По другую сторону вечности

АВТОР: Friyana
БЕТА: Hvost

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Гарри, Драко
РЕЙТИНГ: R
КАТЕГОРИЯ: slash
ЖАНР: drama, angst

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: путь к себе не выглядит бесконечным, но, приближаясь к цели, всегда понимаешь, что он - длиной в вечность. WIP

Сиквел к фику "По другую сторону надежды".

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: Гет, слэш-гет, фемслэш, сцены, содержащие жестокость, насилие.





Глава 17

Точка излома

Гарри выдохнул и прижался щекой к подушке, заставив Малфоя на долю секунды испытать мучительный приступ дежа вю. Плавящийся от жара, задыхающийся Поттер, раскинувшийся на смятых простынях в их спальне в поместье Блэков, едва успевший осознать, что стихия только что едва не опалила его, но уже возбужденно генерирующий новые самоубийственные идеи… Есть вещи, которые в нем никогда не изменятся. Даже если теперь Поттера называют «мистер Гарри», а Министр Магии приходит в его замок предлагать сотрудничество и запротоколированную благодарность.

Пальцы Драко невесомо коснулись горячей щеки.

- Так неправильно… - прошептал Гарри. – Почему ты… не? Ты тоже… должен был…

Малфой прикусил губу, разглядывая его профиль. Должен был. И Панси – тоже должна была.

Но не почувствовала ничего – тоже. Вот как это называется?

- Тебе нужно поспать, - сказал Драко, отводя со лба Гарри спутанные влажные волосы. – Утром все вместе подумаем, успеем еще…

Поттер вздохнул и перевел взгляд потемневших, лихорадочно блестевших глаз на его бледное лицо.

- Так… странно… Кингсли говорил – эмоциональная нестабильность… там ведь она самая и есть. Может, поэтому? Только я и Луна…

- Может, и поэтому… - Малфой наклонился и на мгновение прижался губами к пылающему лбу. – Сейчас это ничего не меняет. Гарри, ты бы лучше пока…

- Чертовы излучатели… - простонал Поттер, находя на ощупь его ладонь и сжимая ее в кулаке. – Чертов Кристиан. Драко, мы упускаем что-то. Они не могут влиять… на часть полей, чтобы… только низшие кланы…

А, может, как раз наоборот – только так и могут, мрачно подумал Драко. Низшие кланы – Огня и Воды – живут на самой тонкой и одновременно самой простой энергетике. Самой близкой к физиологии… в том числе и человеческой, кстати… Ощущения, чувства, эмоции – то, что всегда страдает в первую очередь, если поражено физическое тело. Событийные, а за ними и ментальные потоки искривляются, если разрушение начинается «сверху» – с ошибок, с неверно выбранного пути… с этических несостыковок…

Темный взгляд нехорошо полыхнул – Гарри взвился и попытался подняться. Драко предупреждающе положил руку ему на грудь.

- Что-что? – упираясь, спросил Поттер. – Повтори!..

Малфой открыл было рот – и тут же медленно закрыл. Гарри, вцепившись в его ладонь, пожирал его взглядом.

- Низшие кланы чувствуют те энергии, которые первыми страдают при физическом поражении… - ощущая себя идиотом, проговорил Драко вслух.

- Это я знаю… - качнул головой Гарри. – Сам подумай… помнишь – невозможно убить того, кто достоин смерти?

Драко молча кивнул.

- Ну, ты же только что сам все сказал!.. – задыхающийся Поттер выглядел бы куда лучше спящим, чем брыкающимся и цепляющимся за очередную идею. – Ты поэтому не почувствовал! Ничего! И Панси – тоже…

- Поражение до этих уровней еще не дошло? – уточнил Малфой.

Гарри нетерпеливо поморщился.

- Да, скорее всего… просто… Драко, почему выживает маг, который… не ошибся, по жизни, а просто… попал в зону поражения? Почему Доминик выжил?.. и я… тоже?

Я идиот, остолбенело подумал Драко. Я конченый идиот. И аналитики в этом замке – идиоты тем более, если до подобных вещей додумывается Поттер, всего лишь получивший в очередной раз по своей неугомонной башке.

Еще немного – и я поверю, что все открытия делаются только влипшими в заваруху огненными магами… а не прописавшимися среди книжек земными.

Он обернулся, набирая в грудь воздуха.

- Не дергай ее, пусть… - пальцы Гарри еще сильнее впились в его ладонь. – Разрушение не пройдет… по всем уровням… если они выстроены без разрывов. Дом же все показал!.. Драко, любой из наших учеников… выжил бы! Там! А другие умирали – поэтому же!..

Слава Мерлину, что сейчас слабость едва позволяла Поттеру держать голову над подушкой. Будь он здоров, страшно даже подумать, что за ночку мозгового штурма он бы им всем тут устроил.

Рука Драко скользнула выше и улеглась на разгоряченную шею.

- А если выстроить все, то и физического поражения… тоже не будет… - медленно произнес Гарри, глядя на него. – Мы… получается… мы все правильно делали…

- Доминик говорил, что поссорился с Тони перед отъездом, - вспомнил Драко. – И что почувствовал там – если бы решил уйти от него совсем, то его бы накрыло, как и других. Только то и держало, что…

- …Правильный выбор, - помог ему Гарри. – Поэтому разрушение не поднималось выше. До сути… мага.

- И поэтому, когда он ходил с Гермионой, только головная боль – и все…

Они уставились друг на друга.

- Цельное ментальное поле сдерживает пораженный эмоциональный фон? – предположил Драко. – Или – цельное…

Гарри выдохнул и запрокинул голову.

- Скажи тогда уж… в данном случае – цельный земной… или воздушный маг… удержит любого огненного или водного… - он рухнул на подушки и хрипло рассмеялся. – Ты только что обосновал, почему всегда мог удержать меня… куда бы я ни падал…

- Я люблю тебя, Поттер, - философски протянул Драко. – А удержать тебя может и Луна, если вдруг так случится, что ты… что меня не окажется рядом.

Все еще улыбаясь, Гарри покосился в его сторону.

- Нет, - прошептал он. – Это – другое. Связь магов, какой бы она ни была… Драко, это не о том. Луне будет сложнее на три порядка, если мы с ней поедем… туда… вдвоем… Она удержит меня, а я ее, потому что… ну, она же – моя семья… Но это именно подпитка чувств, а не…

- Ты не прав, - улыбнулся Драко. – Вообще, это ты сейчас тут весь кодекс взаимодействия стихий разложил, если ты не заметил. Хоть его и составляли в темное средневековье, но эмпату действительно нужен логик, а импульсивному и взрывному магу – тот, кто чувствует варианты событий.

- Парами, Драко! – Гарри поднял руки и зарылся пальцами в волосы. – Туда нужно отправляться парами. Даже если ты или Панси… не чувствуете фона, не можете… на него влиять… вы можете удержать нас с Луной. Я даже не представляю, что будет, если запихать ее туда в одиночку…

Драко наклонился и навис сверху, уставившись в зеленые глаза.

- Сам же сейчас все сказал, - он почесал нос о запястье Поттера. – Это будет зависеть от того, насколько ее собственный ценностный уровень… хм, адекватен. Или – насколько он соответствует задаче. Луна бы, я думаю, справилась.

И ты тоже. Ты справишься с чем угодно, Гарри. Огненные маги – проклятье силой, которую успеть бы сдержать.

Тогда земные маги – проклятье сдержанностью, которую успеть бы раскачать хоть на что-то, пришла следом странная мысль.

Поттер потянулся и обхватил его лицо, притягивая ближе.

- Чем все это закончится, Драко? – шепнул он. – Еще утром я думал – мы не справимся, это невозможно, вообще. Панси же сказала – артефакт не создать…

- Только ты мог пойти и попробовать в качестве артефакта себя, - пошутил Малфой. – Да еще и попасть в точку при этом…

Гарри молчал, всматриваясь в него – вглубь, в самую суть – чертов горячий огненный маг в моей постели, прикрывая глаза, подумал Драко. Мерлин, а когда-то я думал, что, если переживу его разборки с Томом Риддлом, дальше ничего пугающего уже не случится.

- Чем все это закончится? – чуть слышно повторил Поттер. – Ты же знаешь.

Драко хмыкнул. Прикасаться щекой к щеке Гарри – это куда лучше, чем думать над его вопросами. Над тем, что и как можно ответить – и стоит ли. Даже не ему, самому себе бы ответить…

- Я слишком верю в тебя, Поттер, - хрипло выговорил он вслух. – Трудно разделить, где вера, а где знание.

- Мне страшно отпускать ребят… - помолчав, сказал Гарри. – Я могу только верить, что… мы действительно помогли им стать теми, кто – не умрет. Кто умеет жить. Но…

- …Ты хочешь не верить, а знать, - закончил за него Драко и покачал головой, утыкаясь ему в ключицу. – Никто не сможет удержать их. Они сами решат… кому из них стоит попробовать, а кому..

Поттер жалобно вздохнул и перевернулся на бок, заставив отстраниться. А ребята еще думают, что мы всегда уверены и запросто все решаем, подумал Драко, на секунду прижимаясь губами к его плечу. Наверное, когда я стану уверен в любых решениях, раз могу чувствовать, что принесет будущее, я и перестану его слышать. И начну путать видения с собственными иллюзиями.

- Ну, скрывать-то от них точно неправильно… - неразборчиво пробормотал Гарри. – Ты прав… сами выберут… Драко… а что, если…?

Вот именно, мрачно согласился Драко. Что, если. Что лично я буду делать, если любой из них не вернется.

Но и страховать до конца жизни… это даже не глупость, это самоуправство уже. Равно как и попытаться сейчас пойти и все сделать самим, потратив явно больше, чем одну ночь, на каждый населенный пункт, и это еще неизвестно, каким будет срок там, где излучатели работали дольше всего, если даже в Лондоне, где и близко не максимум, Поттера через два часа срубило в бред и горячку. Если даже ему потребовалось столько времени.

Кингсли никогда с нами не рассчитается, пришла следом угрюмая мысль.

Или мы с ним. За… Мерлин нас побери… шанс. Не для нас – для ребят. Узнать, чего они стоят на самом деле. А ведь они захотят, и именно этого – не просто «попробовать себя» из спортивного интереса, а действительно что-то сделать, пан или пропал, выживешь или нет… Умеешь ты любить мир настолько, чтобы вычистить последствия разрушительного для человеческой психики стихийного влияния, оттянув его на себя и переварив, или… Или.

Или подавишься, если переваривать по-прежнему – нечем.

Гарри глухо застонал и потянул его к себе, ближе. К разгоряченной коже, к нетерпеливым рукам – со стоном впился губами в шею, как только Драко, потеряв равновесие, рухнул рядом. Перекатился по кровати, накрывая собой, заставив выгнуться и торопливо выдохнуть. Никто не был способен метаться с такой скоростью между настроениями и состояниями, как Гарри. Никто не мог вышибать Малфоя из любого – в любое, как Поттер, стоило только ему захотеть этого.

Он еще спрашивает, справимся ли мы, ухмыльнулась в голове шальная мысль, когда Драко запрокинул голову, запуская руки в черные с проседью пряди.

* * *

Холод и оцепенение. И страх. Они вытеснили все, в одно мгновение, просто и без предупреждений обрушившись сверху. Просто накатив, как… цунами.

Сравнение впервые не показалось естественным. Теперь оно пугало до ухающей в пустоту почвы под ногами.

Вчера все было отлично – обычный вечер «в кругу», Брайан почти привык называть его именно так. «Круг» – и неважно, в каком порядке расселись по комнате, даже смотреть друг на друга давно уже стало необязательно, если каждый и так чувствует каждого. Медленно стекаясь в один переплетенный комок, говоря все о том же и ни о чем, они снова пытались попутно нащупать максимально допустимый предел слияния. Точку, за которой потеряются личности – и останется только «круг». Почему-то перед завтрашним отъездом, не сговариваясь, все еще раз вернулись к этой идее – вдруг хоть сегодня получится?

- Надави на него, - настаивал Дэниэл.

Лоуренс упорно качал головой. Никогда, мерцало его тепло. Так правильнее.

- Ты не выдержишь, если будешь терпеть до бесконечности, - замечала Энни.

Вы никогда не поймете. Ты слишком добрая, чтобы понять. Ты мягкая.

- Я не мягкий, - усмехнулся Брайан. – И я тебя понимаю.

Ларри всколыхнулся одной неспешной волной – ты не хочешь видеть, какой ты. Я с тобой таким даже не разговариваю.

Царапнуло – да. Но не более. Никто из нас толком не видит, какой он, упрямо подумал Брайан. Ты тоже не видишь, раз всегда винишь во всем Рэя, а не себя.

Он не так не видит, мягко отозвался Рик. Он хоть в нужную сторону смотрит. А ты загородил себе мир живых мертвым – и отпустить не решаешься.

Рик умел говорить загадками, маленькая сволочь, он ими большую часть времени и думал, как стало понятно уже «в кругу». Самое глупое – Рик и сам не умел их разгадывать, может, поэтому его завораживающую чушь слушали молча, а не отвечали в тон. Этот парень едва научился жить с тем, что временами несет ахинею, в которой даже его наставники разобраться не могут. Зачем шпынять и требовать пояснений? Если бы он мог их дать, говорил бы понятнее.

Нет во мне мертвого, вздохнул Брайан уже ночью, закрывая глаза. Хотя и живого, в общем-то… не особо, наверное… Ничего нет. Может, когда-нибудь Рик скажет еще что-то. И еще, и еще… И когда-нибудь я пойму, что он увидел – тот, кто видит настоящие чувства. Кто не может не поддаваться им, но пока не умеет их понимать.

Утро – холодное, как всегда – встретило привычным фоном неспешного гула просыпающегося замка. В полусне добравшись до ванной, Брайан плеснул в лицо ледяной водой, взял с полки стакан и, выпрямившись, потянулся за зубной щеткой.

Из зеркальца над раковиной на него смотрели нечеловечески голубые глаза, скрытые угольно-черными прядями растрепанных спросонья волос.

Это случалось часто – почти каждое утро, да что там – почти всегда, стоило нечаянно увидеть свое отражение. Один и тот же взгляд… на собственном лице. Нескончаемая галлюцинация, которой давно не пугаешься, с которой сроднился, привык и принял ее, как данность. Ты ведь ее заслужил.

Ты не забудешь.

Ты помнишь.

Грохот, с которым разлетелся выпущенный из мгновенно ослабевших пальцев стакан, почти прошел мимо сознания. Брайан вцепился в раму, глядя на гладкую поверхность. Мучительно, до подступающей истерики захотелось открыть глаза и обнаружить, что ты только что проснулся, и этой секунды не было.

Мертвый мир, бухало в ушах похоронным гулом. Мертвый. Он мешает тебе увидеть… а за ним…

Хочешь вот так, да?.. – шепот Ричарда. Но не со мной?..

Представить – только представить – на его месте… О, Мееерлин… Брайан со стоном отпустил зеркало и отшатнулся, впечатываясь спиной в холодную стену. О, Мерлин. От одной мысли перехватывало дыхание. Так нельзя! Не о нем. Он же…

Только не он. Даже думать такое… позволить себе…

Заметался, впервые со злостью обнаружив, насколько тесными могут быть стены. Они везде. Сжимают тебя, швыряют в свой плен, заставляя биться там и захлебываться воздухом. Задыхаться без воздуха. Мерлин… нет.

Да, шепнул Рик, улыбаясь ему из полумрака коридоров замка. Почему ты не делаешь того, чего хочешь?.. Смотришь на это слишком снизу вверх, вот и не замечаешь… Не разрешаешь себе поверить, что нуждаешься в том, что живет…

Отпусти мертвых – Обряд за этим и составляли.

Мертвый мир заслоняет живой. Мерлин, столько обмолвок! Столько слов. Об одном и том же.

Ты больше не обязан восхищаться ими. Их – больше нет. Она умерла, а ты все еще видишь их вместе – тех, кого считаешь святыней. Обоих.

Посмотри в нужную сторону – ты все увидишь. Молиться на обелиск – или любить живое существо, Брайан? Рик, ты кого угодно до помешательства доведешь… Мягкий смех в ответ, множество точечных сознаний, за которым – теплое, ровное, такое необходимое ощущение именно его присутствия в «кругу». Мой ориентир. Мое восхищение. Мой кумир.

Он – живое существо, а не идеал. Ты идеализируешь его, уверенный, что ему большего и не нужно. Но ты никогда не думал о том, что ему нужно на самом деле. Быть ориентиром – вместо нее? В этом теперь – его роль? Его жизнь? Она делала больше. Но вы сделали из него – ее памятник. Вы отказали ему в праве на жизнь.

Ты отказал.

Ноги рванулись с места раньше, чем Брайан позволил себе струсить еще раз.

Захлопнувшаяся за спиной дверь, знакомый, как собственные пять пальцев, поворот коридора, ты успеешь, наверняка – если не тратить время на рефлексию. Не отпустить. Успеешь. Иначе вы оба сюда не вернетесь – почему нет? Если не врать до конца, то вероятно и так.

- Брайан? – встревоженный взгляд – конечно, он тоже только проснулся. Его ладонь на твоей груди. – Эй, ш-ш-ш, ты чего? Ну-ка тихо.

Кивок, фырканье, отдышаться бы. И чего ж я так перепугался-то, что тебя отсюда в такую рань унесет.

- Я подумал, - перевести дыхание. – А поехали вместе?

Филипп оторопело моргнул.

- Ты один собирался, верно?

- Одному, вроде как… типа не стоит… вообще-то.

Слава Мерлину, что он не отводит глаза. Не от меня.

- Но ты собирался, - констатировал Брайан. – Хоть и не сказал вчера ни черта. Я собирался тоже. И мы, есть предложение, едем вдвоем.

Это глупость, шепнуло его тепло – как волна набежала. Ты там у себя, Мэддок, совсем сдурел.

Не то слово, улыбнулся в ответ Брайан. Не то слово…

- Как это будет? – отстраненно поинтересовался Филипп уже позже, почти перед самой дверью в гостиную учителей. – Просто… либо умрем сразу, либо выживем? Как ты думаешь?

- Вряд ли так просто…

Оказалось и вправду… не так, как представлялось еще вчера – в любом случае. Монотонный, тупой гул, унылый и настойчиво мрачный, долбанул по ушам, едва они перешагнули через кладку камина – Брайан заметил, как болезненно поморщился Фил, ощущая глухую какофонию звуков. Гадость какая, тоскливо подумал он, борясь с желанием как можно быстрее найти где-нибудь ледяной душ и сунуть под него голову. Смыть и забыть эту гниль.

- Рад познакомиться… Нас предупредили о… Ваш портключ… Если что-то понадобится…

От бормотания человека раздражение только усилилось – они даже не вслушивались толком в слова, Брайан кивал, растирая лоб кончиками пальцев, Фил молчал, уставившись человеку в глаза. Тот стушевался и притих.

Его помноженное на страх любопытство радости тоже не добавляло.

- Слава Мерлину… - процедил Филипп, когда они, наконец, добрались до гостиницы.

Зашвырнутая на кровать сумка, раскалывающаяся голова и тусклый серый туман перед глазами. Доброе утро, Мэддок. Ты уверен, что ты сегодня проснулся?

- Я в душ… - пробормотал Брайан, заторможенно глядя на открывающего балкон Фила.

Не то чтобы вода помогла хоть немного. Даже толком не освежила, и все сильнее хотелось пить. Знать бы еще, почему.

Холодный воздух, которым наполнилась комната, вымораживал, но не бодрил. Все бессмысленно, настойчиво долбилась в голове разъедающе-монотонная мысль. Здесь вообще все – бессмысленно. Ты ведь не знаешь, где смысл.

Ты вообще ни черта не знаешь. Даже – зачем не отпустил его одного. Разве желаний достаточно?.. Желания могут быть причиной, но не целью, никак.

- Это закончится, рано или поздно, - утомленно отозвался замерший у окна Филипп. – Я так думаю. Просто… через несколько часов все закончится. И станет легче.

- Логически вычислил? – шевельнул пересохшими губами лежащий на своей кровати Брайан.

Фил промолчал.

Умеешь ты верить, мсье Мортье… просто – верить. Даже после того как твоя вера обернулась темно-синей планкой на холме Уоткинс-Холла. Ты хоть что-то умеешь… не то что я…

Слишком тесная комната – восемь шагов до окна, шесть вдоль него. Восемь – до закрытой двери. Хочешь вернуться в замок, Мэддок? Восемь шагов до окна.

- Ты мельтешишь…

- Мне плохо.

Его мягкий, ровный, постепенно угасающий фон. Сердце выпрыгивает из груди, словно торопит куда-то бежать, ему плевать, что ты знаешь – некуда. Да и незачем.

- Слышу.

Тиканье минут бухающими ударами пульса. Пелена, которую устал смаргивать. Тошнота при попытке хотя бы задуматься о еде. Слабость. Он же верит, так? А я буду верить, что он не ошибся. Вдруг этого будет достаточно.

- Не засыпай, - глухой голос Филиппа.

Брайан вздрогнул. Одеревеневшие, едва слушающиеся мышцы. Запрокинутое лицо на фоне черного провала окна – едва различимый контур.

- Уже ночь? – мертво уточнил Брайан.

Фил кивнул. Сцепленные в замок пальцы, локти на коленях, спиной у стены. Бессилие. Вот что такое маги. Бессилие – мы не мисс Луна, мы даже не… мы.

- Слышишь их? – беззвучный горячечный шепот.

- Не могу.

Не слышать – слушать. Они везде здесь, и каждому – больно. Они – как дети, которые даже не могут понять, почему и за что. И терпеть – тоже не могут…

Филипп усмехнулся – одними уголками губ – и прикрыл глаза.

- Спасибо.

- За что?

- Просто так.

Гулкие, все медленнее – и все сильнее – размашистые удары по вискам, с двух сторон. Одновременно. Качающийся пол под ногами. Четырнадцать шагов до окна.

- Знаешь… - губы не слушаются. – Самое страшное… что, похоже, мы доживем до утра.

У него воспаленные запавшие глаза – будто провалившиеся внутрь глазниц. Темные на фоне смуглого лица, зеркало души. Зеркало.

Единственное, в котором я ни разу не видел – ее.

- Это не последнее утро.

Точно, Филипп… и до следующего уже, я даже поверить сейчас попытаюсь – не доживем. Не хочу растекаться в капли до бесконечности.

- Мне страшно.

Говорят, когда растворяешься – это всегда так. Только там, наверное, хоть людей имеешь возможность не слышать. Или бессилие можно и без этого вопля чувствовать?

- Тебе бы огненным быть…

- Почему?

Пожал бы плечами, наверное, если бы попытка пошевелиться не была подвигом.

- Ты сильнее меня.

Я? Филипп, ты пошутил. Еще помнишь, что это такое, оказывается.

- Никто не может быть сильнее тебя.

Смеется. Резкие, громкие звуки, царапающие слух, откидывает голову выше, назад – прячет лицо, пальцы впиваются в кожу.

- Филипп?..

Двадцать шесть шагов до окна – рухнуть на колени, вцепиться в плечо, тряхнуть, отводя локти. Он выгибается дугой, судорожно вздрагивая и задыхаясь, такой же ледяной, как и ты. Такой же ледяной.

- Больно… черт… - то ли всхлип, то ли кашель, смуглые пальцы слепо трутся о лоб.

Тебе больно. Мне больно. Но это ничто, вот им – больно, Филипп, что такое мы, вообще, здесь? По сравнению с этим? Ради чего и зачем. Опять все в «зачем» упирается…

- Ш-ш-ш…

Как стена – между ним и всем миром. Мы сами ее выстроили, все по камню, сотни магов, пожелавших помолиться на идеал. Нам не хватало легенды, что ли, раз мы впихнули и замуровали в нее – тебя. Заживо, Фил. Только за то, что ты – лучший.

Но ты позволил нам это. Не видел? Это ты-то не видел…

- Зачем?..

- Не могу больше…

Раскалывающаяся даже от движений ресниц голова. Прерывистое дыхание, сухость и холод, и тоскливый, нескончаемый раздирающий вой – отовсюду. Мы думали, что знали когда-то хоть что-то о боли. Я думал.

- Там еще осталось?

Пустой стакан на подоконнике. Запыленный даже – так кажется.

- Я принесу.

Тридцать семь шагов до двери – мне не трудно. Ванная, раковина, здесь даже вода без цвета и вкуса. Без запаха, силы и жизни. Мы думали, что умрем сразу, два идиота. Мы хотели сюда в одиночку.

Какой занятный способ самоубийства…

Тепло ладони на плече – Брайан поднял голову, встречая в зеркале давящий, бездонный взгляд исподлобья.

Впрочем, его собственный выглядел вряд ли лучше.

- Спасибо.

- За что?

Эта ночь никогда не закончится – минуты больше не перетекают одна в другую, зацепились где-то за что-то, мы скользим от стены к стене, как две тени. Твой силуэт, как якорь, как ориентир в невесомости, голова кружится… Что было бы, если бы сюда – весь «круг», целиком? Нам было бы легче?

Плечи вздрагивают, склоненная темноволосая голова.

- Больно…

Я знаю, веришь? Только не понимаю, как ты можешь терпеть. Бесконечные часы, время капает, все медленнее, ты ошибся – это никогда не закончится. А ты терпишь, так же, как терпел наше преклонение, наши расползания по углам – от тебя подальше, не тревожить, не прикасаться, не приближаться, ты слишком хорош для нас. Тебе пришлось стать таким. Просто потому, что мы очень хотели… а у тебя всегда был свой ориентир. В отличие от нашего – действительно мертвый…

- Прости меня… - скрипучий, иссохшийся шепот.

Его хриплое прерывистое дыхание над головой. Бесконечность. И бессилие.

И стыд.

Если кто-то что-то и может изменить здесь, то это – ты, Филипп. Если ты смог там, с нами, то сколько ж в тебе… тогда…

А все, что могу я – это верить.

В тебя. Больше здесь верить не во что.

Дежурящий у наблюдательного кристалла аврор непонимающе хмурился, вглядываясь в застывшую картинку – два парня в полутемной комнате, один обессиленно прислонился к стене, запрокинув лицо и стиснув виски ладонями, словно его голова разрывается от нескончаемой звуковой волны. Второй стоит перед ним на коленях, вцепившись в него, уткнувшись лбом, и, закрыв глаза, шепчет что-то, одно и то же, беззвучно, едва шевеля губами.

* * *

Жар пульсирующей в висках крови, и каждый выдох – как еще один шаг к наглухо запечатывающему в кокон безумию. Выгнувшись, Алан со стоном перевернулся на спину. Кожа горела – царапающая, грубая ткань, которой здесь застилают кровати, от нее никуда не спрячешься. Как от самого себя и чертова кокона.

То приближающиеся, то отдаляющиеся образы будоражили – и пугали бы, если бы не проклятая заторможенность. Если бы мир не истончился, превратившись в обугленную кальку с самого себя, дрожащую в задыхающемся, безвоздушном аду. Если бы хоть глоток свежего воздуха.

Ты хотел быть героем, усмехнулись горящие, скрытые за стеклами очков глаза учителя. Всегда хотел, я-то знаю – завидовал, кому мог, гордый поганец. Попробуй на вкус путь к лаврам, Алан. Видишь теперь, почему я никогда не жаждал видеть преклонения в ваших взглядах?

Черт, нет… Не надо. Я понял…

Спекшиеся пряди врезаются в лоб, ладонь трет их, отбрасывая, путаясь, цепляясь, дрожа. Лихорадочный шепот – ты нужен мне, Алан. Вернись ко мне, ты так мне нужен…

Никогда, Натан – ты опять лжешь – никогда, не сейчас, мне больно, Мерлин, пожалуйста. Пожалуйста, Натан. Выгорающая оболочка – вот и весь я, мечусь от желаний к обидам, от ярости и бешенства к ненависти, мне ни за что не удержаться. Крепкая хватка сильной руки, спокойный и непреклонный фон – во мне с хрустом ломается и, крича, умирает что-то, когда ты рядом – такой. Как это было бы – гореть вечно и безбоязненно, открыто? Гореть ради жизни, зная, что ты удержишь. Что смерть невозможна, пока ты закрываешь меня от нее, закрываешь собой, своим телом в морозном парке – то, что убивает меня, для тебя твое собственное, а, значит, ты тоже мог бы убить меня… сам. Забрать мою жизнь, именно ты, Натан. Но ты и так уже все забрал… Я сам впихнул тебе в руки, и ты держишь, держишь, как ниточку, равнодушно и как чужое, непрошенное, ненужное…

Ненавижу тебя. Так устал – ненавижу – хочешь, в лицо это тебе прокричу? Безжалостная холодная тварь – Мерлин, вытащи меня из этого круга, куда угодно, хоть в преисподнюю, лишь бы там не было его, бездушно цедящего – ты никуда не пойдешь, ты недостоин, слабак, ничтожество. Ты никто, котенок домашний, беспомощный маленький мальчик, твое место дома, у моей ноги, пусть все живут, а ты сиди здесь и улыбайся, мне нравится, когда ты улыбаешься, больше ты все равно ни на что не способен.

Сво-о-олочь… - выдохнул ад прямо в лицо. Алан бездумно улыбнулся ему в ответ, цепляясь за жесткую ткань сбитых простыней – никто не запретит мне быть собой, Натан. Ты зря так меня разозлил. Сдохни там, слышишь, один, в чертовой своей защищенности, а лучше живи бесконечно, вечность, в одиночестве, без меня, кажется, в этом твое ублюдочное мелкое счастье – в защищенности? Обнаружь, что я снова просочился сквозь пальцы, хозяин цепной игрушки, я перегрызу любой поводок, вместе с руками твоими, каждый раз буду грызть, как только попытаешься удержать. Жизнь без меня – вечность без меня – если что и способно вколотить в мага Земли без души и понятий то, что ему недоступно, то я буду верить, что – это.

Ничто так не дает силы, как ненависть. К спокойствию твоих рук, в которых хочется умереть, к тяжести взгляда, к сбитому дыханию сквозь зубы – отчетливая секунда, когда ты еще касаешься меня, но уже замкнулся наглухо, спрятался сам в себе, скала непрошибаемая, урод, ублюдок, я расшиб бы тебя лбом, если бы ты не держал меня страхом и просьбами. Если бы не приходилось напоминать себе – ты обещал, ты сможешь, ты постараешься, научишься быть терпеливым, переплюнув его самого, научишься искать и находить пути к его сердцу – Мерлин, да есть ли оно у него, вообще? Жить и верить тебе, Натан – что ты привыкнешь, научишься мне доверять, снова и снова шаги навстречу, снова и снова вера, и вера, и опять вера, ничего не осталось, кроме нее, я выгорел весь под твоими взглядами. Они пригвождают к кровати, лишают воли и сил, подрубают под корень, самую суть, как предательский удар под колени – только что стоял, а уже бессильно валишься вниз, в пропасть, и некому удержать, некому выдернуть меня из этих кошмаров, Натан, сволочь самовлюбленная, я сам когда-нибудь тебя убью. Если вернусь отсюда.

Короткие, хищные выдохи, ногти впиваются в пылающую, зудящую кожу, вывернулся бы из нее, если б мог. Каждое движение – боль, не двигаться невозможно, ломает и выкручивает, бьешься, как в тисках, как будто сжимают, сминают в комок, растирают в пыль. Жарко… Пульс, как молотом по вискам… Ненавижу тебя. От всей души, от всего, чего в тебе никогда не было, лицедей, играющий в успех отстраненности, вечно правильный, вечно серьезный, я голос сорву, если снова попытаюсь дозваться тебя сквозь эту толщу. Охрипший, беспомощный и безвольный – я таким тебе нужен? Валяющийся в твоих ногах, хнычущий и просящий, тряпка, которой ты снова подотрешь пол, одним этим взглядом своим. Одной волей, когда я задыхаюсь под твоими руками, и, кажется – ничто, ничто не остановит, не сможет, но твоя чертова сдержанность, твое «нет», они сильнее, Натан, всегда сильнее. Перемалывают меня, медленно и со вкусом, смакуя, превращают в горсть костей и ошметки нервов, а ты смотришь, смотришь, смотришь – ты можешь просто смотреть, можешь, Мерлин, я понятия не имел, что можно ненавидеть так сильно. Просто за то, что ты – можешь. Быть уверенным, что не чувствуешь.

Но я могу кое-что другое, ты, вечно разумное существо, никогда ничего не делающее сгоряча. Я могу прийти сюда и остаться здесь. То, на что ты не способен, хотя тебе, говорят, что дробина гиппогрифу – ты просто в жизни не поступишь нецелесообразно, необдуманно, не по правилам. Сиди и обдумывай там, памятник над собственным склепом. Слава Мерлину, я могу предположить, что с тобой будет, если я не вернусь.

Точнее…когда я не вернусь. Потому что, Натан… я понял, почему – только вдвоем.

Но это – не ты и я, все равно. Ничего бы не получилось, никогда ничего и не получалось, я столько тебе позволял, столько молчал и ждал, столько раз понимал и, пугаясь, терпел или верил, придурок безбашенный. Ты не умеешь верить – а я не умею смиряться. Лучше сгореть здесь, хоть какая-то польза, плевать, какой ценой, чем каждый день терять еще каплю себя, позволяя тебе… позволяя…

Выдох – слезы, кажется, испаряются прямо из глаз, Мерлин, как это больно. Как тебе повезло, что ты никогда – никогда – не узнаешь, как это, Натан, ты даже не видишь, какая же ты и вправду счастливая сволочь. Ты защищен и от этого, навсегда, ты – другой. Как бы я ни хотел взломать в тебе что-то, с чем не умею и не желаю мириться, ты хотя бы никогда не окажешься вынужден разлагаться – вот так, твоя сущность не подразумевает способности чувствовать, ни себя, ни меня, никакой чужой боли, ты и впрямь счастливый маг, Натан. Учитель был прав – я завидую и тебе тоже. Ты можешь остаться в замке, прикрывшись разумными доводами, и тебе не будет стыдно смотреть на планки тех, кто поехал и не вернулся. Тебе никогда не стыдно…

Резкий поток ледяного воздуха обжег легкие, заставив выгнуться дугой, задыхаясь, распахнуть невидящие глаза – Ме-ерлин, что это?! Жадные глотки, один за другим, голова кружится – и нескончаемый, неконтролируемый полет в бездну вдруг прекращается, будто кто-то схватил за плечи и одним рывком выдернул с траектории, из неуправляемых потоков, засасывающих глубже и глубже.

Чьи-то хриплые, захлебывающиеся стоны, плач, крепкая хватка знакомых рук.

- Алан!..

Смутное ощущение хлопка по щеке – голова откидывается в сторону, ооох, черт – как будто приподнимают и держат, прижимают к себе, и воздух, разрывающий грудь, шею ломит, беспомощность, снова чертова беспомощность, качающийся ад вокруг, и руки, только лишь руки, всегда только они, слезы обжигают виски – это и есть смерть? И в ней – ты? Со мной? Правда?..

Разлепить губы – все равно что сдержать крик, твоя ладонь поддерживает затылок, это же она? Ее не может здесь быть – ты бы никогда не нашел меня, я сам до последней минуты не знал, куда именно попаду, никому дела не было до того, какой маг куда – портключи в порядке очереди и вперед, а, значит, это действительно – смерть.

Сжимаешь в объятиях, ты меня тысячу лет так не обнимал, бережно и без страха, Натан, Натан – вцепиться бесчувственными пальцами, впиться в кожу, не вижу ни черта, что мне отдать, чтобы увидеть тебя? Пожалуйста, Натан… Пожалуйста…

- Пожалуйста…

Тепло твоих губ на щеке, на висках, это не слезы, их больше нет – ты здесь, я могу чувствовать, даже если не могу видеть, проклятая раскаленная темнота, меня так несет или ты раскачиваешься? Нет, черт, ну нет же – куда ты?! Не отпускай меня…

Пустота и постель, пальцы нервно снуют – тебя нет, может, это галлюцинация была, вообще, мне все равно твои руки мерещатся, везде, даже здесь – я не могу без них, я проклят, наверное. Тобой. Раз стоит только почувствовать – и не верить снова не можешь…

Накативший поток рыданий, непослушные пальцы вцепляются в волосы, тянут – все равно ничего не чувствуешь, хоть вырви с корнем, кто бы тебя из меня вырвал, слышишь…

- Тихо, тихо…

Снова руки – переворачивают на спину, отнимают ладони от лица, тепло и влага, пронзительная, леденящая – прямо на закрытых веках, дрожь бьет так, что невозможно лежать без движения, не шевелиться под этими руками, не… о-о-о…

- Ш-ш-ш… - прямо над ухом.

И темнота отступает, выхватывая из мрака, очерчивая неестественно бледное лицо – каменное, со сжатыми губами, расстегнутый ворот рубашки, капли пота на лбу. Натан?..

- Ты меня видишь? – почти беззвучно, и твоя ладонь на моей щеке.

Сил кивнуть нет – только улыбнуться, чуть-чуть, дрогнуть в намеке, слабость и жар, теперь они колотят изнутри, заставляя сжиматься в комок. Ты здесь. Ты пришел.

- Где болит?

Везде, как ты не понимаешь… Иди сюда – нет, сюда, ближе, пожалуйста, ты… мне так плохо. Мне так плохо. Возьми меня, спрячь, всего целиком – не могу больше, Натан, пожалуйста… Все, что хочешь… пожалуйста…

Да, вот так – потом упрешься еще раз, все что угодно потом, только не отстраняйся, не прячься опять, я не вынесу, если ты и сейчас, ты нужен мне! Ты так мне нужен… О, черт, черт, да, Натан, да, вот так, возьми, держи меня, не отпускай, только ты можешь – никто больше, слышишь, никогда больше никто, так, как ты.

Гладишь меня по лицу, обними меня – нет, это я не дрожу, просто…

- Пожалуйста…

От тебя такой странный страх – не как всегда, горький и терпкий, смотришь сквозь ресницы, сдавленное дыхание – что, Натан? Прижаться телом, прислониться лбом ко лбу, ты рядом, и не смеюсь я, просто дышу, ты там что, окно чем-то нахрен вышиб, что ли? Воздух такой… ледяной.

Теплые губы – это лучше, чем воздух, м-м, да, еще раз, обожаю, когда ты целуешь меня. Считай это терапией, ты же целитель, тебе положено возвращать жизнь, вот прямо по капле и вливается, Мерлин, еще, еще, я не брежу, я соскучился, я вечность тебя не видел. Натан. Ты и есть моя жизнь.

Ну пожааалуйста, да, вот так, ты же любишь касаться меня, я знаю, Мерлин, никто не знает этого так, как я – как дико тебя тянет ко мне, как ты хочешь… да, пусти ближе, мне это нужно, именно сейчас, давай…

У тебя туман в голове – знаешь? Пылающий, как зарево, я сам весь горю, дотронься, давай, на этот раз все получится – я терпелив как дракон в спячке, а ты хочешь, хочешь, тянешься ко мне, даже когда неподвижен как скала, хочу кончить в твоих руках, хочу, чтобы ты смотрел на меня, чтобы ты тоже… Я все помню, Натан, не думай об этом, мне не будет больно. Ты никогда не сделаешь ничего, что причинило бы мне боль. Не так, Натан… просто откройся, поверь мне – мы перешагнем через это, это всего лишь иллюзии. Чертовы воспоминания, в которых не было ни меня, ни тебя. Ну, что мне сделать, чтоб ты поверил?!..

Сжавшаяся ладонь – запрокинуть голову, задыхаясь – вот так, да, да, еще, сильнее, ох, черт, пусти, не могу, хочу тоже… к тебе… Выдох сквозь зубы, деревенеешь и закрываешь глаза – буду целовать твои веки, пока не расслабишься, пока не поверишь, что – можно, что ты не сорвешься. Что за бред у тебя в голове, вбил же когда-то и столько лет это помнишь – я обещал тебе, что никуда не уйду. Это не страшно – просто попробовать мне доверять. Посмотри мне в глаза, Натан – это я, это мы с тобой, не отворачивайся, просто поверь, это все бредовые страхи, я-то знаю, что ты можешь поверить мне. Любой может поверить любому, если любит. А ты любишь меня…

Натан выдохнул, опрокидывая его на спину и нависая сверху – жадная, сжимающая рука, чуть прищуренные глаза… Алан всмотрелся и, ахнув, провалился туда, вглубь – целиком.

Страх, страх – бешеный страх – ноги как ватные, как паралич, крики врезаются в уши, гибкое мальчишеское тело бешено бьется, извивается под ударами, широко разведенные колени, скрученные за спиной запястья, захлебывающиеся вопли, чье-то тяжелое, надсадное дыхание, смешки и подбадривания, в которых – плохо скрываемая жажда… Застилающая глаза темная пелена страха, почти ужаса. И… и…

Чуть не оглохнув от собственного крика, Алан забарахтался, выворачиваясь из чужого сознания. Пугающая картина ушла – остался только упершийся лбом ему в плечо тяжело дышащий Натан, и его подрагивающие руки, крепко держащие вырывающееся тело, сжимающие его, пригвождающие к растерзанной постели, стискивающие в крепком захвате до синяков, не дающие пошевелиться.

В голове пульс ослепляющей, дикой легкости – Алан даже не сразу осознал, что вот этот вот взрыв – это и был оргазм, потому что взрыв не стоил ничего по сравнению с парализующей хваткой рук. По сравнению с ужасом, медленно расползающимся по венам – таким, что казалось, будто почва вдруг мгновенно обрушилась вниз, оставив под ногами тянущую пустоту бездны. Страх – безотчетный, до крика, до слез. Этого не может быть. Невозможно. Никак, никогда – я же… Не может быть…

Я ошибался. Если это правда – я ошибался в главном, Натан, как я мог быть таким слепым! Все эти месяцы. Но если это – правда… черт, я что, даже отмахнуться от этого не могу? Это – есть? Правда – она вот такая?..

Задыхаясь, он зажмурился и приник к светловолосой макушке, вжался носом. Отчаянно хотелось расплакаться. Разрыдаться в голос. До бьющейся внутри истерики.

Я не хочу. Это неправда. Так не может быть.

Но я действительно ошибался.

Мерлин, я… мне так страшно. Не удивительно, что у нас ни черта не получалось, Натан…

Вот только – что мне делать теперь? Лучше бы ты не нашел меня. Лучше б я умер здесь… чем… Ох, Натан…

Следующий ход – твой, усмехнулась в голове пылающая бездна. Он давно уже – за тобой. Не правда ли, страшно осознавать, что ты сам во всем виноват? Тем, что отворачивался – в первую очередь.

Его ладонь, отпустив запястье, скользнула вверх, улеглась на шею. Алан беззвучно плакал, не отстраняясь от ее тепла. Как чужая сейчас – она больше ничем не могла ему помочь. Никто не мог.

* * *

Мэтт давно потерял счет времени. Наверное, это громче всего кричало – здесь неправильно вообще все – если даже безотказный внутренний хронометр дал сбой и пошел то ли по кругу, то ли с какой-то новой нелинейной скоростью. Хаотично меняющейся с каждым часом. С каждым сдавленным всхлипом в подушку.

Он понятия не имел, сколько должно быть внутри… чего-то такого – он не знал, чего именно – чтобы плакать так долго. Тихо, безостановочно, сжавшись в комок, спрятав лицо и почти не вздрагивая – Рик лежал так, кажется, целую вечность, и от разъедающей, тошнотворной беспомощности хотелось то ли взвыть, то ли расшибить стену, вызвериться на назойливо снующих где-то неподалеку людей – что угодно, Мерлин. Что угодно, лишь бы он успокоился.

Мэтт и сам не подозревал, как глубоко успела въесться в кровь привычка воспринимать любое сильное переживание Ричарда как опасность. Реагировать, включаться немедленно, отвлекая, вытаскивая наружу из его хаоса. Дома это помогало, но здесь…

Он помнил мрачный, какой-то загнанный взгляд Рика – в первые же минуты, как только они перешагнули через кладку камина. Его глухое молчание, прерывающееся лихорадочным, сбивчивым шепотом – уже в комнате – о ребятах из школы, о матери, о давно забытых старых спорах и стычках. Все вперемешку, словно в голове малыша наконец-то прорвалось что-то, что с трудом разделяло раньше по полкам и планкам понятия, события, личности, а теперь все смешалось в один безграничный поток.

Сам Мэтт не чувствовал ничего – если не считать раздражения, злости и едва не сводящей с ума горькой, бессильной нежности. Целуя затылок Рика, обнимая чуть вздрагивающие плечи, прижимая к себе и укачивая, бормоча чушь, в которую не вслушивался и сам, он был близок к тому, чтобы начать проклинать их – людей, ради которых можно… вот так. Чужих и ему, и Рику, ошивающихся где-то неподалеку и едва сдерживающих праздное любопытство, живущих в этом забытом Мерлином месте, бродящих по улицам. Людей, которые никогда не поймут, что здесь происходит. Что такое – маги, которых «всего лишь» попросили умереть во имя всеобщего порядка и безопасности.

Людей, которые даже благодарить не приучены, если не понимают, что именно для них только что сделали…

Рик всхлипнул – и затих. Бесконечно долгая секунда, когда отчаянно хотелось поверить, что он, наконец, задремал. Его мальчик, лучистое солнышко, вечно мечущееся в собственном хаосе – никто не мог быть таким близким, важным, и при этом – таким бесповоротно далеким и непонятным, как Рик. Свалившееся им на головы счастье, обернувшееся вечной иллюзией.

Больше всего изматывало то, что Мэтт даже не понимал – ему больно? Страшно, одиноко, тоскливо – что с ним происходит, вообще? Рик не реагировал на попытки его разговорить, а успокоиться самому и почувствовать мешала тут же подступающая волнами злость.

Не надо было мне ехать сюда, мрачно подумал Мэтт, утыкаясь лбом в острое плечо, сжимая и поглаживая его. Отпускать Тима – тоже не выход, не в их теперешней ситуации, третьего дано не было, и кому есть дело до того, что иначе Рик рванулся бы в одиночку? Что бы там мисс Панси ни говорила о вероятностях и возможностях – он, здесь, без нас… я еще не сошел с ума. Этот мир проклят достаточно, чтобы даже не сомневаться – у малыша будут еще сотни, тысячи шансов узнать, вытянет ли он, варясь в безумии миллионов существ совсем один.

А я поседею уже после сегодняшнего, пришла следом горькая мысль. Буду, как Гарри Поттер. Он тоже, вроде как… в том же возрасте…

Рик коротко вздрогнул, тонкие пальцы впились в край подушки – Мэтт машинально накрыл их ладонью, привычно вслушиваясь. Привычно ловя себя на бессильной, тупой неуверенности – с чего ты взял, что слышишь именно его, а не снова свои проекции? За последние недели они с Тимом узнали о проекциях столько, что от одного напоминания сводило зубы.

А еще – от стыда. За все, что они оба вытворяли с попавшим к ним в руки мальчишкой, раз за разом выкручивая ему руки и заставляя превращаться в объединяющую их игрушку.

Пальцы под ладонью – почти ледяные, подрагивающие. Как чужие – узловатые, грубоватые, с обкусанными ногтями. Мэтт вдруг понял, что никогда еще не видел руки Ричарда… вот такими. Да и вообще… кажется…

Не сводя напряженного взгляда с обтянутой темной тканью футболки спины, он медленно выпрямился и сел. Перед ним, подтянув колени к груди, лежал худой долговязый парень – светлые волосы, сбившиеся в жесткие пряди, острые локти и выпирающие лопатки, едва слышное сквозь глухие всхлипы тяжелое дыхание. Мэтт невпопад вспомнил, что, если верить цифрам, которым не верить нельзя, то Рик действительно старше Тима.

А еще – что однажды, когда Ричард кричал в их лица кое-что нелицеприятное, пытаясь вырваться из крепкой хватки и вылететь через только что захлопнувшуюся за Натаном дверь, почему-то неприятно резануло по глазам, что они почти одного роста. Что, если Рик выпрямится и перестанет глотать слезы, то, наверное, назвать его малышом не повернется язык.

Я совершенно не знаю его, сам пугаясь и открывшейся картины, и того, что из нее необратимо следовало, тупо подумал Мэтт. Прожил с ним не один месяц, но совершенно его не знаю. Мы оба. Я никогда и не видел… его. Кроме одного случая, когда вообще ни черта не видел, только что-то почувствовал сквозь толщу страха, пока пресс струящейся из глаз Ричи исполинской силы вдавливал меня в стену, сминая в лепешку, а его губы, кривясь и ухмыляясь, спрашивали, чего я стою, если трачу столько сил на то, чтобы служить бессмыслице. Весь смысл которой – быть ширмой между мной и тем, чего я боюсь.

Рик беспокойно зашевелился – едва заметно и как будто потерянно. Сознание привычно зафиксировало перемену, ладонь снова легла на бедро – точно, физический контакт, я идиот, мысленно отвесил себе подзатыльник Мэтт.

Я думал, что перестал бояться, когда привел тебя к нам. Когда старался быть честным и ничего не скрывать, говорить все, что чувствую, делать все, что хочу. Разве честность – не в этом? У нас просто крышу снесло от тебя, у обоих, видимо, я еще и за двоих посвящение отстрадал – Тим ничем не лучше меня. Так же радостно прятался в кипах пергаментов, мы оба прятались, надеялись обмануть… знать бы еще, кого. Выстроить и пройти путь мага по букве закона, по форме, обогнув суть по кривой.

Может, поэтому у всех вокруг воспитанники такие простые, и только у нас – хамелеон, которого захочешь – все равно не поймешь, он тебе очередную проекцию твоих же желаний вместо себя снова подсунет… а ты и этого не поймешь. И не любить его тоже не сможешь…

Невозможно любить того, кого не знаешь, - всплыли в голове полузабытые слова учителя. Любовь невозможна без знания, без понимания. Без контакта душ… который, кстати, стихия предоставляет особо калечным самостоятельно, объединяя наставника с будущей куколкой, давая попробовать ее на вкус – целиком, сразу, полностью, без оговорок и искажений восприятия. И только такой ублюдок, как я, мог нарваться на подобное. Получить все, включая костыль инициации, и все равно не понять ничего. Я ведь даже не знаю, чего ты хочешь, Ричи. Какой ты.

Почему ты здесь, вообще.

Что я люблю тогда, Рик? Если верю, что ты можешь выглядеть, как угодно, и это ничего не изменит – я почти привык, что ты постоянно меняешься, привык не верить ни одной твой просьбе, ни одному зову. Закрываться по максимуму, отстраняться, молчать и не трогать, пусть даже я с ума от беспокойства схожу, глядя на то, что ты вытворяешь. Я-то – тоже здесь, Ричи. Рядом с тобой. Только потому, что ты сказал – это правильно для тебя, это то, что тебе нужно зачем-то. Никогда мне не понять, для чего и зачем, почему – ты, вообще. Наверное, я поэтому ничего и не чувствую. Ничего из того, что заставляет тебя беспомощно плакать сейчас, а меня – сидеть рядом и медленно исходить на нет от собственной беспомощности.

Ладонь скользнула вверх, прошлась по напряженной спине – Мерлин, мышцы только в узел не скручены, это ж больно! – надавила точками, вынуждая дрогнуть и ахнуть, на секунду расслабившись.

- Да… - болезненно простонал Рик, выгибаясь. – Еще.

И будто прорвало невидимую плотину – захлестнуло с хлопком смыкающегося кокона над головами, как сто лет назад, первым же утром, когда этот мальчик проснулся и впервые посмотрел Мэтту в лицо, и оказалось – уже сидишь рядом и держишь его за руку, сжимаешь хрупкие пальцы, мучительно путаясь в словах, торопясь и пугаясь качающейся, теплой, принимающей бездны в его глазах. Пугаясь, что оступишься – и она тоже отступит.

Мне все равно, какой ты, мелькнула бессвязная мысль, перемежаемая торопливыми поцелуями – в спину, в плечи – можешь быть кем угодно, нам все равно никогда тебя не понять. Рик тяжело дышал – заведя назад руку и вцепившись в волосы Мэтта, кусал губы, с силой притягивая к себе, по-прежнему напряженный, как натянутая струна, задыхающийся зверь перед прыжком, гибкий и сильный. Равный партнер вместо податливого малыша – от одной мысли о нем, таком, почему-то перехватывало дыхание. О том, что грубым и хищным Рик не был с ними ни разу.

Запрокинул голову, беззвучно распахнув рот – Мэтт впился зубами в мочку уха, чувствуя, что еще секунда – и ему станет наплевать на торчащих у наблюдательного кристалла авроров, праздно ломающих голову, чем именно таким, как они, может помочь беспомощно плачущий на кровати гостиничного номера мальчик.

Не то чтобы люди вообще хоть когда-то имели значение.

Рик, извернувшись змеей, перекатился на спину – бездонные, черные глаза с расширившимися зрачками, жаркое дыхание – и выкрутился из футболки, Мэтт сгреб его в охапку и навалился, навис сверху, вглядываясь в едва знакомое лицо, пока нахальные нетерпеливые руки сдирали с обоих остатки одежды.

- С ума сош… ммпф…

Чертов мальчишка вскинулся, впился в губы, затыкая рот, заставляя замолкнуть, замолкнуть – всегда командовал, даже когда завороженно и мечтательно хлопал ресницами, позволяя нам думать, что мы, такие большие и сильные, защищаем тебя, заботимся о тебе… Всегда был ты, а не мы, Ричи – только заблуждались, мнили себя, две тупицы, ломали твое сознание, а ты даже в нем умудрялся…

Сильные ноги обхватили бедра, Рик выгнулся, упираясь затылком и плечами в подушку, его почему-то трясло, и от хватки напряженных пальцев сводило мышцы. Мэтт не чувствовал боли. Он вообще, кажется, ничего не чувствовал – бездумные, безумные глаза Ричарда, распластавшегося сейчас сознанием по сотням тысяч других, человеческих, впервые распахнувшегося на стольких, что ловить желания того, кто рядом, уже не хватало сил, затягивали, как бездонный водоворот. Вышибали рассудок куда-то, где снова получалось – не думая. Вообще.

Всхлипнул от боли, зло кусая губы – Мэтт остолбенел так, что едва не остановился – ты что, все это время… ни разу? Ты-то, со своими там… с кем ты там… Яростный рывок навстречу выбил остатки мыслей одним мощным ударом. То ли притягивающие, то ли отталкивающие руки. Громкие, глухие, гортанные стоны.

Все равно – мое, с силой поднимая его голову за намотанные на кулак волосы, тяжело дыша, подумал Мэтт. Наше.

Или мы – твои, Ричи, каким бы ты ни был, чем бы, к чертовой матери, ни занимался непонятно где и зачем. Даже если я никогда не пойму. Это неважно.

Медленно целовать его губы, искусанные и припухшие, чувствуя, как дрожь гибкого тела затихает в твоих руках. Не давать ему отвернуться, держать с таким трудом пойманный контакт, держать, держать, потому что в нечеловечески почерневших глазах снова дрожит, наполняя, проявляясь, впечатываясь – оно. То самое.

Мэтт впервые в жизни так ненавидел чужой дар – так отчетливо и беспощадно.

Впервые внутри неуверенно шевельнулось что-то… такое… странное, чему не получалось подобрать слов и определений. Вычленить и зафиксировать – хотя бы. Ничего не получалось – только, задыхаясь, запоминать, нащупывая, потому что из этого уже что-то следовало, а завтра могло последовать еще большее. Понимать, не понимая, тоже можно, сам пугаясь собственных мыслей, подумал Мэтт.

Рик хныкнул, бессознательно потянулся следом, не давая отодвинуться и встать.

- Сейчас вернусь… - шепнуть, касаясь губами пылающей скулы.

- Нет… - почти беззвучно пробормотал Ричард. – Тимми…

- Точно, - коротко улыбнулся Мэтт. – Люблю, когда ты все понимаешь.

Рика снова трясло, и на короткую секунду сомнение вернулось – не проще ли? Зато не отрываясь… Но теперь сомнению было что противопоставить. Пусть даже понятиями оно все равно упорно не обозначалось.

Набросить одежду, сжать в ладони снова сведенные судорогой пальцы, коснуться губами – он опять задыхается, Мерлин.

- Я быстро, Ричи.

Пара минут всего. Что они будут для тебя, если я выйду отсюда? Если отпущу твою руку?

Коридор, поворот, еще поворот, дверь, снова коридор, еще дверь – они что, правда думают, что маг может не услышать человека? Не найти его здесь. Сделаем вид, что не думают – просто не умеют. Не обучались.

- Мистер Уилсон?..

Слышу я твой страх, слышу. Хочешь, вежливо улыбнусь? Сделаю вид, что наблюдательный кристалл не заметил – ты же человек, тебе важнее, какой вид сделан. А не – что происходит на самом деле.

Черкнуть два слова на пергаменте, протянуть, не глядя в глаза. Это правило – никогда не смотреть человеку в глаза.

Чтобы не пугать – по мнению мисс Панси. Чтобы не поплохело от увиденного – по мнению самого Мэтта.

- Мне нужен этот маг, срочно.

Непонимающий взгляд.

Я вежлив, вообще-то. Не понимаешь? Я очень вежлив – мог бы и прямо оттуда, из комнаты, внушить, смять тебе мозг в кашу, и ты бы помчался к камину мгновенно. Но мы, кажется, здесь сотрудничаем, а не наводим свои порядки, поэтому – я пришел и прошу. Сам еще толком не понимаю, почему именно…

- У вас три варианта, - главное – не сорваться на внушающий тон. – Отправить сову прямо ему, попытаться связаться с Министром Кингсли и сунуться в Уоткинс-Холл самолично. Первое слишком долго, третье невыполнимо, а мистер Кингсли обещал содействие и руку на пульсе. Мне нужен этот маг, чем быстрее, тем лучше.

Моргнул. Боится. Но не решается спорить.

- Почему именно он?

Ну надо же, какой наглый аврор попался…

- Если мистер Даррен будет здесь через четверть часа, я вам, когда все закончится, на что угодно отвечу, - и вот тут Мэтт не удержался от улыбки. – Обещаю.

* * *

Все рассыпалось, как пыль, как труха, крошась между пальцев. За что ни схватись – тут же обнаруживалось, что это всего лишь пепел, песок, едва слепленная форма, которую тронь – и посыплется тусклым прахом. Иллюзия формы, иллюзия слепленности – не отличишь, пока не притронешься. Не испытаешь на прочность.

Зверь внутри глухо заворчал, склонив голову набок и вслушиваясь. Цепкий, жалящий поток чужих мыслей – шепота, слов, сочетаний, перезвуков и фраз, какофония упорядоченного порядка системы, слишком громоздкой, чтобы успевать отслеживать каждый поток. Слишком громкой, въедливой и назойливой. Слишком… неправильной.

Зверю не нравилось определение, его вкус и запах – это разъяряло и почти причиняло боль. Система не могла быть ошибочной – отсутствие целостности не задано в ее базовых свойствах, и потому все, что происходило и происходит, не может иметь подобных оттенков, никак.

Но других определений не подбиралось. Кто-то взломал ее изнутри, нарушил границы, влез на принадлежащую не ему территорию. Кто-то заслуживал наказания, раз и навсегда, конкретного и без шансов. Зверь едва ли не рвался вперед – туда. Поставить на место выскочку, решившего по своей прихоти изменить историю и перетянуть ее на себя.

Холодный порыв ветра оглушил, заставив убавить шаг. Как всегда в такие секунды, зверь притих, истончился, пропустив на мгновение в угасающее сознание имена и лица – чужие и знакомые, много. Человеческие и не очень.

Кристиан прислонился к стене и несколько раз глубоко вдохнул. Помогало слабо – черт, а что еще здесь могло помочь? Теперь? Он знал, что принял правильное решение. Все они были – правильными.

Так почему же он должен теперь принимать как данность, что неправильной получилась система?

Цепь случайностей и чьих-то ошибок, вот и все – даже если ты маг, человеческая глупость догонит тебя везде. А уж если так складывается, что без использования людской силы и просто не обойтись, то – куда от них деться, от их ошибок?

Чертов Уизли, при всей своей недалекости, тупости и ограниченной, истерически запуганной амбициозности – как он посмел, а? Как он посмел! Навести на них, подставить всех под удар. Маленькая мразь, вечно носившаяся со своей ублюдочной влюбленностью в последний оплот Последнего Оплота – смех один! Вот только придушить теперь даже некого… или хоть за грудки тряхнуть, чтобы посмеяться в лицо. Уизли мертв, и именно по его милости вычислили и самого Кристиана. Слава Мерлину – только его одного, раз не вышли пока ни на штаб, ни на дальнейшие планы действий.

Персиваля не хватало до зубовного скрежета – он единственный был настолько влюблен, что временами, похоже, становился совершенно безмозглым, хотя люди и без того никогда не отличались умом. Уизли можно было приказать сделать что угодно. Он петушился, но шел – ему было, чье внимание привлекать. Вечная шавка, готовая на все, лишь бы выслужиться и получить свою порцию уникальных переживаний. Тьфу…

Но и Последний Оплот без него – тоже «тьфу». В штабе все отчетливее фонило безумием, и Кристиана раздражал этот запах настолько, что он едва заставлял себя сдерживаться. Не его дело – воспитывать людей, две трети из которых – фанатики, а, значит, перевоспитанию уже в принципе не подлежат, разве что шеи им посворачивать, чтоб не мучились. Что, вообще, надо иметь в голове, чтобы так бездумно и безголово шагать на смерть – и ради чего? Ради идеи?

Трудно верить в идею, единственным последователем которой является сборище идиотов, называющих себя «Последний Оплот».

Что, кстати, не мешает мыслящему существу понимать, что использовать можно и их – если совпадают цели, это ведь только плюс, можно горы своротить, если у тебя на побегушках три десятка человек, не восприимчивых к стихийным воздействиям. Ты ведь и не собирался убивать – людей. Люди должны жить, это правильно. Их больше. И их ценности – вечны.

Если в этом Оплоте кто-то чего-то и стоил, так это его глава. Кристиан никогда не любил безумцев, но силу он уважал, даже если та имела совершенно иную природу и никоим образом не влияла на разум и прочую способность адекватно воспринимать реальность. Это неважно. Важно только то, есть ли полезность.

А полезность – была.

Шикарный тандем, прекрасный, восхитительное начало – его выслушали, даже почти не попытавшись убить. Едва шевельнувшиеся в беззвучном шепоте растрескавшиеся губы – ты пришел, ты – наша надежда – этих слов оказалось достаточно, чтобы заткнулись все и навсегда. Не мысленно, конечно – но это и не принципиально, люди не умеют мыслить менее бездарно, чем они это делают в массе своей. Это становится пренебрежимой мелочью, когда твоя цель – это чья-то надежда. Далеко можно уйти.

Кристиан твердо знал, что лучше убить одного, чем позволить умереть миллионам. Это – тоже человеческая истина, о которой тоже забыли маги. Но он не станет повторять их ошибки. Он выше их. Всегда был выше.

Даже если убить придется того, кто мог бы занять свое место в истории – его истории, творимой им. Быть готовым пожертвовать самым дорогим, что осталось – это ли не признак настоящей, высокой цели? Шонни мог бы получить так много. Так во многом помочь. Его мальчик, посланный ему стихией – как благословение, как спасение – мог бы так пригодиться сейчас! Один Мерлин знает, как его не хватает. Кристиан и не подозревал, насколько привык к нему, вжился, влился в монотонность будней, где рядом всегда – его присутствие. Шон умел смягчить и отвлечь… наверное, сумел бы даже сейчас.

Но кое-кто отобрал и его. Присвоил себе, как вещь, как игрушку – даром, что игрушек и без того сотни, бери и ломай любую, превращай во что захочешь, так нет же. Приспичило именно эту.

Шон так внушаем и молод, ему только сказать – выбирай сам – обязательно вляпается в какую-нибудь ерунду. Будет упиваться собственной мнимой взрослостью, предоставлять свободу таким – кощунство, разрушительное попустительство. Что угодно ведь вытворит, лишь бы самому поверить, что взрослый. Даже девицу какую, поди, тут же к себе подпустит, лишь бы думать, что сам ее выбрал, что у него, видите ли, «семья».

Семья у него всегда была и могла быть только одна… пока кое-кто не вмешался и в это тоже.

Во все, Мерлин. Так не должно было случиться ни в коем случае – люди не могут, категорически не могут сотрудничать с магами, никогда. Кристиан все предусмотрел – маг не способен подойти к излучающему артефакту, даже если предположить, что он по какой-то причине выживет, окажется нижним в паре и защиту получит – или мало ли еще, почему. Но убрать, уничтожить – невозможно. Это только в человеческих силах. Идеальная ловушка без выхода.

Все зашло слишком далеко? Может быть, дело в этом? И остановить лавину уже невозможно – если люди идут на контакт, чтобы помочь тем, кого сами не так давно сгоняли в резервации, клеймили и уничтожали после первой же попытки «применения силы»?

Но система не может ошибаться. И чужая сила, чужой дар – тоже, пусть даже и дар такой странной, нелогичной природы.

Ошибки быть не должно, ее просто нет. Есть кое-кто, кто вмешивается и раз за разом отхапывает чужое, путает карты и запудривает мозги. Что, трудно людям мозги запудрить? Да плевое дело – Кристиан знал это, как никто. Остановить еще не поздно, нужно только правильно выбрать цель.

Загнали в угол, вынудили уменьшить и без того немногое время, сократив его до дней. Может быть, до часов – кто бы мог наверняка знать, как именно реагирует стихия на попытку обрыва данной ею связи. Медлить нельзя – а то, что вытворил кое-кто в последний раз, задурив человеческие головы настолько, что Аврорат не только выделил силы на уничтожение артефактов, но и позволил магам рассыпаться по городам, счищая последствия воздействия на психику… Это не лезло ни в какие рамки совсем.

Сейчас или никогда, пришла холодная, горькая мысль. Ты даже завтра, похоже, уже не сможешь. Просто не вспомнишь, не свяжешь воедино все ниточки – они обрываются с каждым часом все быстрее, и все труднее удержать в голове, что они означают. Откуда тянутся.

Сейчас, согласился зверь внутри. Утробно заворчал, потягиваясь, будто почувствовал запах крови. Ноздри дрогнули, втянули потеплевший воздух – я знаю, куда идти, отозвался зверь.

В последние дни он отзывался все чаще – даже когда не звали, сам по себе высовывал нос наружу и как-то незаметно, одним махом загонял вглубь мятущееся сознание. И временами казалось – так и лучше, и правильнее. Он знает, что делать – нужно только ему не мешать.

Он ведь делает только то, что ты хочешь.

Не торопись, подумай – где? Ты знаешь, кого ищешь. Знаешь, что крысы забиваются в норы, и рыть ходы в них – бессмысленная трата времени. Крыс нужно выманивать.

Вообще-то, ты уже знаешь, куда идти и зачем. И что делать. Перестань терять время хотя бы сейчас – оно все равно для тебя закончилось. То в тебе, что еще помнит, как это – без лжи самому себе – в эту секунду опять наслаждается паузой, которую обзывает «обдумыванием». Ты не думаешь – ты ведь знаешь и так. Куда и зачем.

И что будет дальше.

Хлопок аппарации – старая телефонная будка, Мерлин, какой пафос. Зачем? Сюда можно войти и попроще. Наверняка можно, рыкнул зверь, склонив голову.

Один удар – и только голова склоняется еще ниже, волосы застилают взгляд, но видеть больше не нужно. Ты чувствуешь и без того. Каждое движение врага – еще до того, как мысль о нем зародится в чьем-то мозгу, каждый порыв, каждое желание. Тебе смешны их желания.

Это – пешки. Их тоже можно использовать, все существа делятся на тех, кто использует, и кто позволяет делать это с собой. А им нечего противопоставить такому, как ты. Их природой это не предусмотрено.

Крики, заклятья, темная пелена щита перед глазами, всполохи оранжевых проблесков в нем – сопротивление было бы так смешно, так забавно, если бы ты мог остановиться и вспомнить, что-то очень важное вспомнить, но ты не мог, и сейчас оно вызывало лишь глухое раздражение, ярость и гнев. Зверь, припечатав взглядом исподлобья, одним движением бровей швырнул в стену чьи-то тела и с интересом проследил за кровавым следом, тянущимся вниз, к полу. Он мог бы остановиться, но что-то напоминало, настойчиво и занудно – жертва впереди. Иди.

Ропот потревоженных стен, страшный, восхитительный скрежет трущихся друг о друга камней. Гул над головой – что, уже перекрытия стонут? – ухмыльнулся кто-то внутри зверя. Хреновая у человечков магия. Ничего не стоит.

Как и они сами – ни на что не годны, когда доходит до дела. Все неприятности от их тупости, ограниченности и зашоренности, от их страхов и неумения просчитывать ходы наперед, от неумения думать вообще.

Резкий поворот головы – громкий, надсадный крик – человеческий череп, разлетающийся от удара о стену, это почти красота. Настоящая эстетика – вот что такое гармония. Это – когда ты смотришь исподлобья на шуршащих вокруг муравьев, сминая их взглядом в кровавый ком, а те, даже сбившись в рой, могут быть максимум – красотой. Люди прекрасны. Особенно – когда не мешают.

Кое-кто должен был бы почувствовать, унюхать, учуять – и примчаться сюда. Кое-кто, кого ты долго недооценивал, выскочка, требующая многого, чему не способна соответствовать самолично. Обнаглевшая, завравшаяся властная сволочь, влезшая слишком высоко, чтобы никогда не упасть. Сволочь, чей полет вниз ты будешь наблюдать с особым удовольствием.

Потому что так будет – справедливо. Что бы кое-кто ни сделал лично с тобой, лично тебе, он – выскочка. Он заслужил кару, ты – его кара. Воздаяние стихией за гордыню и высокомерие, за заносчивость, за слепоту, за бездушие. За хаос, населяемый в душах тех, к кому он даже не удосуживается присматриваться – только использует, не задумываясь, не снисходя, не глядя.

Он будет здесь – но, пока его нет, ты успеешь кое-что еще. Тот, кто тебе нужен, где-то наверху, человек-лизоблюд, получивший сполна в свое время, но так и не сумевший использовать редкий шанс и осознать, что именно только что коснулось его душонки, едва не стерев ее в порошок. Человек, предавший собственный вид.

Ты – и его кара тоже.

Грохот осыпающихся камней за спиной – зверь ощетинился и зарычал, стремительно оборачиваясь и расшвыривая по сторонам потоком чистой, рвущейся наружу силы россыпь обломков обрушившейся колонны. Кто бы там ни был, он зря понадеялся, что мага можно убить так просто.

Мага вообще невозможно убить, если он готов умереть сам – и именно поэтому маги не должны жить. Ни один из них. Вычистить, как заразу, истребить как класс. Кто-то в тебе что-то помнил об этом, но зверь, вытянув морду, только шумно выдохнул, раздувая ноздри. Его не интересовала память.

Коридоры, лестницы, лица, крики, звуки – все смешалось в цепкий, жалящий поток стрелок-уколов, прямо в сознание, в глаза, в мозг. Зверь поморщился. И наклонил голову ниже, одним нажимом воли вышибая нужную дверь. Он чувствовал. Того, за кем охотился.

Он знал, что пришел куда надо. Даже если система опять даст сбой – что опять невозможно – достаточно будет того, что он был здесь. Именно он. Стихийный маг, снова открыто пошедший против людей.

Этого будет – достаточно.

И кто-то внутри с этим согласился.

* * *

Гарри с вечера не находил себе места.

Опустевшие коридоры замка только усугубляли изнурительное, выматывающее, отупляющее ожидание. Запершиеся в спальне Панси, Гермиона и Луна – что бы они там ни делали, хотя все инстинкты мага и партнера и так в полный голос вопили, чем именно заняты девушки – почему-то тоже радости жизни не добавляли. Как и непроницаемо-вежливое лицо Кингсли в пламени камина.

Драко хмурился и уходил от разговоров, закапываясь в бумаги, впрочем, когда Поттер отворачивался, он тут же замирал и машинально переводил остановившийся взгляд на окно, забывая о зажатом в пальцах пере.

Мы сходим с ума, совершенно отчетливо понял Гарри, выйдя ночью в кабинет и увидев на столе полускомканный кусок пергамента, покрытый рядами летящих, ровных, как потоки стрел, строчек. Малфой не начинал думать стихами, пока хаос реальности вокруг него не превращался в засасывающую воронку. Мы сходим с ума, всего лишь отпустив ребят туда, откуда они могут вернуться совсем другими. Или не вернуться вообще.

Что будет, когда они уедут отсюда совсем?

И как это будет. От этой мысли ухало в пустоту сердце, точно так же, как когда на лицах гасли улыбки, и они отворачивались, шагая в камин – мрачно сжавший губы напряженный Алан, переполненный предвкушением Тони, сонно моргающая, будто ее только что выдрали из постели, Кэтрин, взволнованно сжимающая кулаки Линдс, хмурая до презрения ко всему миру Марта… Гарри понятия не имел, что помнит каждое из этих лиц до деталей, до черточек.

Малфою и Панси легче – их ученики в любом случае шли не умирать, а помогать выживать. Да и то – только те, кому имело смысл идти. Почти все, кто остался в школе, были магами Земли или Воздуха. Без большей части водных и огненных из замка, из самой его атмосферы исчезло что-то неуловимое, неосязаемое, но невыносимо важное, как сама суть. Как жизнь, в которой теперь есть отлаженная, четкая форма и перспектива, но нет самой жизни.

Что ж – по крайней мере, Гарри Поттер не впал в ярость, наткнувшись на упрямый, горящий взгляд Алана. То есть – не впал даже после его ухода, в отличие от Луны, которую Драко после исчезновения Лоуренса отпаивал настойкой медуницы. Лавгуд заклинило на тихой монотонной истерике, и никакие увещевания, казалось, даже не доходили до ее разума – что бы она там ни понимала умом, водные маги все же, видимо, воспринимали друг друга как-то совсем иначе.

Не то чтобы Гарри не понимал ее чувств.

Растерянность – вот что перешибало любые попытки успокоиться и просто ждать. В нее вгоняло все – и круги под глазами Луны, и вдруг очнувшееся от спячки стервозное упрямство Паркинсон, и впервые за долгое время сорвавшийся на, мягко говоря, повышенный тон Драко. Почему-то именно намерение Панси отправиться с утра в Лондон, как будто ничего не случилось, послужило последней каплей – они разорались друг на друга так, что в итоге рявкнула, жахнув кулаком по столу, даже Лавгуд, чем вогнала в полноценный трехминутный ступор присутствовавшего на завтраке Снейпа. В итоге Панси спокойно задрала нос и отчалила в Министерство, Драко, швырнув в стену кубком, хлопнул дверью, а Гарри сидел и давил в себе нехорошее подозрение, что Северус, кажется, понятия не имеет, что делать с таким чувством, как уважение по отношению к Луне – иначе откуда еще бы в нем взялся сейчас такой мощный распирающий диссонанс.

Мы тут просто сходим с ума, подумал он, найдя Малфоя в кабинете – тот сидел на подоконнике, уткнувшись лбом в стекло и бессильно уронив руки на колени.

- Если у тебя опять предчувствие, мог бы сказать прямо, - посоветовал Гарри, опускаясь рядом.

- На фига? – меланхолично осведомился Драко. – Она все равно бы ушла. И… нет у меня никаких предчувствий.

Есть, но я сам не понимаю, какие, тут же перевел в уме Гарри. И это была бы не Панси, если бы она дала мне время разобраться.

То, что и впрямь – есть, ощущалось все отчетливее с каждым часом. Драко подолгу замирал на месте, проваливаясь в никуда, с мгновенно леденеющим взглядом, постоянно напряженно что-то обдумывал, а на попытки прикоснуться к нему реагировал с тем самым, хорошо знакомым и Гарри, и Луне беспокойством – лучше всего выдающим всю степень развернувшегося внутри многомерного, мешающего в смятый ком иллюзии и реальность затягивающего хаоса.

- Ей что, не стоило отправляться туда? – не выдержала к обеду Лавгуд.

Малфой рассеяно хмыкнул и кивнул.

- Но и не отправляться тоже точно не стоило, - хмуро процедил он наконец. – Отвалите, оба. Не знаю.

Он издергал их своей истерической, натянутой напряженностью так, что под вечер Гарри и сам уже был готов отправиться в Лондон и то ли придушить там решившую именно сегодня продемонстрировать свои самостоятельность и выдержку Паркинсон, то ли просто убедиться, что там все в порядке. Несмотря на объявленное когда-то жесткое правило – он, Гарри Поттер, убийца Темных Лордов, Мальчик-который-выжил, в мир людей больше ни ногой. Для общего блага.

К ужину Драко накрыло так, что Луна во второй раз за день сорвалась на крик. Гарри нашел их в гостиной – сидящий на столе Малфой задыхался, спрятав лицо в ладонях, и от распирающего его волнения ощутимо колыхались занавески на окнах.

- Все, мы идем туда, - заявил Гарри, заставляя его поднять голову. – И мне плевать, можно или нельзя.

По заметавшемуся и мгновенно остекленевшему взгляду Драко, по судорожному вдоху стало понятно, что он и на этот счет – не уверен. Можно или нельзя. Кому из них. Почему. Он вообще ни в чем не уверен, кроме того, что в Лондоне вряд ли ничего не случилось. Или – не случится.

Гарри молча взял Малфоя за подбородок, вглядываясь в леденящую, клубящуюся бездну. Бросать ей вызов он не решился бы, наверное, никогда, но и пугаться перестал уже очень давно.

Она не страшнее карающего пламени, уж точно. Ну, то есть… наверняка.

- Драко? – чуть слышно позвал он, наклоняясь чуть ближе, почти позволяя ей коснуться себя.

Малфой моргнул – чуть затуманенный взгляд в очередной раз слегка прояснился. Гарри не удержался от легкой улыбки.

- Бегом, - почти беззвучно ответил Драко. – Немедленно.

Оба обернулись к выругавшейся сквозь зубы Луне. Та стояла, прижав ладонь к переливающейся четырьмя цветами вытянутой капле, зависшей над секретером.

- Злая, как черт, - сообщила она, выпрямляясь. – И… Гарри… осторожнее там. Она почему-то за тебя беспокоится очень…

Глаза Малфоя распахнулись, будто беспорядочный хаос в его голове, наконец, развернулся под нужным углом, сложившись в четкую картину.

- Эббинс, - выдохнул Гарри еще до того, как тот успел открыть рот. – Твою мать!

- Поттер, стоять! – рявкнул Драко уже ему в спину.

Хрен тебе, зло подумал Гарри. Бешеная, застилающая глаза ярость вспыхнула с такой скоростью, будто Малфой только что нечаянно дунул на тлеющие угольки, взметнулась ревущим пожаром, оставив только сузившийся кусок пространства с камином по центру. Рывок за плечо, доносящийся откуда-то голос Луны, мелькнувший сбоку смазанный серый вихрь, оказавшийся материализовавшимся перед носом Малфоем – бледным, злым, что-то доказывающим. Гарри молча сгреб его за рукав и потянул за собой. Это был максимум вежливости, на который ярость позволила отвлечься.

Собственный голос, прозвучавший, как чужой, зеленое пламя – и ярость заледенела, переплавляясь в холодное, мрачное бешенство. Разрушенные колонны, кровь на стенах, изломанные, искореженные тела, пыль и каменное крошево, мучительное дежа вю, будто и не было последних пяти лет. Едва ощущаемая сквозь толщу гнева боль от стиснутых зубов, и хватка рук Малфоя, уже успевшего сориентироваться.

В Министерстве Магии нельзя аппарировать. Но это не значит, что нельзя быстро перемещаться – Драко мог кричать и уговаривать дома, в замке, но здесь все заканчивалось, Гарри знал это так же отчетливо, как и то, что потом, позже Малфой выскажет многое и снова будет прав почти во всем. Сейчас же сознание привычно раздвоилось, фиксируя пространство, поля, людей – Гарри почти физически ощущал, какую часть подхватит Малфой, позволяя не отвлекаться от своей.

Убью, пульсировала в голове отчетливая, беспощадная мысль. Убью сволочь. На этот раз – точно убью. Прямо сейчас.

Твердая, прохладная ладонь Драко на талии на этот раз не успокаивала, а странным образом только усиливала гнев, сужая и превращая в его из бушующего пламени в тонкую раскаленную иглу. Гарри помнил, что лучше зажмуриться, но все равно с болезненным упрямством всматривался в мельтешащую мешанину красок – красной и серой – отщелкивая еще живые человеческие сознания. Их было много, очень много, но их становилось все меньше. Они исчезали отсюда с бешеной скоростью, как можно быстрее, со всех ног, подальше от обезумевшего стихийного мага.

Люди, мелькнула злая горькая мысль. Клерки и крысы от бюрократии, для которых своя шкура всегда дороже чужой – да и здравый смысл тоже за бегство, им нечего противопоставить такому противнику. Они правы.

А аврорат если и подключится, то хороший вопрос – когда. И не проще ли им будет дождаться, пока сбегут все, кто еще в состоянии, и разрушить здание целиком, чем самоубийственно переть против мага.

От очередного нечеловеческого поворота – в голове отложилась неуместная идея когда-нибудь все же спросить Драко, что он думает о законах инерции – и не менее невозможного торможения на миг закружилась голова. Что это было за помещение, Гарри даже не задумался – это было неважно, потому что здесь тоже хватало грязных мазков на стенах, и терпкий запах крови так же будоражил ноздри.

Следующим ясным ощущением был сильный рывок – и пронесшаяся по бокам, по обе стороны от них, его и закрывшего его собой Малфоя, темно-зеленая волна. Гарри едва успел выдохнуть, отталкивая удерживающую руку, как волна прошлась во второй раз, заставив вжаться спиной в грудь Драко.

Это конец, мелькнула отчетливая мысль. Если он так лупит – это уже конец, можно просто стоять и ждать, он выложится и рухнет через пару минут.

Сюда он, однако, дошел. По всем этажам и коридорам, и вряд ли пользовался одной Авадой. Судя по тому, что ты видел, он про нее вообще ни разу не вспомнил.

И до сих пор жив.

- Мистер Поттер! – прозвучал сзади знакомый скрипучий голос с хорошо слышной ухмылкой. – Как всегда, за чьими-то спинами! Вы совершенно не изменились.

В голосе дрожало многое – и настойчивость, и упрямство, и тупой, монотонный какой-то интерес, пусть даже без жизни и бьющегося желания, какой-то занудно зациклившийся, неправильный. Как будто взяли огненного мага – и отсекли жизнелюбие, силу, веру, бесстрашие – все, оставив только вот этот шизофренический интерес. Непонятно, к чему.

Гарри медленно обернулся, высвобождаясь из хватки Малфоя.

В углу сжалась в комок стиснувшая зубы, напряженная Панси с превращенной в шпагу палочкой в руке – вокруг нее, тихо мерцая, медленно гас зелено-коричневый полупрозрачный щит. Судя по всему, повредить магу одноименной стихии шпага никак не могла, зато хорошо помогала держать его на расстоянии.

Кристиан стоял у противоположной стены – исхудавший до запавших глазниц, какой-то еще более пожелтевший, иссохшийся, с горящими стекленеющим безумием глазами. Если бы он хоть что-нибудь понимал в том, что такое – гореть, по-настоящему… Если бы он когда-нибудь, вообще, хоть что-нибудь понимал.

Ярость куда-то испарилась, оставив странное, зыбкое ощущение – что-то уже произошло, опять что-то произошло, непоправимое и необратимое, но на этот раз кажется, что это почти не важно. Важно только то, что перед тобой, пошатываясь, стоит еще живой скелет, обтянутый кожей, измученный и выпотрошенный до донышка собственными страхами, и на дне его полумертвых глаз, почти задавленное рассыпающимся рассудком, бьется нечто – отчаянное и беспомощное. То самое, что важнее любого другого, уже успевшего сегодня произойти.

Кристиан моргнул – и на мгновение его взгляд будто бы чуть прояснился. Он слегка выпрямился и не очень уверенно покосился в угол, в сторону Панси, которая кусала губы и едва не шипела, в упор глядя куда-то ему за спину – Гарри не видел, куда.

- Пришли разобраться с бывшим учеником? – криво улыбаясь, прошелестел Крис. – Со всеми бывшими учениками так поступаете? Или меня удобнее не считать за питомца?

Теперь он почти паниковал – если, конечно, можно назвать так отупевшую, заторможенную попытку то ли вспомнить что-то, то ли осознать, где он находится и что конкретно с ним происходит. Гарри едва ли не кожей почувствовал, как в спину полыхнула горечь Малфоя – и всплывшая в его голове картина, в которой Симус Финниган улыбался окровавленным ртом, на доли мгновений вспоминая себя и снова проваливаясь в хаос стихии.

- Вы – мой ученик, - мягко сказал Гарри, глядя в помутневшие, скрытые за прядями волос глаза.

Губы Кристиана растянулись в нечеловеческой гримасе – ох, и зря я это сказал, мелькнула запоздалая мысль, потому что пространство между ними снова потемнело, быстро окрашиваясь в грязно-зеленый цвет.

Черт, это было так глупо, и так предсказуемо, и так очевидно – попасться под простейший удар, ты же знал, что прав будет тот, кто успеет первым, ты знал это наверняка, так какого гоблина…

Рев волны в ушах почти перекрыл вопль Драко – Гарри открыл глаза и удивленно моргнул, взгляд заметался, пытаясь разглядеть хоть что-то в мешанине красок, ярких, переплетенных мазков – красных, синих, зеленых, серых… Сзади закашлялся Малфой, и от Криса теперь тянуло выматывающей, изнуряющей тоской и усталостью, будто и его гнев отчего-то испарился, мгновенно, сразу и весь.

Щит, мысленно ухмыльнулся Гарри, когда цветная пелена смазалась и поплыла полосами. Чертов стихийный щит, как и говорил Драко… понятия не имею, почему, но…

Взгляд краем выхватил рухнувшую на колени Панси – схватившись за горло, та истерически пыталась отдышаться, но ее боль и боль Малфоя слились в неясный неразличимый фон, бесконечно далекий по сравнению с проступающим пониманием в глазах напротив. И ужасом. Гарри медленно шагнул вперед, вытягивая из заднего кармана палочку.

- Вы – мой ученик, - повторил он, глядя в посеревшее лицо. – Я никогда не отказывался… ни от одного из вас.

Кристиан поморщился, словно ему наступили на давнюю, но так и не зажившую мозоль.

- Ошибаешься… - едва слышно проскрипел он, машинально отступая к стене. – Вы все равно поплатитесь… Вам… не изменить… никогда…

Знакомый холод шпаги в ладони, почти неощутимое дыхание ветра – в затылок, я наошибался достаточно, с горечью подумал Гарри, не отводя взгляда. Я знаю это так же хорошо, как и то, что сейчас ошибаешься – ты. И именно это пугает тебя – ты никогда не хотел умирать, хоть и кричал о геноциде магов, ты всегда хотел только одного – выжить, и выжить, оставшись правым.

Даже сейчас – хочешь. Правота перевесила правду, раздробила ее в пыль, похоронила тебя под обломками.

В глазах Кристиана снова дрогнул страх. Гарри ухватился за него, потянул, как за ниточку, и без труда провалился, обрушился – туда, вглубь. Внутрь.

Темные коридоры и глухая комната без окон, едкая вонь курильниц, заискивающие взгляды – улыбающийся Перси Уизли, сосредоточенно строчащий что-то на пергаменте, чей-то хриплый, низкий, задыхающийся голос…

Мрачное и угрюмое смуглое лицо, круглые очки прячут ярко-зеленые глаза, неуместная, раздражающая седина в черных, как смоль, прядях, взгляд исподлобья и сонное, презрительное высокомерие – во всем, в развороте плеч, в наклоне головы, в недоброй самодовольной усмешке…

Замерший на балконе южного крыла замка Шон – ветер ерошит светлые волосы, тяжелая ладонь с узловатыми пальцами на его плече, мальчишка оборачивается, смущенный и растерянный, резкий румянец на скулах, восторженно-почтительный взгляд снизу вверх…

И тоска, тоска – глухая, почти звериная, несдерживаемый вой, злость и ярость, погребенные под толщей разумных нагромождений, искалеченные и изуродованные правилами, которые завели в тупик. И бешеное отчаяние того, в чьей реальности не может существовать тупиков.

Резко вдохнуть, выдираясь обратно – боль ничто по сравнению с тем, что носит в себе выбравший путь разрушения, мелькнула в голове неуместная мысль. Я могу унять тоску, но мне ничего не сделать с выбором. Он – твой.

- Мы уже изменили, - спокойно произнес Гарри, одним коротким взмахом шпаги взламывая земной щит.

Он уже видел это однажды – в чаду и копоти факелов шотландских катакомб. Помнил взрыв, с которым пламя вгрызается в массивную мрачную сферу, опаляя ее, сворачивая в труху. Бесконечность секунд, и бьющийся в них животный, нечеловеческий крик.

Но на этот раз он смог не закрыть глаза. В конце концов, теперь он сделал это осознанно – в отличие от Кристиана Эббинса, чье сознание погасло, похоже, уже давно, почти сразу после расколовшегося под нажимом ладони серо-зеленого кристалла.

А, может, еще раньше – когда его руки мастерили первый уничтожающий магов артефакт, или – когда сжимали шею Дины Торринс, или – когда держали плечо воспитанника, оробевшего перед впервые встреченным Гарри Поттером.

Гарри понял, что задыхается, прижав ладони к лицу, только когда услышал над ухом дрожащий от сдерживаемого бешенства тихий голос Малфоя. Он не разбирал слов, хотя прекрасно понимал смысл – до Драко в очередной раз дошло, что именно они чувствовали когда-то, пока он шлялся по пещерам Ирландии.

- Сколько пальцев?.. – донесся откуда-то сзади голос Панси.

Гарри непонимающе обернулся. На полу, у измазанной кровью и грязью стены, сидел Шеклбот Кингсли – ладонь Пэнс поддерживала его затылок – и с непередаваемым выражением оглядывал комнату.

Собственный кабинет, понял Гарри. Я мог бы догадаться, куда пойдет Крис – не просто так же ему приспичило Министерство по камушкам разнести…

- Мистер Поттер? – ровно поинтересовался Кингсли. – Такое ощущение, что я что-то пропустил.

Панси утомленно вздохнула и поднялась с колен, отряхивая выпачканные в пыли брюки.

- Мозги видите? – в тон человеку сказала девушка, небрежно кивнув в сторону перепачканной стены. – Познакомьтесь, это – ваши.

Кингсли на секунду прикрыл глаза – какая-то часть Гарри усмехнулась, глядя на скорость, с которой он пытается оценить ситуацию, не начав испуганно ощупывать свою голову, какая-то – подивилась тому, что люди хоть иногда, но все же могут сперва думать, а потом истерить.

- Вы куда? – как-то странно спросил Кингсли, глядя на Пэнс.

- Пощупать ближайшие трупы… - зло проворчала та. – Драко, милый. В следующий раз, когда мне приспичит пойти на работу, а ты будешь против, будь другом, пожалуйста, припомни мне, что провидец здесь – ты, а не я.

Мы точно сошли с ума, устало подумал Гарри. Наверное – мы все…

* * *

Все последующие дни прошли как в тумане. Алан, будто провалившись в прострацию, больше молчал, напряженно и горько что-то обдумывая – но хотя бы, вопреки всем предположениям, не пытался сбежать или устроить очередной бессмысленный бунт. Равнодушно принимая и исполняя любые указания, он варился в собственных мыслях, словно его и впрямь перепугала качнувшаяся перед носом стихия.

Хотя – когда Прюэтта хоть что-то пугало. Во что бы он ни был там погружен, дергать его сейчас, когда вокруг все еще бесновалось нечто, едва не спалившее Алана изнутри… Натан не был уверен, что «нечто» больше не способно причинить вред – огненному магу, Мерлин бы побрал их способности, и впрямь виднее, и, раз они остаются здесь, значит, воздействие еще есть. Провоцировать, рискуя выбить мальчишку из хрупкого равновесия, не хотелось совершенно.

Провоцировать, настаивая на немедленном возвращении – тоже.

Натан слишком хорошо помнил удушливый жар, наполнивший тусклый гостиничный номер, зыбкое марево стоячего воздуха – и темные от полопавшихся сосудов белки невидящих глаз, бездумно подрагивающие ресницы, пересохшие губы, шевелящиеся в беззвучном крике. Если до этой минуты его колотило от едва сдерживаемой ярости – на Алана, на Гарри Поттера, отпустившего сюда в одиночку юнца, которому еще и восемнадцати не исполнилось – то в комнате ярость схлынула, оставив только мгновенно накатившее беспомощное и одновременно свирепое желание. Вцепиться и держать, целуя влажные от слез веки, прижать к себе, утащить отсюда немедленно, не теряя ни доли секунды, спрятать и не отпускать. Раз тот сам не в состоянии помнить, что чем чревато.

Алан точно не был в состоянии, никогда. Едва придя в себя и отлежавшись, пришибленный и сосредоточенно покусывающий губы, потащил Натана в ресторан, буркнув, что голоден, как гиппогриф – скрипеть зубами и доказывать, что на людях магам лучше не появляться, представлялось таким же бессмысленным, как и заводить разговоры о возвращении домой. Ему хотелось пройтись и подышать воздухом – и что ты тут возразишь, если альтернативой может стать повторение полукоматозного состояния, из которого ты едва его вытащил? Но если это хоть как-то можно было понять и объяснить, то нахальный треп с наблюдателями, которых Алан почуял в зале ресторана мгновенно, не вписывался уже совсем ни во что.

Не то чтобы Натан был так уж отчетливо против людей. Скорее – припоминал, как едва не довел до инфаркта попавшегося под руку аврора, когда переместился в это забытое Мерлином место и попытался вытрясти из первого же причастного человека, куда именно увел портключ мага, появившегося чуть раньше.

Беспечно выбалтывая то, чего люди понять все равно не могли, никогда и никак, заигрывая со сгорающим от желания разузнать побольше аврором, при ближайшем рассмотрении оказавшимся аналитиком местного Аврората, Алан снова ходил по лезвию ножа, ежесекундно рискуя свалиться в пропасть и свернуть себе шею. Решивший еще раз поиграть в опасные игры с собственной шкурой, он только меланхолично улыбался в ответ на каверзные вопросы и задавал свои – за которые Натан свернул бы ему шею лично, будь они дома.

У Прюэтта напрочь отсутствовало чувство меры, когда заходила речь об опасности. Или, похоже, в него так никогда никто и не попытался вбить кое-что, чем маг должен обладать по определению. Если, конечно, хочет остаться в живых, а не только вписать свое героическое имя в историю.

Перед отъездом Алан то ли окончательно потерял последние крохи рассудка, то ли снова не смог удержаться и не выпендриться – Натан толком никогда не понимал, где одно переходит в другое и как различить, что именно сейчас им движет. Зачем было обмениваться адресами, намекая на возможность переписки? Смысла в подобных действиях не было ни малейшего. Кроме еще одной реализации все того же идиотского желания огненных магов до бесконечности щекотать нервы себе и ситуации, нарываясь по полной, где только замаячила возможность.

Мальчишка мало того что влез, куда не следовало, и едва выжил – его опять это ничему не научило. Опять!

Усталый взгляд, утомленно поникшие плечи, лениво шаркающие ботинки – Натан с трудом дождался, когда они аппарируют к воротам школы. Едва успев вдохнуть знакомый воздух, он взял Алана за плечо и без разговоров переместил их обоих к нему в спальню – раз уж тот так настаивал, что его дом именно там, гоблин с ним, не спорить же сейчас еще и по этому поводу.

- Слушай… - вздохнул было Прюэтт.

Вместо ответа Натан с силой швырнул его спиной в стену. Парень покачнулся и коротко ахнул. Пара стремительных шагов следом – и Алан снова смотрит на него снизу вверх, прямо в лицо.

Немигающий, пристальный взгляд живых черных глаз – как будто даже улыбается где-то внутри, бесшабашно и понимающе. Так, словно опять что-то решил для себя, а, значит, снова будет изводить играми в «догадайся, что со мной происходит».

- Нет, это ты – слушай, - сквозь зубы процедил Натан, упираясь в стену рядом с его головой и нависая сверху.

Губы Алана дрогнули в теплой улыбке – теперь уже не скрываясь.

- Хорошо.

- Ты хоть немного – хоть иногда – вообще – думаешь, что вытворяешь? – Сложнее всего оказалось сдерживаться и говорить – вместо того чтобы просто врезать с размаху. – Или способность думать в таких, как ты, принципиально отсутствует? – Алан попытался хмыкнуть и отвернуться, и пальцы сами ухватили подбородок, разворачивая обратно. – Что было бы, если бы я не пришел?

- Но ты же пришел, - Алан покусал губы и отвел взгляд. – Ты всегда приходишь, Натан. Тебе нравится меня спасать.

Тот едва не задохнулся. Прюэтта стоило как минимум выпороть – вот за такие заявления уж точно. За беспардонное нахальство и неспособность думать даже сейчас. Хотя бы – слушать, раз не умеет мыслить самостоятельно.

- Что ты сказал?

- А мне нравится, что ты – такой, - взгляд вернулся, и теперь в нем не осталось ни тени улыбки. – Что ты всегда за моей спиной. И никогда меня не оставишь.

Злость медленно скручивалась в тугой ком – он застревал в горле, почти перехватывая дыхание. Распирая виски, схватывая в камень шею и плечи.

- Ты так думаешь? – угрожающе уточнил Натан.

Прюэтт с вызовом задрал голову.

- Я в это верю. Тебе – верю, Натан! Ты любишь меня, и ты никогда не сделаешь ничего, что причинило бы мне вред. И никогда не позволишь ничему причинить его, - он снова улыбнулся, отчаянно и горько. – Мне нужно, чтобы кто-то меня держал. А тебе нужно держать кого-то. Я все понял, правда – это так просто, оказывается.

Он опять начинал нести ахинею, и на этот раз от желания тряхнуть как следует, выбить дурь и заставить начать думать, думать уже хоть над одним словом из тех, что ему говорят, на мгновение потемнело в глазах.

- Может, мне нужно посадить тебя на привязь? – кровь все сильнее пульсировала в висках, заставляя голос звучать все тише. – И держать таким образом? Может, это тебе понравится?! – не выдержав, рявкнул Натан.

- Помнишь, ты просил меня сделать так, чтобы мы жили, как все? – Алан будто и не услышал ни слова. – Я понял, почему не получалось. Это и не могло получиться – и ты, и я, мы не такие, как все, и никогда не станем такими, разве что врать начнем, а ты врать не способен, может, только с девушкой, да? Тебе ведь не интересно подчинять слабого. И, знаешь, я больше не буду сдерживаться и давить то, что чувствую. Больше никогда, Натан.

От мелькнувшего на долю секунды образа – Алан, обнаженный, горячий, бьющийся под его руками, умоляющий, стонущий – будто ошпарило волной кипятка. От желания рвануться, впиться в эту плоть намертво. От ужаса – не удержаться и шагнуть туда, где закончится все – и он, и этот отчаянный, не понимающий, что несет, безрассудный мальчишка.

Прикоснуться к его лицу – мягко, невозможно мягко, хотя от напряжения едва не сводит мышцы, главное – не поддаться, потому что живущая внутри, затоптанная в дальний угол бездна покачивается, подобравшись почти вплотную. И теперь страшно даже дышать, даже смотреть на него, на полуоткрытые губы, шальные глаза.

- Алан, о чем ты… это же… Ты не знаешь, что говоришь…

Качает головой и бесстыдно трется щекой о ладонь – ее будто обжигает, она отдергивается сама собой – так нельзя. Нельзя позволять ему продолжать, нельзя слушать то, что он говорит сейчас, вдох, пауза, выдох, медленный вдох – успокоиться самому и остановить его, Мерлин бы знал, что в этой голове творится после того, что на нее обрушилось – там. Он сам не понимает, с чем заигрывает на этот раз – сколько ни объясняй, все равно будет считать, что его идеи забавны и увлекательны, для него просто нет слова – опасность. Никогда не было. Кто его остановит, если не ты? – пришла холодная, трезвая мысль. Это ведь просто очередная идея. И ты это выдержишь.

Ладонь сжалась на плече с такой силой, что удивительно, как не хрустнули кости, но Алан словно и не заметил ее, только сильнее запрокинул голову.

- Я все видел, Натан, - едва не задыхаясь, шепнул он. – Я был там… с тобой. Там. Я знаю, что ты чувствовал. Знаю… все.

Натан остолбенел.

В памяти против воли всплыл полутемный вечер в гостиничном номере, бездумно рвущийся ближе, льнущий к рукам податливый и разгоряченный Алан, жар и ровное дыхание сквозь стиснутые зубы – оттолкнуть его Натан не решался, он мог только удерживать хоть на подобии расстояния – и внезапно обрушившееся сверху видение. Безумие рванувшегося наружу кипящего, животного возбуждения, раздирающее грудь желание… желание…

- Ты хотел его, - глотая слова, торопливо забормотал Алан. – Этого мальчика – всегда хотел, вот так, просто взять и… Тебя возбуждало то, что ты видел. Ты не можешь иначе, потому и сорваться боишься, тебя только боль и трогает, чужая боль, и власть, чувство, что ты – хозяин! Что ты решаешь, жить ему или… Что это только в твоих руках…

С силой рвануть к себе – и снова впечатать в стену, с размаху, так, чтобы искры посыпались из сияющих дерзких глаз. Алан выдохнул, податливо и жарко, его взгляд чуть затуманился, и от этого ком внутри едва не лопнул с ледяным, оглушительным звоном, за которым снова маячила бездна.

- Я люблю тебя… - почти беззвучно сказал Алан. – Хочу тебя… вот такого, Натан, всегда хотел… и если ты сумасшедший, то я – тоже!.. Я хочу этого. С тобой.

Теперь он почти плакал, с силой кусая губы, но не отводя взгляда. Натан вдруг осознал, что пальцы Алана впились в рубашку на его груди, что его колотит от напряжения.

- С ума сошел?! – он отшатнулся, одним злым ударом сбрасывая цепкие руки. – Ты не понимаешь, о чем говоришь.

- Я не понимаю?! – Алан сжал кулаки. – Я только и делал, что провоцировал тебя! Все лучшее, что я о тебе помню – это как мы дрались! Знаешь, почему?!

Смятение и страх – нужно что-то сказать, бегом, быстро, сейчас, заткнуть его, отвлечь, заставить замолчать – как угодно – он не мог этого сказать, он вечно говорит так, что ни слова в ряд не уложишь, только и можно, что – умудриться не дать ему довести себя до истерики, до воплей и обжигающего марева в воздухе. Это не могло прозвучать, у него крыша точно вконец повредилась, огненные маги быстрее всех с ума сходят, это даже в книгах во всех…

- Просто сделай это, Натан, - Алан тяжело дышал. – Со мной. Так, как ты хочешь. Пожалуйста, я… тоже хочу этого…

- Замолчи! – прошипел тот.

- Нет! – горящие глаза Алана, казалось, вынуждали прикипеть к полу. – Я не боюсь боли. Не из твоих рук! Если я способен вообще доверять хоть кому-то, то только – тебе!

Бездна дохнула прямо в лицо, заставив мир на мгновение покачнуться. Алан. Доверяющий ему. Принимающий его – всего – целиком. Всего.

- Ты сильнее меня, - жарко шептал Алан – он рвался вперед, ближе, настойчивый и бездумный. – Я хочу это чувствовать. Всегда хотел – это, Натан! Чувствовать, что ты удержишь меня… всегда…

- А что, если нет?! – заорал Натан, вжимая его в стену вытянутыми руками, едва сдерживаясь, чтобы не приложить об нее затылком – еще пару раз. – Ты понятия не имеешь, во что лезешь опять! Чем это может кончиться для тебя! – взгляд Алана полыхнул шальным возбуждением, предвкушением, он притягивал, как огромной силы магнит. – Ты не понимаешь, что я скорее сам умру, чем пойду на это? – ладони скользнули выше, обхватили горящее лицо, сжали. – Чем позволю… тебе…

- Да что за чушь! – взорвался Алан, отбрасывая его руки. – Открой глаза, Натан – ты же маг, ты! Так боишься прикоснуться ко мне, что готов избивать, как только я слово против скажу? Ты все равно это делаешь! Хватит прятаться – я знаю, каким ты бываешь, каким ты можешь быть, знаю! Слышишь меня?!

Натан рывком перехватил его руки, не давая отстраниться, снова толкая обратно к стене. Мальчишка полыхал так, что вокруг едва не искрил воздух.

- Не смей снова отказываться, - Алан яростно вырывался. – Не смей бросать меня, слышишь? Я знаю, что мне нужно, и я прятаться – не собираюсь! Если ты не захочешь, я найду того, кто не сможет мне отказать, - Натан стискивал его запястья так, что удивительно, как Алан все еще мог шевелить пальцами. – И мне плевать, сможет ли он остановиться и чем все закончится! Я сам не знаю, куда меня занесет, но я знаю здесь того, кто отлично ловит чужие желания! – выкрученные руки наконец-то удалось прижать к стене намертво. – Хочешь этого, Натан? Проверить, как далеко заходит моя безбашенность?!

Холодная, пульсирующая, ослепляющая злость – или это уже не она, или ее остатки, Натан в жизни не был так близок к грани. Оно рвалось наружу – никуда ты не пойдешь, я лучше сам убью тебя, твое место – здесь, пусть ты бьешься, выдираясь из моих рук, взбешенный и пылающий, даже думать не смей – ты никуда не уйдешь, никогда.

Натан осознал, что шепчет это, вжимая Алана в стену всем телом, чувствуя, как отчаянно бьется его сердце – будто пытается выскочить из груди и с дикой скоростью поколотиться обо все поверхности. Руки выпустили запястья и впились в плечи, скользнули по груди, по бедрам, заставив Алана задохнуться.

- Хочу тебя… - как в горячечном бреду, стонал тот. – Мерлин, как я тебя хочу, у меня просто крышу рвет, когда ты… - ладонь рванулась вверх и, вцепившись в волосы, потянула с силой, запрокинула дерзкую голову – туман в голове редел с бешеной скоростью, оставляя что-то другое, кристально чистое, яркое и отчетливое. – О, черт… Натан…

Он задыхался и все время стонал, напряженный, выкручивающийся из хватки и льнущий к рукам, невозможно горячий, невыносимо непокорный, нуждающийся в нем. С силой потянув за ткань на плече, Натан выдохнул и зарылся лицом в обнажившуюся шею – смуглая кожа и знакомый, будоражащий запах пьянили, вышибали рассудок.

Алан дрожал, его трясло, как в истерике, как в лихорадке, колени подгибались, и это тоже было – правильно, так, как нужно, именно так, вжимать, вплавлять его собой в стену, распластывать, чувствуя волны выгибающей тело дрожи, поглощая их каждой клеткой, каждым нервом. Голова запрокинулась еще выше, и Натан впился зубами в открытую шею, пока ладони жили своей жизнью, сжимая, разминая, поглаживая напряженное тело – словно пытались и не могли утолить давний голод.

Мальчишка забился в рыданиях.

- Не смей, только не отпускай меня… - короткие всхлипы. – Я умру, если ты опять, если ты остановишься, я… Натан…

Резкий рывок за волосы – отпустить, тебя?.. – Алан захлебнулся стоном, и Натан коснулся языком влажной, горячей кожи – и снова прикусил шею, сжимая зубы. Сильнее. Еще сильнее.

Бездна, качнувшись, полыхнула внутри – и раздробилась с оглушительным, на пределе слышимости хрустальным звоном, оседая осколками, оставляя только четкость, ясную и чистую, распирающую грудь – хорошо, Мерлин, как хорошо, я могу, это все – мне, я могу не останавливаться, не сдерживаться, не бояться, могу просто…

Вскрики, один за другим – будоражащие, болезненные – громче и громче, с каждым выдохом, с каждой долей дюйма сжимающихся зубов. Восхитительное, одуряющее чувство – держать его, вздрагивающего, податливого, напряженного, впиваясь все глубже, задыхаясь от его криков – ему нравится, нравится! Это он в твоих руках, именно он, и он хочет тебя. Настоящего.

Еще сильнее – до предела, до пика, до разливающейся по телу волны жара. Выпустить, бережно коснуться губами – и прихватить чуть иначе, не попадая в укус, с той же силой, а потом еще и еще раз, впиваясь глубже, быстрее, пьянея от бессильно выгибающегося в руках тела.

- На… тан…

Он усмехнулся и заглянул в безумные, расфокусированные глаза – затуманенные, с расширившимися зрачками. Коснулся кончиками пальцев истерзанной шеи, наслаждаясь шоком, дрожащим, еще только осознающим, что такое покорность, ожиданием во взгляде Алана, и, сжав в кулаке ткань, спокойно рванул ее на себя, раздирая опостылевшую водолазку.

- Я уже говорил, что мне не нравятся такие тряпки?

В глазах Алана – распахнутых, бездонно черных – целая вселенная. Натан с нажимом провел ладонью по его груди, припадая губами и зубами к обнажающейся коже короткими укусами. Мальчишка выдохнул – спокойный, неотвратимый захват, выкручивающий запястья и локти за спину, заставил его глухо застонать, повисая в крепких, как тиски, руках.

- Ну же… - хрипло выдохнул Алан, запрокидывая голову под новой лаской, умудряясь, даже почти обездвиженный, продолжать бессознательно тянуться вперед. – Натан… пожалуйста…

Пальцы свободной руки уверенно рвут застежку на его джинсах, вытаскивают ремень – узкая полоса мягкой темной кожи ложится в ладонь, как влитая, Алан впивается в нее почти невидящими от затуманившего желания глазами. Натан едва не физически ощутил звук, с которым эта полоса рассечет воздух – когда-нибудь. Впереди ждало столько, что от возможности оттягивать, не спешить, беря свое и не торопясь, внутри что-то зашкаливало. От мысли, что это может не закончиться завтра.

Наклониться ближе, позволив ему рухнуть на колени, перегнуться вперед и жестко перехватить ремнем стиснутые за спиной руки – чуть выше запястий, слегка выворачивая напряженные плечи, фиксируя захват.

- Сильнее… - простонал Алан куда-то ему в ключицу, и его дыхание едва не опалило кожу. – Ну же…

Натан резким движением потянул его за волосы и жестко впился в губы. Ладонь улеглась на разгоряченное лицо, обхватила подбородок, заставляя смотреть в глаза.

- Здесь решаешь не ты, - спокойно напомнил он.

Алан ухмыльнулся дрожащими губами – покорность, еще только переламывающая въевшуюся в кровь дерзость, невысказанная, дрожащая в каждой клетке его тела просьба, мольба – помоги мне, переломи. Сделай это. Я не смогу – сам, без тебя.

Натан отстранился и молча швырнул его лицом вниз, сдирая остатки одежды, собственнически впился ногтями в невольно вздрагивающее тело – он едва мог заставить себя отвести глаза от обнажающихся ягодиц и бедер. Мой, мой, сладко шептало что-то внутри – только мой, для меня, такой открытый и задыхающийся. Беспомощный, жаждущий – весь для меня.

- Да, – врываясь одним движением в непокорное, но такое податливое тело, выдохнул Натан. – Вот так.

Алан вскрикнул, гортанно и глухо, изогнулся под ним, пытаясь выскользнуть, пальцы впились в горячие бедра – до синяков, едва ли не до хруста костей – никуда ты не денешься, тебе не убежать от меня, ты – мой. Здесь только я решу, что ты получишь и когда, Алан.

Прюэтта словно прорвало – рыданиями, плачем, хныканьем, криками, задыхающимися и отчаянными, умоляющими – Натан, Натан – он дрожал и извивался, уткнувшись лбом в жесткий ковер, болезненно выгибая спину, рвался из кожаной петли ремня, будто уже не помнил, что именно держит его руки, почему не получается выдернуть их, чтобы обрести хоть какую-то опору. Я – твоя опора, дохнула бездна внутри Натана, заставляя наклониться и впиться поцелуем-укусом в основание шеи, вжимаясь в пылающие бедра, с силой вплавляя себя в бьющееся тело, проникая глубже и глубже.

Алан всхлипывал, терся лбом о пол, словно только руки Натана удерживали его, не давали сломаться и рухнуть, и от его стонов что-то с рычанием лопалось, взрывалось внутри, распрямляясь во всю ширь, вынуждая вбиваться сильнее, выколачивая новые и новые бессвязные вскрики, утопая в них – я могу и это, могу заставить тебя потерять остатки рассудка, могу все, что угодно – если я этого захочу.

Он задрожал, расплавленно-покорный, выгнувшийся, льнущий навстречу – Натан накрыл его затылок ладонью и сгреб волосы в горсть, потянул на себя. Влажные от слез щеки, сомкнутые ресницы, распахнутый в сладком, задыхающемся вскрике рот – еще, еще, пожалуйста, о, пожалуйста, Натан, еще… не останавливайся… сильнее…

Даже связанный и едва держащийся на коленях, Алан все равно пытался подаваться назад, насаживаясь и изворачиваясь. Натан коротко коснулся губами его виска и, рывком выпрямившись, вышел из него и замер, удерживая на весу бьющиеся бедра, не давая рухнуть вниз.

Алан заорал, как раненое животное, короткими отчаянными воплями, выдираясь из рук с такой силой, что у Натана перехватило дыхание. Хочешь меня, ухмыльнулась бездна. Хочешь кончить, когда я внутри.

Он улыбнулся и перевернул его, швыряя на спину, на связанные запястья. Алан часто дышал, закрыв глаза, влажное от испарины тело подрагивало – он все еще бессознательно рвался обратно, прижаться животом к ковру, потереться ноющим членом. Натан завороженно провел ладонью по внутренней стороне бедра, сгибая его ноги в коленях. Такая нежная кожа. Такая… тонкая.

- Пожалуйста, все, что захочешь, Мерлин, пожалуйста… - всхлипывал и стонал под его руками Алан. – Не уходи, не останавливайся…

Он был прекрасен – невозможно, нереально восхитителен, возбужденный, разгоряченный, напряженный и одновременно размякший, податливый. Натан не отказал себе в удовольствии наклониться и обхватить губами подрагивающую головку, провести языком, вдыхая терпкий запах – одна удерживающая ладонь на бедре, другая на плече. Только я решу, когда и как тебе двигаться. И когда кончать.

Теперь он почти плакал, мотая головой, прижимаясь щекой к полу. Ты так близко, Алан. Мы оба – так близко.

- Все, что захочешь… - прорыдал Алан. – Натан, пожалуйста, Натан!..

Натан отстранился и с нажимом провел по коже ногтями, оставляя мгновенно вспухающие полосы, а потом медленно поцеловал краснеющий след.

- Конечно. Все, что я захочу.

И выпрямился, расстегивая ремень и вытаскивая его из петель.

У Алана перехватило дыхание – пальцы сжались, он смотрел на него снизу вверх, задыхаясь, смотрел – и не узнавал. Растерявший всю свою сдержанность и отстраненность, всю холодность и закрытость, Натан, властный и уверенный, сильный, возвышающийся над ним, жесткий и любящий, пожирающий его глазами – вот такого, возбужденного и распластанного в неловкой позе – как будто нет в мире больше ничего, ничего, что было бы столь же дорого. Столь же прекрасно.

Крепкие широкие ладони перехватывают ремень, взгляд прикипел к распростертому телу.

- Да… - беззвучно прошептал Алан, не отрывая глаз от уверенно замахивающейся руки.

От первого же удара по бедрам невольно брызнули слезы – Алан вскрикнул, зажмуриваясь, инстинктивно сжимаясь. Боль обожгла тело, свернула в комок, расползаясь по нервам. Медленно, отчаянно, добираясь до кончиков пальцев – боль из его рук, подчиняющая, очищающая. Алан выдохнул, дрожа, щека опять когда-то успела прижаться к ковру, и это было неправильно – он хотел видеть глаза Натана, видеть его всего. Согнутые в коленях ноги неуверенно и неловко раздвинулись шире.

Не останавливайся.

Пожалуйста…

Следующий удар уже будто миновал кожу, отпечатавшись сразу в каждой клетке, зазвеневшей до шума в ушах. Да-а… - простонало что-то внутри, вынуждая выгнуться навстречу, потянуться за отведенным для новой ласки ремнем. Да, да, вот так… Каждый удар будто раздирал изнутри, выплескиваясь криками, воплями, мольбами, плачем – еще, еще! Вспыхивающие с каждым движением глаза Натана, его настойчивый, пожирающий взгляд – на бедрах, на ягодицах, на груди – только ты, Натан, всегда только ты, о Мерлин, что ты делаешь со мной, хочешь меня таким – вот он я, я такой и есть, горящий и нетерпеливый, жадный до твоих рук, все что захочешь…

Ты не остановишься, вдруг понял Алан, запрокидывая в бессильном вопле голову под очередным хлестким ударом. Ты никогда не остановишься, как бы я ни кричал и ни плакал, как бы ни умолял, ты действительно – вот такой, это правда, а, значит… значит…

Значит, я могу быть любым, и ты примешь это. Всю мою ярость и все безумства, все страхи, Натан, что бы я ни вытворил. Ты не отступишься никогда.

Я не ошибся.

Шорох отброшенного в сторону ремня – и снова раздирающие пылающую кожу жесткие настойчивые ладони. Алан захлебывался криком, ноги сводило судорогой от попыток держать их разведенными, как можно шире, не позволять сжиматься, прятаться – он не хотел прятаться, он хотел больше и больше, как можно больше, он был согласен на все, умоляющий, мечущийся под уверенными руками.

На все – лишь бы руки позволяли ему это.

Тяжелое дыхание Натана, его тело накрывает сверху, тяжелое, огромное, закрывает от всего мира, защищает и прячет под собой – как всегда, как никогда раньше. Алан осознал, что его крепко держат за волосы, только потянувшись вперед, к нему, он ведь так близко, как можно не льнуть, не вжиматься, не тереться, когда он рядом? Он хныкал и стонал, сотрясаясь от коротких мощных толчков, глядя сквозь слезы в огромные, смотрящие на него в упор глаза Натана, растекаясь, плавясь под их жаром, теплом, под льющейся из них уверенной силой. Они заставляли забыть о боли в истерзанных бедрах, трущихся об одежду, о ломоте в скрученных за спиной запястьях, о жжении внутри, все смешивалось и погребалось под лавиной чего-то всепожирающего, огромного – в этих глазах.

Настоящего, того самого, что Алан искал в них так долго, расшибаясь о холод навечно возведенной стены – теперь оно хлестало наружу, не прикрытое ничем – восхищение, почти преклонение, желание и вседозволенность, всесильность – ты можешь это, Натан! Мы можем.

- Кончи для меня, - ладони обхватили разгоряченное мокрое лицо, Натан впился в него взглядом, выпивая боль, и возбуждение, и близость до капли, до дна. – Давай.

Стискивать, сжимать его, вбивая в пол, задыхаясь от его стонов, от его беспомощности, беззащитности, хочу тебя, Алан, Алан, безумие мое, моя боль, мое счастье, никогда раньше не знал, что счастье – это такая свобода. До рвущегося из груди крика, до рычания и неконтролируемого желания.

Алан снова потянулся вперед, едва ощутив, что его больше не держат – и Натана будто сорвало в штопор. От простого поцелуя, от прикосновения дрожащих губ, от бессвязного торопливого шепота – люблю тебя, люблю, люблю – от попыток изогнуться еще сильнее, чтобы – еще глубже, еще дальше. От отчаянной, неприкрытой искренности, рвущейся наружу, как сметающий обоих поток.

Несколько секунд словно выпали из памяти – Натан не помнил ничего, кроме дрожи горячего тела в руках, не помнил, когда сгреб Алана в охапку, обнимая за плечи и целуя, целуя, осторожно и бережно. Не оторваться, не отстраниться и не вдохнуть, сладкие губы, нежное дыхание – руки тоже дрожат, зарываясь в спутанные влажные волосы.

Алан хныкнул и пошевелился под ним, и Натан перекатился на бок, развязывая стягивающий запястья узел за спиной. Врезавшийся ярко-красный след от ремня – прижаться губами, покрыть поцелуями, Мерлин, ему не должно быть больно. Теперь – не должно.

- Я люблю тебя… - с завороженной улыбкой покачал головой Алан.

Ты и сам не понимаешь, что даешь мне, отчаянный безбашенный мальчишка, что ты творишь, что ты со мной делаешь, я с ума схожу от твоего голоса, от твоего тела. От всего тебя, Алан, Алан, столько лет страха, чтобы только теперь понять – я не убийца. Ты думаешь, что я удержал тебя, но на самом деле это ты меня держишь, ты даже не представляешь, как крепко.

- Иди ко мне.

Руки мягко подхватывают, несут на кровать – он не сопротивляется, наконец-то я могу и это, носить тебя на руках, хоть иногда.

- Что ты делаешь?.. – хмыкает, расслабленно выгибаясь под прикосновениями.

От зрелища медленно исчезающих под поцелуями синяков и кровоподтеков сносило крышу. Это так просто. Неужели действительно – настолько просто? Просто любить…

- Вот этот я, пожалуй, оставлю.

Алан зажмурился, коснулся непослушными пальцами истерзанной шеи – Натан молча перехватил их губами, целуя самые кончики.

- Это был твой дядя, да? – чуть слышно, почти беззвучно. – Там… с ним.

Был?.. Вот именно, что – был, пришла впервые странная мысль. Он был, а я – есть. Мы с тобой – есть, Алан. И будем.

- Да, - негромко ответил Натан. – Забудь о них.

Приоткрыл глаза, улыбаясь.

- А ты почему в одежде, вообще? – почти недовольно, словно только что обратил внимание. Придвигается чуть ближе, теплая ладонь на груди. – Разденешься для меня? В следующий раз.

Чертов искуситель – Натан притянул к себе его голову, коснулся губами макушки.

- Будешь провоцировать – нарвешься на неприятности, - ровно сообщил он.

Алан фыркнул – и рассмеялся, зашелся тихим грудным смехом, откидываясь на подушки, запустил пальцы в волосы, раскинулся рядом, обнаженный, бесстыдный… смеющийся. Рядом.

Если это сон – пусть я никогда не проснусь, подумал Натан, бессильно утыкаясь лбом ему в плечо.



Глава 16Глава 17Глава 18


Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni