится. Пожалуй, она уже решила: тонизирующее пить не будет, а просто завалится спать. Теперь про пирог — что там было у мамы из освежающих выпечку чар?..



Небо светлеет, но бледный диск луны все еще на месте. В сером утреннем свете волка почти не видно — он сливается с камнем стен, только глаза горят желтым, да мелькают временами клыки меж напряженных губ.

— Я знаю, ты не нарочно.

Тонкс говорит это волку, надеясь, что он все же понимает хоть что-то. И потом: утром будет проще сказать Рему все то же самое еще раз, но уже глядя в нормальное человеческое лицо.

Ну вот, про разговор с утра не думать все же не получается, но это все равно лучше, чем бояться, верно?

— Все в порядке, скоро она уйдет.

Тонкс осторожно кивает в сторону блекнущей луны.

Сейчас-то все в порядке, верно. Не то что вечером, когда Рем превратился и… Она ведь сама давала ему зелье, и уж на что-что, а на это ее памяти хватает с избытком — Рем не пропустил ни одного приема. Просто что-то случилось с зельем… с зельем?

Да нет, Рем говорил, что у него и раньше были эти проблемы, только не так явно. Он слишком долго принимал зелье, и оно перестало действовать. Это не в зелье дело, а в самом Реме, вот так.

— Р-рр… уу-у…

Рычание становится жалобным и переходит в скулеж. Тонкс бросает взгляд за окно — луна наконец скрылась из виду, и началась обратная трансформация.

Еще немного времени — теперь можно признаться себе, что опустить палочку просто страшно.

А еще она отсидела ногу, и теперь почти не чувствует ее. И рука затекла. И болит спина. И хочется плакать, и Тонкс непременно расплакалась бы, но сейчас пока не до того. Она наскоро плещет в лицо холодной водой, ставит на огонь чайник и возвращается в спальню.

Смотреть на трансформацию она тоже боится, если уж совсем честно. Хотя, наверное, не так и сильно — после нынешней ночи.

Но Рем уже превратился, и теперь все будет хорошо.

Он бледен, волосы влажными прядями облепили лицо, и он обнял себя руками, словно замерз.

— Рем? Тебе холодно?

Она хотела сказать «доброе утро», но просто забыла. Да и какое оно, к черту, доброе?

— Давай, укройся вот этим, я принесу тебе чаю.

Желто-красные клетки на выцветшем от времени синем фоне (и где Рем взял это старье?) плывут перед глазами и кажутся чуть ли не кругами. Она устала, просто устала за ночь. Нет, не просто — до чертиков устала.

Рем прячет глаза. Тонкс и без слов знает, что он сейчас думает: про то, что им не стоит быть вместе, что он опасен, что он не может себе позволить и позволить ей… Как будто она наизусть не знает всю эту чушь.

Разве есть разница, что раньше это все говорилось в куда менее серьезных случаях? Да никакой.

И что тут ответишь? Он ведь тоже наизусть знает все ее шутки и отговорки.



Когда Тонкс входит в комнату с чашкой горячего чая в руках, Ремус вздрагивает: сейчас Тонкс выглядит почти точной копией Сириуса, только в лице ни кровинки, в углах губ усталые складки, а под глазами синеватые круги. «У нее нет сил на метаморфомагию», — догадывается Ремус, и ему хочется провалиться сквозь землю от стыда. Он машинально подтягивает к подбородку плед и бормочет извинения.

— Ты же понимаешь, уже ничего не будет как раньше, я опасен, действительно опасен. Зелье не действует, я становлюсь практически диким волком…

Тонкс несколькими шагами пересекает комнату, наклоняется, чтобы отдать Рему чай, но чашка летит у нее из рук, осколки прыгают по полу, а темное влажное пятно ползет по желто-красным клеткам.

Рем отдергивает руку под пледом, чтобы не обжечься, а Тонкс виновато улыбается, как всегда, когда что-то разбивает.

— Я бью все вокруг, ты превращаешься в волка — кажется, мы начинали именно с этого? Тогда все на месте.

Тонкс улыбается уже почти весело, а Ремус вконец теряется и понятия не имеет, что ей на это возразить.

Он собирает осколки в ладонь и, если уж совсем честно, не хочет ничего возражать.

* * *

Здесь промозглый воздух и постоянное ощущение сырости. Стены обступают и давят — Минерва никак не может понять, как раньше этот кабинет казался ей просторным. И теплым.

Она не решается отдернуть шторы, не решается велеть эльфам разжечь камин, не решается сдвинуть здесь хотя бы стул — а мебель стоит на редкость неудобно. Но Минерва не трогает ничего.

Она просто приходит, садится на край дивана и пытается почувствовать в директорском кабинете хоть что-то из прежних чувств.

Но сырость пробирает даже в октябре, и непонятно откуда взялись сквозняки, и тянет из-под двери. И ей всегда холодно, даже если она надевает шерстяное платье и мантию из толстого сукна.

Ей часто кажется, что за окном идет дождь. Даже в солнечную погоду здесь пасмурно. Да, конечно, стоило бы раздвинуть шторы, но… А еще стук о стекло напоминает ей птицу, но Фоукс не возвращается, и голубей, которых любил подкармливать бисквитными крошками Альбус, она давно не видела.

Пасмурно и тесно, все яркое куда-то подевалось из кабинета, только пестрый плед на спинке дивана режет глаз. Минерва прячет в него озябшие пальцы и теребит кисти. Еще одна причуда Альбуса или просто случайная вещь?

Здесь слишком тихо. Минерва накидывает плед на плечи и нарочно стучит кистями по дивану, старается шуршать складками ткани, чтобы было не так одиноко.

— Зажги камин, Минни.

Альбус улыбнулся бы на этих словах, и стало бы тепло — скорее даже от этой его улыбки, чем от пламени камина. И шторы прятали бы непогоду, а не солнце, а плед мягко обнимал бы Минерву за плечи.

Она закрывает глаза, представляя уже невозможное, и ей и в самом деле становится чуть лучше. Она все еще теребит кисти пледа, и те бьются о подлокотник, словно Альбус барабанит по нему пальцами. И когда сквозняк трогает штору, та шуршит, словно шепчет.

— Ты ведь не против?

Минерва садится на пол у камина, и ее заклинание согревает камень.

Огонь робко, словно не решаясь, касается поленьев, и воздух дрожит над ними.

Минерве кажется, что портрет Альбуса качает головой — должно быть, это просто дрожит воздух, но сейчас она не хочет думать об этом.

Штора шепчет, ее деревянные кольца постукивают друг о друга, когда Минерва все же открывает окно. За окном накрапывает слепой дождь, и голуби купаются в пыли.

— Конечно не против, Минни.

Это только шуршит ткань, но Минерва благодарно кивает портрету и сдвигает директорское кресло, чтобы было удобнее сидеть за столом.

* * *

Седина слишком заметна в черных волосах, пламя свечей высвечивает серебристые пряди в прическе Ровены. Она все еще старается держать спину прямо, но сутулость уже тяжело легла на плечи. Только пальцы все такие же быстрые и ловкие, что бы Ровена ни делала — колдовала ли, пряла ли удивительно тонкую пряжу, вышивала ли золотыми и серебряными нитями, жемчугом и бисером. Так и не скажешь, что видеть она стала хуже, разве что склоняется ниже над пяльцами, а вот нитку в иглу всегда вдевает легко — заклинание она для этого придумала, что ли?

— Ровена? Ты занята?

Она часто улыбается вот так — смущенно и радостно одновременно, и Годрик готов по сто раз на день входить в ее комнату или окликать Ровену на улице, чтобы увидеть эту улыбку.

— Да так… Ты что-то хотел?

Хотел? Да ничего он не хотел кроме обычных пустяков — поговорить, да напомнить, что вчера привезли молодое красное вино с континента, да посетовать, что Салазар стал совсем невыносим… Так сразу и не скажешь, чего хотел.

— Станок? Ровена, разве у нас нет эльфов, что ты ткешь сама?

Иногда Ровена делает странные вещи, но Годрик никогда не спорит с ней — знает по опыту, она всегда докажет, что была права. Мерлин ведает, как ей это удается. Должно быть, это оттого, что Ровена читает много книг. Иногда Годрику кажется, что ее пальцы пахнут чернилами и киноварью, столько страниц она перелистала.

— Это особенная вещь, Рик.

Она всегда зовет его так — Рик. Поначалу было странно, а теперь Годрик даже удивился бы иному обращению.

— Особая?

— Да. Это наследство.

Годрик замирает и чуть не выпускает кувшин с вином из рук. Мнется и не знает, как себя вести.

Ровена смотрит совершенно спокойно, потому он начинает тревожиться за нее. Ее всегда так печалило…

— Все в порядке, Рик. Просто я устала горевать об этом. Я оставлю это кому-нибудь… у тебя ведь целый факультет школяров — вот кому-нибудь и оставлю.

Когда-то давно он тоже переживал, а потом словно стерлось и не забылось, а стало второстепенным и далеким. У Салазара сыновья, у Хельги уже и внуки, а Ровена не может иметь детей. Не в характере Годрика было бы найти себе кого-то на стороне и обманывать жену.

— Салазар наверняка оставит сыновьям своих монстров, знаешь…

Годрик перебивает ее.

— Почему не твоим школярам?

— Мои сами себе что-нибудь придумают, Рик. А твои за подвигами и жить не успевают.

Красные, желтые и синие нити сплетаются в узор. Уток снует от края рамки к краю, а Ровена то и дело поправляет что-то палочкой, отчего Годрику так и не удается понять, больше ткет она или колдует.

— И что это будет?

Ему и в самом деле интересно: вещь выглядит невзрачной, но у Ровены не бывает простых и невзрачных вещей, это он понял еще давно.

Она весело смеется, яркая желтая полоса пересекает полотно.

— Просто плед, Рик. Думаю, я еще наложу согревающие чары и…

Она лукавит, это Годрик знает наверняка. Быть того не может, чтобы дело ограничилось только согревающими чарами.

Если бы было можно, он бы хотел узнать, кому достанется этот плед через несколько веков.



The end



Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni