Поводок

АВТОР: BlackStar
БЕТА: Турмалин, Tione Jade

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Гарри, Северус
РЕЙТИНГ: NC-17
КАТЕГОРИЯ: slash
ЖАНР: angst

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: Гарри ставит условие.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ: БДСМ, местами графический, хронический мазохизм, кто не читает такую мерзость – даже не стоит соваться, герои ООС, что хочу, то с ними и делаю.

Написано для Sata Lisat, которой хотелось ссор, БДСМа и ХЭ.


ОТКАЗ: все не мое.




Сегодня он связывает меня в довольно унизительной позе: на коленях, петля на шее не дает поднять голову, шнур проходит подмышками и тянется к запястьям, связанным сзади, – они прочно закреплены на уровне лопаток. Я не слишком гибок, и это – пытка. Сладкая и томительная. Лодыжки стянуты, и все три петли соединены друг с другом. На моих глазах – черная повязка, но она не мешает мне представлять, что я на самом деле вижу эти вспышки, а не воображаю яркие пятна истомы и предвкушения. Он молчит, впрочем, как и всегда, его даже нельзя назвать жестоким, потому что в каждом его движении я чувствую уверенность и странную заботу. Если бы речь не шла о нас: Гарри Поттере и Северусе Снейпе, – я бы предположил, что он меня любит и заботится обо мне. Но это невозможно, потому что мы – это все еще мы. Он стал ненормально, я бы сказал, тревожно спокоен после того, как Темный лорд прикончил его друзей. Словно он решил, что чувства больше ему не нужны, словно он смог совершить то, на что другие не решались – даже помыслить не смели: отказаться от этой человеческой слабости – проявлять эмоции. Его выдержка и самоконтроль теперь безупречны. Надеюсь, в этом есть и толика моих заслуг – в том, как он усмехается, как смотрит исподлобья, как холодно держит себя с окружающими. Хочется думать, что я причастен хотя бы к этой части его жизни. Вот чего мне всегда не хватало – быть причастным к кому-либо, делить с ним жизнь и постель. Я согласен быть твоим бесплатным приложением, лишь бы все это не оказалось миражом, несбыточной мечтой, узкими лондонскими улочками в тумане, в лабиринте которых так легко потеряться.

Но я здесь: в твоей спальне, у твоей кровати, на коленях перед тобой. Ты сидишь в кресле и разглядываешь меня. Я не вижу, но чувствую. Тебя, твой взгляд, запах, тепло, просто твое присутствие в комнате. Раньше ты был ребенком: каким-то невесомым и призрачным, опутанным сотней домыслов и тысячью надежд, вознесенным на недосягаемую высоту. А теперь ты обычный человек – плоть и кровь, тяжесть взгляда. И ты - рядом.

Подходишь ближе и опускаешься рядом со мной, проводишь по моим губам пальцами, – прикасаясь легко, едва ощутимо, – по щеке к виску, а потом – по волосам. Хватка становится сильнее, и вот ты уже тянешь меня к себе, так, что я рискую потерять равновесие и безо всякого изящества свалиться: веревки туго стянуты. Видимо, почувствовав это, ты отпускаешь мои волосы, и я вновь возвращаюсь к своему шаткому равновесию. Ты обходишь вокруг меня, - я прекрасно представляю, как ты задумчиво постукиваешь пальцем по нижней губе, - и, приняв решение, неожиданно толкаешь в плечо. Я все-таки падаю набок, сильно приложившись о пол скулой; но не успеваю и подумать о том, что же пришло тебе в голову, – едва хватает времени, чтобы сглотнуть, а в следующее мгновение я уже чувствую, как путы на ногах ослабевают, и твои руки помогают мне встать на колени:

- Обопрись подбородком о кровать.

Я тянусь вперед так, словно он – мои глаза, мое осязание. Я доверяю ему. По крайней мере, здесь и сейчас. Прогибаюсь, подставляюсь, упиваясь собственным бессильем. Он не торопится, ему некуда спешить. Он ждет, когда я начну говорить, стонать, орать и скулить, хотя чаще всего предпочитает тишину. Понять, чего он хочет, просто. И поэтому я сиплю:

- Гарри…

Никаких “зеленый ”, “пожалуйста” или “сделай это”. Никаких “Dungeon Master”, “Daddy”. Только его имя, как самая искренняя молитва, как самая неприличная фантазия, как шокирующая откровенность.

Он знает, чего я хочу. Боли и ощущения чужой власти. Чего больше – не знаю, но он способен дать мне и то, и другое – не нужно выбирать.

Я не вспоминаю Новый год, праздничный ужин, тосты, – только его подарок. Казалось бы, обычный магловский набор всякой канцелярщины для моего кабинета: нож для бумаги, степлер, ножницы, кнопки, зажимы для бумаги, скотч – ничего необычного. Но, когда ночью Гарри показывает и другие возможности использования своего подарка, я понимаю, что все не так просто.

Степлер. Гарри осматривает его, а потом протягивает мне руку, словно спрашивая, доверяю ли я ему. Я сижу у его ног, мой подбородок у него на коленях. Естественно, я без колебаний протягиваю правую руку. Он бережно переворачивает ее и проводит по раскрытой ладони пальцем. Это щекотно.

Мизинец между лапками степлера. Время как будто замирает; хочется зажмуриться – и в то же время не отрывать взгляда от моих пальцев в его руке. Я пытаюсь приготовиться к боли. Но все равно степлер щелкает слишком неожиданно, слишком громко, слишком болезненно. Скоба входит лишь наполовину – Поттер прекрасно контролирует ситуацию. Но это слишком больно! Я вздрагиваю и утыкаюсь лбом в его колени, пытаясь сдержать слезы, челюсть сводит от желания заорать; другой рукой я цепляюсь за мантию Гарри, мну ткань, пока и левая кисть не онемевает. Поттер терпелив; он поднимает мой подбородок лишь тогда, когда я почти справился с эмоциями и могу спокойно смотреть на свой мизинец. Сейчас это что-то необычайно далекое, совершенно со мной не связанное. Это – не я. Поттер выдергивает скобу, а на пальце остаются два маленьких отверстия, которые тут же начинают кровоточить, – это похоже на змеиный укус. Только вот яд давно уже в моей крови, и нет противоядия, нет надежды на спасение – укус не был необходим. Вновь и вновь щелкает степлер, новые и новые скобы вонзаются в мою плоть – один палец следует за другим, но боль все та же. Острая, обжигающая и каждый раз неожиданно-новая. Я способен только резко выдыхать и поскуливать. Пальцы тут же опухают. Поттер внимательно наблюдает за моей реакцией, и, в тот момент, когда я уже готов сказать кодовое слово – “красный”, он меняет стратегию.

Нож для бумаги. Единственное, чем он отличается от обычного, – он необычайно острый и тонкий, пугающе легко вспарывает кожу. Им Поттер играет недолго: обводит соски, делает надрезы на ключицах и ребрах, словно прорисовывая мои черты заново. К этому моменту я уже лежу на кровати – на спине, в одних лишь брюках и носках. Последний штрих – это линия от пупка и ниже.

А дальше появляются ножницы. Он стрижет мне лобок. Никакой боли – только внутреннее напряжение, протест, нежелание. И страх – пусть лишь воображаемый; он основан на полной неопределенности – я никогда не могу предугадать его действия. Потому я могу только бессильно сжимать пальцами простынь и слушать тихие щелчки ножниц у себя между ног. Пытаюсь дышать глубже – это должно успокаивать, но приводит к тому лишь, что пересыхает горло и губы – становится трудно глотать.

Зажимы. Поттер возится с ними, ослабляя, а потом, по-птичьи склонив голову набок и нависая надо мной, прикрепляет их к моим соскам, которые тут же краснеют и сжимаются. Я непроизвольно напрягаю мышцы пресса, а Поттер спускается ниже и, аккуратно отодвинув член, прицепляет зажимы на мошонку – я шиплю от боли. Но с эрекцией сложно спорить.

Скотчем Поттер соединяет мне лодыжки, предварительно полностью избавив меня от одежды. А я думаю, как больно будет потом отдирать эти клейкие полосы от кожи.

Завершающий штрих – кнопки. Оказывается, Поттер – выдумщик: канцелярские кнопки с пластмассовыми шляпками он зажимает между пальцами левой руки иглами внутрь. А потом протягивает ее мне, прикладывая ладонь к ладони. Внутри меня все трепещет от предвкушения. Поттер закидывает мои ноги себе на плечи. Мне плохо видно, как он смазывает пальцы и член любрикантом, но я чувствую, как он двумя пальцами массирует мой анус, как сфинктер поддается, и ногти Поттера царапают меня изнутри. Он не затягивает прелюдию – член очень скоро заменяет пальцы. Это больно – поначалу; Поттер резко толкается в меня, наваливаясь всем весом, опираясь на подставленную руку. Кнопки впиваются в основания пальцев, и это больно; вряд ли появится кровь, – не настолько они остры, – но тупая, ноющая боль волнами расходится от ладони.

И я практически задыхаюсь от накатывающего возбуждения, а Поттер внимательно наблюдает за мной, и я вижу капли пота, текущие по его лицу, – он принимает на себя ответственность и за свои действия, и за мое состояние. А я оглушен ощущениями: саднящие царапины на груди, боль в руке, усиливающаяся при каждом толчке Поттера, легкое онемение сосков и мошонки и тянущее покалывание в связках ног. Меня пробирает дрожь от его внимательного взгляда, – испытывающего, пронизывающего, – и я, сам того не осознавая, начинаю подаваться навстречу ему. Лицо Поттера расслаблено, спокойно, а уголки губ слегка приподняты, и это рождает ощущение отрешенного счастья, которое он, должно быть, испытывает сейчас. Я чувствую, как он скользит во мне, как с каждым толчком я расслабляюсь все больше, как уходят проблемы, напряженность, рамки, в которые я будто бы постоянно втиснут, – те, что ограничивают каждое движение, каждое слово. Я кусаю губы и вижу, как зачарованно Поттер смотрит на них, а потом убыстряет и ужесточает ритм толчков, и у меня вырывается стон, прикрываю глаза – открыто, не стесняясь, так, как он любит – и чувствую его руку на моем члене. Он сжимает его у основания, препятствуя скорой разрядке. У меня колет в груди, я задыхаюсь, пульс сбивается, кончики пальцев как будто покалывают тысячи иголок. Мышцы сводит судорогой, и нестерпимо хочется выгнуться, закинуть ноги выше, выкрутить запястья еще сильнее. И мне мало вздохов, стонов, поцелуев и боли.

А Поттер осторожен, осторожен как всегда: он никогда не забывает о предохранении, о мази для ран и царапин, о дезинфекции всех “игрушек”, о смазке, о безопасности, знает все заживляющие и останавливающие кровь заклинания. Временами мне кажется, что рамки его поведения в постели столь же жестки, что и мои в обычной жизни. Мы словно меняемся местами.

А я хочу, чтобы он хоть раз позабыл обо всем, чтобы секс стал не запланированным на вечер развлечением, а безудержной спонтанной неожиданностью, хочу, чтобы он потерял голову, чтобы нагнул меня у ближайшего стола и трахнул, плюнув на свою выдержку. Чтобы он не следил во время секса внимательным, холодным, порой прямо-таки препарирующим взглядом за моим состоянием, а стонал, закатывая глаза, чтобы дергал за волосы, безжалостно, не в силах сдерживаться. Но у нас все по-другому: Поттер следует всем правилам, всем советам так называемых профессионалов.

Временами это тяготит меня, накатывает безысходная тоска, и кажется, что я не смогу его удержать, что все это ему не нравится, что даже я ему противен, что он противен сам себе. Я не смогу отказаться от этого, отвыкнуть, забыть. Он стал моей плохой привычкой. И я не собираюсь бросать ее. Я просто сдохну без него. И плевать, что его взгляд не теплеет при виде меня, что он все так же называет меня “Снейп”, что вне постели этого греющего душу “мы” не существует, он хорошо скрывает эту…связь. Поначалу меня пугала такая зависимость, такая слабость, но – что мне терять? Честь? Гордость? Свободу? Это всего лишь слова, обозначающие то, что нельзя увидеть, чему нельзя дать точную характеристику, а значит, оно не так уж и важно. Страшнее потерять Поттера – ведь его можно увидеть, услышать, дотронуться до него. Он заставляет меня стонать, извиваться, кончать – и вновь, раз за разом думать о том, что я еще жив, что мое существование не столь бессмысленно теперь. Теперь, когда Темный Лорд повержен, последние Упивающиеся отловлены и – не без помощи моих показаний – приговорены к пожизненному заключению в Азкабане; теперь, когда меня оправдали, запретив преподавать, – так вот, теперь я варю зелья для больничного крыла, – мадам Помфри уже не та после войны. Мало кто пережил ее без потерь, без крови и слез. Мало кто вообще ее пережил.

Поттер теперь тоже не тот, что раньше: он практически не улыбается, чаще всего – натянуто и фальшиво, да и то – для пронырливых репортеров, перед которыми должен играть роль героя войны, все еще страдающего и скорбящего. Он не сменил очки на линзы, не вывел со лба шрам, не отрастил волосы. Но его все равно нельзя спутать с тем семикурсником, которого я помнил. Он постарел, перестал верить и доверять, забыл свои привычки, сменил манеру поведения. И порой я боюсь этих его взглядов «я–не-здесь-и-не-с-тобой».

Но я продолжаю верить, что факт его присутствия рядом что-нибудь да значит. Пусть даже он терпит меня. Я просто не вижу причины, по которой он стал бы это делать. И наши отношения сами по себе несуразны, нелепы, бесперспективны и безнадежны. И мы похожи на двух стариков, цепляющихся за прошлое, за какие-то блеклые, полустершиеся воспоминания. И я бы сказал, что это глупо, наивно, отталкивающе-нестерпимо, если бы речь не шла о нас.

А так – это все волнующе, одновременно и горько, и опьяняюще приторно.

И безнадежно. Потому-то у меня и сосет под ложечкой каждый раз, когда ты смотришь на меня, когда проводишь большим пальцем по нижней губе от одного уголка к другому, легко, ласкающе, дразняще. Так, словно в эту секунду готов сказать, что я больше тебе не нужен, что все это было шуткой, сном, видением, галлюцинацией. И у меня пересыхает в горле, и тоска сдавливает сердце в районе ребер. Вновь и вновь я подчиняюсь твоим приказам, от которых за версту веет холодом и скукой. Надеюсь, что и в холодности твоих интонаций есть доля моих заслуг. Хочется думать, что ты здесь просто потому, что тебе хочется всего этого – так же, как и мне.

Мне больше ничего не остается – только надеяться.

Но даже этого я не могу себе позволить.

Поттер никогда не остается со мной в одной постели. Словно брезгует. Мне не хочется так думать, но ничего другого в голову не приходит.

Я не очень люблю спать с кем-то, но все равно не могу привыкнуть к тому, что ты сразу поднимаешься и идешь в душ, а потом под твоим пристальным взглядом туда иду я; затем ты обрабатываешь раны, если таковые есть, и бегло осматриваешь меня. И тут же уходишь. А я мерзну один. Ты даже окончил курсы первой помощи. Мне не хватает юношеской непосредственности и пылкости. Нет, ты всегда можешь меня удивить, но ты словно планируешь все это заранее. Продумываешь на лекциях у старшекурсников, между объяснением заклинания и обедом, пока идешь из своего кабинета в Большой зал. И это раздражает. Нервирует.

Это был единственный раз, когда ты позволил мне оставить след ночных игр. Пальцы опухли от проколов, сделанных с помощью степлера, и нестерпимо ныли, я кутался в мантию и прятал кисти рук в широких рукавах, поглаживая кончики пальцев. И это странным образом действовало на меня – нет, не возбуждающе, – а согревающе. Грело душу, давало иллюзорную видимость того, что между нами действительно что-то есть. Вот только взгляд Поттера, жалостливый и сочувствующий, вносил дисгармонию в мой маленький мирок. Этих эмоций я не хотел. Не желал. И оттого хотелось выть - так, что приходилось крепко сжимать челюсти и цепляться за боль в пальцах, пытаться удержать ее, чтобы не потеряться в его жалости.

Но все проходит, стирается со временем. Я стараюсь не вспоминать его реакцию на мою просьбу оставить на руках эти отметины. Тогда память хватается за воспоминания о других сценах: о том, как он прокалывал мне сосок или связывал. Пусть поначалу идеально получалось не все, но в этом, возможно, и была тайная прелесть: излишне стянутые веревки, онемевшие конечности, синяки от веревок и - раскаянье на лице Поттера. Я помню все до мельчайших деталей: перемены в твоих интонациях, растрепанные черные волосы, толстую оправу съехавших очков, торопливые и – впервые – довольно неловкие прикосновения холодных рук и твое сбившееся дыхание. Я почти улыбался. Ну, хоть какие-то эмоции.

Но больше Поттер не допускал таких ошибок, вообще отказавшись от связывания на длительное время.

Я помню крюк в потолке, прикрытый портьерой. Наверное, все удивляются тому, что одно из кресел стоит, повернутое к углу комнаты, пустому на первый взгляд. А возможно, просто некому удивляться. Поттер обычно сидит именно в нем, пока я подвешен. Наблюдает, следит, контролирует.

И вот я вновь в его комнатах: на коленях, подбородком опираюсь о край кровати, шея напряжена – скоро плечи и шейные позвонки скрутит болью, и у меня перехватывает дыхание от одной мысли об этом. Поттер роется в тумбочке, а потом я слышу звук откручивающейся крышки – ну конечно, любрикант. Я раздвигаю ноги еще шире и прогибаю спину, пытаясь распрямить плечи, но руки слишком туго стянуты, и я все равно сутулюсь. Поттер кладет руку мне на плечо, вдавливая в кровать, – мне приходится повернуть голову набок, чтобы не задохнуться, – повязка на глазах немного сползает. Я не знаю, от холода или от еле сдерживаемого нетерпения меня сотрясает мелкая дрожь. Желудок сводит, а сердце бьется так сильно, словно готово выпрыгнуть из груди. Поттер проводит ногтем по линии моего позвоночника – к ягодицам, между ними, гладит мошонку, проводит рукой по члену, сжимает его так, что у меня темнеет в глазах, я хриплю что-то невнятное, – но мне нужно другое, и я прижимаюсь ягодицами к его бедру. У него стоит, – я чувствую, это не скрыть, – я трусь о его бедра, он шипит и впивается ногтями мне в задницу, заставляя прекратить. А в следующую секунду вжимает меня в кровать, наваливаясь всем телом, протискиваясь в меня, раздвигая руками ягодицы. Это больно. Я ждал этого, но все равно больно. Возможно, было бы неплохо подождать, пока я привыкну к нему, но здесь не я диктую правила; да и вряд ли бы я попросил об этом, и он бы не остановился. Ощущение принуждения обостряет мою восприимчивость и чувствительность моих нервных окончаний. При каждом толчке Поттера я чувствую тепло и упругость его торса, жесткие волосы у него на лобке, ребристую поверхность презерватива, влажное дыхание у шеи. У меня ледяные ладони, и я хотел бы прикоснуться к нему, – это желание так невыносимо сладко, что у меня сводит запястья. Но онемевшие кончики пальцев не чувствуют даже исходящего от него жара, зато его рука обжигает мне плечо, – ногтями Поттер впивается в него, словно пытаясь сдержаться. Я подаюсь навстречу его толчкам, безнадежно стараясь этим вывести его из этого состояния полнейшего безразличия. Но его пальцы сжимают мое плечо лишь сильнее, и я вынужден прекратить свои провокационные попытки и отдаться подступающему оргазму. Поттер выкручивает мне сосок, – так, что тот тут же твердеет. Я выгибаюсь и стону, член тяжело качается в такт его движениям. Я вновь стону – на этот раз от невыполнимого желания прикоснуться к самому себе.

Он сдавленно хмыкает и продолжает вбивать меня в кровать: толчок – и я опираюсь уже всей грудью о ее край, а затем и животом, – пока мой пах не прижимается к покрывалу и простыням. Теперь при каждом толчке Поттера мой член трется о достаточно твердую поверхность, и я напрягаю мышцы задницы. Его стон, хриплый и тяжелый, как будто растворяется во влажном воздухе и оседает на моей коже каплями пота. И он впервые кончает раньше меня. Выгибаясь, я слышу, как он судорожно хватает ртом воздух, вжимаясь лбом в мою лопатку. Поттер не дает мне расслабится и тут же обхватывает мой член рукой, резко дергая на себя. Я сжимаю зубы, чтобы стонать тише, но он тянет меня за волосы и хрипло шепчет:

- Я хочу тебя слышать…

И я стону для него, не скрываясь, не сдерживаясь. Оргазм неожиданный – оглушающий, лишающий слуха, зрения и последних мозгов. Меня скручивает, и я выгибаюсь, напрягая все мышцы, освобождаясь от накопившихся обид и глубоко запрятанного напряжения. Я кончаю, но Поттер не спешит отдернуть руку; он все сжимает мой член, буквально выдавливая последние капли спермы. А потом – обмякает всем телом и дышит часто-часто, так, что его грудная клетка ходит ходуном, прижимается странно холодной щекой к моей спине между лопаток, обнимает под грудью и вдавливается так сильно, словно хочет стать со мной единым целым. Влажная кожа быстро остывает, и я уже зябко повожу плечами, колени затекли, холодный пот стекает по лицу и ногам, член Поттера все еще внутри меня. И теперь это приводит к дискомфорту – жжение в заднице усиливается, но сейчас это не так важно. Я бы даже сказал, что мне плевать на это. Он рядом, его тело сверху, тяжелое дыхание, прикосновения, волосы, щекочущие мою шею.

Я хочу, чтобы время остановилось, хочу остаться в этой неудобной позе, – лишь бы он вот так прижимал меня к себе, чуть ощутимо прикасался губами к коже и как заведенный повторял:

- Снейп, Снейп, Снейп, - глухо, чуть различимым шепотом. Мне хочется ответить, но губы не слушаются. А потом неожиданно все заканчивается. Поттер отталкивает меня и поднимается; одновременно я чувствую, как пропадают веревки. К тому времени как я разминаю затекшие конечности и поднимаюсь, он уже одет и невозмутим.

Я растираю затекшие мышцы, не поднимая взгляда. Я знаю, что не должен был дразнить его, ведь он так дорожит самоконтролем. Порою мне кажется, он дорожит им даже больше, чем мной.

- Я хочу поговорить с тобой, - говорит он, - сегодня вечером, после ужина.

Сердце пропускает удар, и внутри возникает ощущение предчувствия беды. У нас не бывает разговоров “просто”, не бывает разговоров по душам. Я стараюсь не показать охватившее меня беспокойство и страх. Он, физической болью расползаясь по венам от груди ко всем конечностям, холодит кровь, сводит мышцы. Я чувствую себя потерянным и дезориентированным, – естественно, не от наготы и не от секса. А от ровного – я бы сказал, холодного – голоса Поттера, от его взгляда, устремленного куда-то мимо меня, выше моего правого плеча, от его позы, сложенных на груди рук, неестественно задранного подбородка. Тысячи домыслов и предположений роятся в голове. Самое навязчивое откровенно визжит, так, что в висках острыми покалываниями отдаются слова: он тебя бросит! По лицу Поттера нельзя ничего прочесть, поэтому я решаю дождаться вечера – пусть он сам расскажет. Если он решил, что нам необходимо расстаться, я потребую объяснений. Какими бы они не оказались, мне важно знать, почему он решил уйти. Хваленая логика и хладнокровность подводят меня в этот момент, и ничего, кроме этой версии, в голову не лезет. Я отворачиваюсь от Поттера, мантия, лежащая на стуле, приковывает взгляд, и я судорожно мну ее, надеясь, что со стороны это выглядит так, будто я расправляю ткань. Я желаю, чтобы мое напряжение не стало ему заметно, чтобы он не видел, как дрожат мои руки, не слышал, как громко бьется мое сердце.

Я хочу думать, что это только страх, только порождение моего воображения.

Я хочу, чтобы Поттер не начинал этого разговора.

Когда я, уже одетый, поворачиваюсь – комната пуста.

Сцепляю руки в замок – они ледяные.

Холодно, холодно, холодно…

Обжигающий холод ползет от кончиков пальцев к сердцу.

Я думаю о чашке горячего кофе.

* * *

Все встречи – только в его комнатах, что, видимо, придает ему уверенности. Он всегда старается контролировать ситуацию и окружающих; порой мне кажется, что, если бы у него была такая возможность, он бы уверенно взял в свои руки и движение планет.

Я не вижу его целый день, он не выходит ни к завтраку, ни к обеду, ни к ужину. Я осознаю, что он делает это специально, но совершенно непроизвольно ищу его взглядом, оглядываюсь, как будто ожидая, что он внезапно возникнет у меня за спиной, вслушиваюсь в гомон, царящий в Большом Зале, пытаясь уловить знакомый тембр и интонации. И, не находя подтверждения своим ожиданиям, я чувствую, как внутри разрастается неприятная пустота. Я никогда не допускал проявления эмоций в обществе. Как и он. Все, что касалось только нас двоих, происходило за закрытыми дверями, оставалось за порогом его комнаты, витало в атмосфере его жилища – только там, некоторое время тянулось за мною шлейфом, заставляя замедлять шаги, но постепенно развеивалось, не оставляя и следа на теле.

Он внимательный хозяин.

Я не хочу его терять.

Ужин как будто тянется целую вечность. Ах, какая это ледяная, промораживающая до костей, вечность. Вечность одиночества. Холодом веет от всего вокруг: от тарелки, вилки, еды, стакана тыквенного сока, деревянного стула, и даже от Мак-Гонагал, сидящей справа от меня, – кажется, что по залу бродят сотни сквозняков. По спине бегают мурашки, волосы падают на лицо, и я ленивым жестом – напоказ – отвожу их, задевая пальцами щеку, и только тогда замечаю, что они ледяные, – я практически не чувствую их.

Пальцы Поттера всегда теплые.

Эта мысль заставляет мое дыхание стать неровным, и я впиваюсь ногтями в ладони.

Резко поднимаюсь – так, что мантия путается в ногах; Мак-Гонагал что-то кричит мне вслед.

Плевать на нее. Я не могу сидеть на месте. Я хочу видеть его. Слышать. Мне это необходимо. До судорог, до физической боли, острыми иголочками колющей кончики пальцев, до рези в глазах, – я тру их, но это не приносит облегчения. Будто они полны песка, и каждое мое прикосновение только добавляет неприятных ощущений.

Коридоры кажутся незнакомыми и бесконечными, лестницы – ведущими не туда, куда надо. Я путаюсь в поворотах и переходах, и, ругая себя, кусаю губы. Кровь на вкус кажется смешанной с отчаяньем и страхом. Совсем не так, как раньше, когда она своим вкусом напоминала, скорее, о желании и страсти.

Очередной поворот – и совершенно неожиданно я вижу его. Все слишком быстро и слишком близко. Столкновение неизбежно; мы хватаемся друг за друга – судорожно, отчаянно. И только благодаря этому удерживаемся на ногах. Я тут же отступаю на шаг назад, чувствуя неимоверное облегчение уже от одного вида Поттера. Он, наоборот, резко приближается ко мне, протягивая руку к моей щеке. На его лице отражена борьба чувств, неясных мне, и это меня пугает. Я слишком привык к его спокойствию, к показному равнодушию, к вечному самоконтролю. И эта неожиданная буря меня отпугивает: я инстинктивно пытаюсь отстраниться от руки Поттера, не сводя с нее глаз. И замечаю, как пальцы вздрагивают и неожиданно исчезают из поля зрения, а Поттер с непонятной ненавистью смотрит на меня. Я недоуменно моргаю, не понимая, что вызвало такую реакцию. Он как-то болезненно ухмыляется и разворачивается так резко, что его мантия, взметнувшись, хлещет меня по рукам. Я, не понимая смысла произошедшего только что, машинально следую за ним, стараясь не отставать. И, пока мы идем к его комнатам, я думаю над этой сценой и прихожу к выводу, что вновь допустил промах. Как его исправить? Не представляю.

И сомневаюсь, что могу хоть что-то теперь изменить. Кажется, Поттер уже все решил для себя.

И мне остается только ждать.

* * *

Как только мы входим в комнату, он сразу идет к своему креслу, даже не повернувшись ко мне. Меня неожиданно охватывает злоба. Что, он полагает, я должен теперь делать? Встать перед ним на колени? Или он все-таки хочет нормально поговорить? Я пытаюсь успокоиться, но напряжение не отступает, и я остаюсь на месте, потому что просто боюсь сорваться. Поттера, по-моему, ситуация устраивает.

Он начинает говорить – так тихо, что мне приходится напряженно прислушиваться. Сотни слов. Я так и вижу лучи, протянувшиеся от него ко мне, по которым вяло, без всяких всплесков эмоций, бегут слова, опутывающие меня с ног до головы, сжимающие меня словно бы в тисках, заставляющие сердце биться в два раза медленней.

Поттер говорит, что он так больше не может, что это не для него, что он устал. А я слушаю его голос и лихорадочно пытаюсь придумать ну хоть какой-нибудь ответ. В голову ничего не приходит – только всяческие незначительные глупости, вроде того, что ему не идет эта синяя мантия, что сегодня застелена постель, что на столе слишком чисто, тогда как обычно на нем царит рабочий беспорядок. Этот неожиданный порядок создает впечатление, что Поттер собрался уехать на некоторое время или сменить образ жизни. Он говорит, что мне не идет роль жертвы, что он любит меня гордым и непокорным, таким, каким меня видят посторонние люди, язвительным, огрызающимся. Его слова доходят до меня не сразу, с трудом пробиваются сквозь ватную пустоту в голове. Сквозь сверлящую боль в висках. Сквозь тот вакуум, что разрастается в груди с каждым его словом. У меня возникает чувство, что сердце остановилось и перестало выталкивать кровь, а она по инерции все течет и течет, накапливаясь в нем, стенки растягиваются. Клапаны будто захлопнулись, и сердце все наполняется – того гляди, ребра не выдержат, треснут, прорывая мышцы и кожу, и вся эта масса выплеснется к его ногам, трепещущая и еще теплая. Меня подташнивает, желудок как будто скручен спазмами, боль поднимается к горлу и готова вырваться из моих уст его любимыми гадостями и язвительными ответами, но оседает в душе горечью и жжением. Я чувствую себя опустошенным, выпотрошенным. Старым и ненужным. Использованным и ненавистным самому себе.

Поттер, видимо, уже не в состоянии спокойно сидеть; он вскакивает и начинает нервно вышагивать вокруг кресла, сцепив руки за спиной и изредка бросая на меня взгляды, – решительные, изучающие, ищущие во мне реакцию на его слова.

Пока он говорит, я медленно перемещаюсь к кровати и устало опускаюсь на ее краешек, бездумно глядя перед собой.

Поттер говорит, что он больше не может давать мне то, чего я так желаю – боли и страдания. Что он устал, устал, устал.

А я слышу только эти его «я… я… я…». «Эгоист», – бьется мысль у меня в голове, – «эгоист до мозга костей».

Он внезапно останавливается и, с отчаяньем глядя на меня, произносит:

- Но ты можешь все изменить – стоит только захотеть, - шепчет Гарри, сжимая кулаки. Несколько секунд он пытается взять себя в руки, а я с отстраненным любопытством наблюдаю за возвращением на его лицо привычной холодной маски. Интересно, у меня это происходит так же? И уже совершенно спокойно Поттер заканчивает: «Выбор за тобой».

Смысл его слов доходит до меня только после того, как он уходит, бесшумно и уверенно, а я остаюсь сидеть на кровати, оглушенный и пытающийся собрать мысли воедино. Но мысли разбегаются, а перед глазами мелькают черные точки, которые постепенно складываются в слова: О_Н_М_Е_Н_Я_Л_Ю_Б_И_Т. Произнести на выдохе и – все, воздуха в легких больше нет. Пустота в груди, а вдохнуть невозможно, немыслимо, нет сил. По телу пробегает дрожь и сведенное судорогой горло саднит, кадык дергается и неожиданно воздух обжигает рот, легкие. Я обхватываю свои плечи и пытаюсь свернуться в клубок, повторяя заветные слова вновь и вновь, пока их смысл не стирается, пока буквы не меняются местами в бешеном хороводе повторяемых звуков. Боль разрывает виски и сердце. Это значит, что я еще жив, что я могу дышать без тебя. Могу, могу, могу дышать.

Нет, я вру себе, – без тебя я не смогу. И эти судорожные попытки успокоиться возможны только благодаря тем твоим трем словам, а все остальное – пустяк, досадная мелочь.

Как это в духе прежнего Поттера – свалить на меня все проблемы и ответственность за все решения, за наше будущее и – смыться. Я нервно хмыкаю и роняю голову на руки, мне не хватает воздуха, мне не хватает сил двигаться. Накатывает тоска и безысходность. Я не знаю, что делать. Бежать за ним – или выжидать. Впервые я не могу представить, что он будет делать дальше. И от этого странно теплеет на сердце.

Я осматриваюсь по сторонам. Мне странно быть здесь без Гарри, ведь раньше такого никогда не было. Я, с неожиданной радостью и одержимостью, думаю о том, что Поттер сорвался, что маска начала отклеиваться и чуть не слетела вовсе, что я видел взгляд Поттера, – живой, горящий, – и это способно перекрыть всю боль разочарования от его ультиматума.

Я не хочу думать, почему он решил отказаться от наших игр, могу лишь предполагать, что заставило его принять их правила. Я действительно нужен ему.

Но я не могу представить нашу спальню без…без всего этого. Без его приказов, моего повиновения, без страсти, без томительного ожидания, без чувственности на грани боли, без острой зависимости, без напускного равнодушия. Я не смогу. А он хочет изменить меня – практически сломать.

Ведь это сильнее меня – я слишком зависим от боли, она – часть моей жизни, часть меня. Привычная и болезненно-сладостная.

Отказаться от нее – значит, переступить через себя и свои желания, пойти на уступки, на компромиссы.

Я не готов.

Я практически выбегаю из его комнаты. В коридорах пусто и царит полумрак, а в моей комнате оглушительно тихо и сумрачно-холодно.

Я слышу лишь тиканье часов и собственное дыхание.

Наверное, именно это называется тотальным одиночеством.

* * *

Через неделю я понимаю, что переоценил свои возможности.

Пустые глаза Поттера преследуют меня повсюду. Не те испуганно-отчаянные, которые я был бы так рад увидеть вновь, а эти – повседневно-пустые, холодные, безжизненные. Он замкнулся и, кажется, решил выждать, – впервые он ждет от меня реакции. Обычно дела обстоят как раз наоборот. Я чувствую себя неуютно. Я хочу, чтобы эта проблема решилась сама собой, но одновременно осознаю, что только моя добровольная «явка с повинной» может сдвинуть наши отношения с мертвой точки. Лишь мой отказ от игр с болью может вернуть Поттера. Или – или. Эти два удовольствия оказались несовместимы.

А я не могу решить, смогу ли жить без намеренно причиняемой мне боли.

Я понимаю, что он не будет снисходителен ко мне – его внимание можно вернуть, только выполнив поставленные им условия.

И я должен выбрать, что для меня важнее: чувствовать себя цельной личностью – или быть частью чьего-то мирка.

Быть до конца жизни одиночкой и тешиться иллюзиями свободы – или смирить гордость и попытаться удовлетвориться тем, что дает жизнь.

Возможно, в последний раз.

Меня разрывает желание найти Поттера и…

И что?

Сменить свое положение, роль в паре?

Много ли вы знаете таких случаев?

Поттер хочет равноправия и разделения ответственности, он устал властвовать.

А я привык. Что может быть сильнее этого пагубного чувства? Оно дает уверенность в постоянстве, в прочности основ.

Он не понимает, что я тоже устал, – устал быть сильным, полагаться только на себя, полностью контролировать ситуацию.

Я устал жить. Жить без него.

* * *

Привычка - страшная зависимость.

Если злоупотреблять ею, она неизбежно тебя погубит. Так или иначе.

И я уверен, что и Поттер пусть лишь подсознательно, но привык к нашим отношениям.

Мне нужно только напомнить ему о них. Я не верю, что он готов так легко отказаться от ведущей роли, от власти надо мной. Это тоже - привычка.

Дверь в его комнаты мной уже изучена досконально, - моя нерешительность злит меня, наверное, поэтому я стучу так резко и громко. Поттер открывает дверь не сразу, он не удивлен, лишь насторожен, молча отступая в глубь комнаты, он не отрывает от меня внимательного оценивающего взгляда. Словно пытается просчитать мои действия. И эта попытка контролировать ситуацию и меня вновь рождает во мне уверенность, что и Поттер ничего не забыл, и все еще можно вернуть на круги своя.

- Ты что-то решил, Снейп? – меня злит, что он столь спокойно это говорит, словно спрашивает, хорошая сегодня погода или льет как из ведра.

- Ответь мне, Гарри, - я специально называю его по имени, он так это не любит, - только на один вопрос, - я прислоняюсь плечом к книжному шкафу и скрещиваю руки на груди, поза Поттера тоже просто кричит о том, что вся эта ситуация держит его в напряжении, - зачем тебе все это было нужно? Зайти так далеко и повернуть назад… Я тебя совершенно не понимаю: это что была твоя персональная месть мне за все годы преподавания? Или тебе злость некуда было девать? Энергию? – Он щурит глаза, и я с удовлетворением замечаю, как жестче становится линия челюсти, - почему именно я? Что, выбрать кого-нибудь из числа своих многочисленных поклонников ты не мог? Кому и что ты пытаешься всем этим дока?..

Он впечатывает меня в стену и, вцепившись мне в мантию, трясет изо всех сил. Я вижу его лицо, расплывчато и урывками, он зол, зол как никогда:

- Я ведь знаю, Снейп, куда ты ведешь, чего хочешь! Я ведь тебе уже сказал, что этого не повторится!..

Внезапно он прекращает дергать меня из стороны в сторону, уткнувшись лбом мне в плечо и, цепляясь за меня уже так, словно он сейчас сползет на пол, шепчет:

- Я давал тебе то, чего ты хотел…разве нет?

- Ты бросил меня, - я знаю, что это звучит глупо, даже скорее по-детски.

Он чуть приподнимает голову и тяжело, влажно дышит мне в шею:

- И тебя все устраивало?

Я сглатываю ком в горле, как он не понимает, что я не могу по-другому, что я чувствую, что мое место – рядом с ним, но вслух будет произнесено только:

- Каждой собаке нужен хозяин.

Поттер резко отстраняется, и в его глазах такая боль и удивление, что меня омывает волной сожаления за свои слова, он отворачивается и произносит:

- Любящий хозяин чешет своей собаке за ухом, а не бьет поводком без причины. – Надломленность в его голосе заставляет меня вздрогнуть, колет в груди, там, где находится, как все уверяют, сердце.

Поттер обнимает себя руками, поводит плечами, словно от сквозняка, щекочущего кожу, и машет в сторону двери:

- Уходи. Кажется, теперь мы сказали друг другу все.

От бессилия и растерянности у меня сжимаются кулаки, я прихожу в себя только тогда, когда боль от впившихся в ладони ногтей становится настолько сильной, что я чувствую, как слезы неизбежно рвутся наружу. Их-то Поттер точно не должен увидеть. Я стремительно выхожу из его комнаты.

Я не замечаю, как возвращаюсь в свои комнаты. Тут пусто, из каждого полутемного угла за мной наблюдает вина, она гложет меня, заставляет сердце болезненно сжиматься, а память то и дело подкидывать мне выражение лица Поттера, мысли крутятся вокруг одного: Поттер вряд ли теперь вообще когда прикоснется ко мне, вряд ли позволит быть рядом.

Перспектива остаться одному пугает как никогда. Я кусаю губы – еще одна привычка, так раздражающая Поттера.

Резко останавливаюсь, ошеломленный одной мыслью, и кидаюсь в ванную. Зеркало в ней незаколдованное, и потому я цепляюсь за него, как утопающий за соломинку, и приближаю лицо, пока не упираюсь носом в холодную поверхность. Пытаюсь найти в лице что-то новое, но нет, все как прежде, вот он я: старый, уродливый и никому не нужный.

Меня бросили, но взамен дали ответ.

Я наказывал себя раз за разом, чувствуя, что я не на своем месте. Нет, не так. Я чувствовал, что занимаю чужое место, столь теплое и желанное, что я не мог отказаться от него, даже осознавая, что не заслужил такого подарка судьбы. Раз за разом я “платил” за него. Не понимая, что наказываю не только себя, но и ни в чем не повинного Поттера.

Я чувствую, как вина собирается в горле огромным комком. Меня охватывает небывалое напряжение, мне нужно, нужно что-то…привычное. Успокаивающее.

Я медленно возвращаюсь в кабинет, шаря бессмысленным взглядом по окружающей обстановке. Книжный шкаф, кресло в углу, каминная полка, пустая и пыльная, стол. Я подхожу к нему, не задумываясь, словно что-то толкает меня, и начинаю перекладывать в беспорядке разбросанные пергаменты, папки с документами, перья, книги. И лишь только когда нож для писем привычно ложится мне в ладонь, я окончательно понимаю, что искал.

Спасение, выход.

Хотя это больше похоже на тупик.

Поворачиваю нож, наклоняя к свету, льющемуся из ванны, и по лезвию скользит тусклый блик. Пальцем провожу по лезвию, оно тупое – то, что мне нужно. Кровь бессмысленный атрибут – по крайне мере для меня. Царапины от острого лезвия менее болезненны и быстрее заживают. Зато риск нечаянно задеть вены стремительно растет, особенно в моем состоянии, тем более что от него раньше появляется кровь, чем чувствуешь боль.

Поттер прекрасно умел справляться с…

Меня прошибает холодный пот, и я торопливо захожу в ванную, расстегивая мантию, пальцы как всегда холодные и оттого неуклюжи до крайности. Наконец одежда сброшена, я сажусь на край ванны и перекидываю ноги. Затыкаю пробкой слив и включаю теплую воду. Я рассматриваю свои ноги, живот, грудь, руки, размышляя, где лучше резать.

Внутренняя часть бедра довольно чувствительна, но это самый оптимальный вариант. Нож туповат, и первая попытка довольно неудачна – на коже остается бледная царапина, которая нестерпимо ноет. Я перехватываю нож поудобнее и углубляю ее. Стираю тут же выступившую кровь тыльной стороной ладони и некоторое время просто наблюдаю, как в углублениях ранки медленно накапливается кровь, как она, преодолев края кожи, стекает и падает тяжелыми каплями в воду и тут же расплывается рваными кругами, постепенно растворяясь и вовсе. Я зачерпываю воду ладонью и выливаю ее на порез, от чего жжение усиливается.

Я провожу второй надрез уже более уверенно и ровно, перпендикулярно первому.

Это за ту боль, что я видел в глазах Поттера.

И еще два пореза – точно таких же, как два первых.

Это за то, что я заставил его делать “это” со мной против его желания.

И еще.

И еще.

И еще.

За то, что ослушался его.

За то, что винил его.

За то, что…

За каждую свою ошибку, за каждый проступок…я вновь и вновь ставлю на себе крест.

Символично, не так ли…

…Поттер не любит игры с ножом.

А потом я просто сижу на краю ванны и жду, когда кровь сама остановится и высохнет. Тогда можно будет ее осторожно смыть и идти спать. Вода в ванной уже давно остыла, но почему-то я не чувствую холода. Я уже ничего не чувствую, кроме острой покалывающей боли в ноге и легкого онемения тела.

Белый кафель в какой-то момент начинает слепить глаза, и я начинаю часто-часто моргать, кружится голова, и я посильнее цепляюсь за бортики ванны. Кажется, я переборщил. Вода вокруг моих ног приобрела уже не розоватый оттенок, скорее бордовый, а кровь все не останавливается.

Поттер ненавидел, когда я так неосторожно резался…

Прости, Гарри…

Я включаю ледяную воду и подставляю ногу под струю, в конце же концов, когда-нибудь она должна остановиться. Правда, это происходит несколько позднее, чем я надеялся, но все же…

Выходя из ванны, я чувствую ужасающую слабость, расстояние до спальни кажется непомерно огромным, надо бы еще выпить кровоостанавливающее зелье, а сил хватает только на то, чтобы держаться вертикально и сопротивляться желанию просто закрыть глаза и отключиться.

Я прислоняюсь спиной к стене в кабинете и потуже затягиваю пояс халата. Хочется сползти по стене и уснуть. Так хочется, чтобы хоть кто-нибудь согрел меня.

Нет, не кто-нибудь, а…

- Поттер, какого ты забыл в моих комнатах?...

Он смотрит на меня с отчаяньем и некой решимостью:

- Что, что ты сделал?

- О чем ты?

- Не ври! Не смей мне врать! Я же вижу твое состояние! – он хватает меня за правое запястье и сжимает так сильно, что я охаю. Поттер испуганно отшатывается, и на его лице такое трогательное волнение, которое я не видел так давно, что я…

…прости, прости за беспокойство…

- Прости, - шепчу я и сползаю по стене и наконец-то закрываю глаза, ведь теперь я не один…

* * *

Первое, что я вижу, когда открываю глаза – это потолок своей спальни и уголок одеяла. Зеваю. Приподнимаюсь и облокачиваюсь спиной о подушки. Поттера не видно, и я пытаюсь найти взглядом мой халат. Приподнимаю одеяло и понимаю, что нога забинтована. Это, несомненно, дело рук Поттера, значит, он все видел и понял.

Я вздыхаю, не дай Мерлин, он пожалеет меня.

Все что угодно…

…только не жалость.

Дверь распахивается неожиданно, я вздрагиваю и поднимаю голову. А Поттер уже спокойно облокачивается спиной о дверь, пытаясь скрыть сбившееся дыхание, но я вижу, как резко поднимается и опадает его грудь под мантией, как дергается кадык.

- Сколько времени, Поттер, - я бы поаплодировал себе за невозмутимость и спокойствие, а вот его это, кажется, злит.

- Одиннадцать сорок девять, - столь же ледяным тоном отвечает он мне.

Я сжимаю край одеяла:

- Кто меня заменяет?

- Я.

Я недоверчиво смотрю на него:

- Тогда у тебя сейчас должна быть пара.

- Я дал контрольную.

- А, понятно.

Мы молчим. Поттер смотрит на свои руки, и я не могу прочесть его эмоции. Он вновь контролирует их, и мне даже на секунду кажется, что вчерашнего вечера вообще не было, но стоит лишь мне пошевелиться, как боль в ноге напоминает о себе.

И я вдруг понимаю, что сейчас она мне безразлична, а одно присутствие рядом со мной Поттера делает меня…почти счастливым.

- Насчет вчерашнего…

У меня лишь мелькает мысль, что сейчас он скажет, что нам нужно просто все забыть и разойтись, но он медленно подходит к кровати и садится на ее край, осторожно дотрагивается до своей щеки и, не глядя в мою сторону, спрашивает:

- Это ведь из-за меня?

- Нет, - честно отвечаю я.

Он, хмурясь, откидывается назад, его рука упирается в кровать очень близко от моего забинтованного бедра.

- Я не верю тебе. Я обдумал то, что ты говорил, - он сверлит меня напряженным взглядом, а потом осторожно протягивает руку и отводит от моих губ прилипшую к ним прядь волос, мое сердце пропускает пару ударов, - собаке еще нужен хозяин?

Он слегка приподнимает уголки губ, цитируя меня. Я кусаю щеку, осознав это только тогда, когда Поттер дотрагивается кончиками пальцев до нее.

- Прекрати, - он держит меня уже за подбородок и наклоняется, его лицо так близко, что я вижу мелкие морщинки под глазами и старый, бледный шрам на нижней губе - не смей, - слышишь меня? - не смей причинять себе боль, я запрещаю тебе кусать губы и пользоваться ножом, никто кроме меня не имеет права причинять тебе боль, - это ясно?

Я нерешительно киваю, кажется, что между нами строится что-то новое. Или рушиться старое, что-то, через что мы долго не могли переступить.

- Вот и хорошо, - говорит он, улыбается мне одними губами, и я чувствую, как поводок на шее снова затягивается, теперь он более тонок и незаметен, никаких ран и синяков, никаких связываний и порок, только подчинение, игра словами и острая зависимость от этого человека.

Я знаю, что он больше не сможет причинять мне физическую боль, это сломает его, но меня вполне устраивает и то, что он предлагает сейчас.

Поводки бывают разные, но это как у слонов, которым в детстве привязывают к ноге огромное бревно, которое они не могут сдвинуть. А потом, когда они вырастают, стоит хозяину привязать их к любому кусту, они не сбегут, даже если могли бы.

Привычка.

Поводок.



The end



Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni