Не влезай – убьет!

АВТОР: Kamoshi

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Гарри, Северус
РЕЙТИНГ: R
КАТЕГОРИЯ: slash
ЖАНР: romance

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: Гарри принимает нежелаемое за действительное и куролесит напропалую, однако все оказывается к лучшему.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ: AU (без учета 6 книги), местами стеб и ООС.

ПРИМЕЧАНИЕ: Фик написан на Снарри-Олимпиаду-2006.


ОТКАЗ: героев у Ро не отбираю.




Точка отсчета в этой бредовой истории – обыкновенный летний день, в шесть часов вечера которого Гарри Поттер заварил кашу.

Из-за сильной жары, которая упала в июле на сырой европейский север, англичане – и магглы, и маги – лишились ума и привычного образа жизни. Так что в бесноватом неустоявшемся союзе студента и профессора вдруг возникло нечто постоянное: после ланча лежать два, три, четыре часа. Пока солнце не уйдет вместе с прожигающими лучами за гору Бен Нэвис.

Называется сиеста.

В распоряжении жаждущих прохлады была широкая постель в проветриваемой комнате (жалюзи опущены, из уголка веет холодком магический вентилятор).

Само собой, профессор, блюдя статус и привычки, разваливался, обложившись книгами, свитками и перьями, и Гарри приходилось расчищать площадь и прокапывать лаз к нему поближе. Потому что чувство подогревалось от погоды, начинало томиться и плавиться изнутри, наконец закипало и булькало через край. Профессор бывал порой деревяшка, хоть об стол им стучи, но в ответ обильным и жарким излияниям распускался полным цветом.

В человеческом смысле процесс выражался в дозволении «приставучему Поттеру» укладываться коленом в голые ноги, а головой на плечо, лезть волосами в рот и шарить близорукими глазами по странице. Все равно ничего не поймет, а спрашивать поленится.

Происходило так: профессор уютно шуршал книжными листами, от профессорского тела текло не контролируемое вентилятором тепло, под щекой глухо, но бесспорно обнаруживало свое наличие профессорское сердце, на затылке застревала легкая профессорская ладонь. Спустя пять минут строчки сливались в нечитаемые полосы, Гарри моргал и быстро сдавался – засыпал. Профессор мог заняться хоть изготовлением кольца драконов, никто не вскинется и не завопит: «Опять темная магия?!».

В день, когда заварилась каша, режим засыпания отчасти нарушился профессорским же вмешательством.

Буквы заплясали мазурку и густо съехались, Гарри зевнул и потащил очки с носа. Тут их сграбастали решительные пальцы и убрали куда подальше, чтобы не раздавить, как однажды было. Уже проваливаясь в дремоту, Гарри различил те же пальцы на своем лбу и вдруг поморщился.

– Болит? – осведомился мягкий голос. – Только правду говори.

Гарри опять скривился и пробормотал правду: щекотно.

– Хорошо. Спи.

Чего хорошего, Гарри не понял, но дважды приглашать не надо было.

* * *

Вечером в шесть он сидел в гостях у бывшей однокашницы Гермионы Уже-Не-Грейнджер и тянул ледяной тыквенный сок по въевшейся в потроха детской привычке. Гермиона удерживала на коленях белобрысого лупоглазого младенца и расспрашивала Гарри о его житье-бытье со страшным алхимиком.

Гарри делал вид, что все расчудесно, но никому такого счастья не пожелаешь.

Потом вспомнил:

– Слушай, он все время мой шрам щупает, – и схватился за лоб паническим жестом. – Какого черта ему нужно, как ты думаешь?

– Гарри, не ругайся при детях, – рассердилась Гермиона. Младенец закрутился и засучил ножками, как таракашка, и мамаша спустила его поползать. – Я не знаю. Он что-нибудь спрашивает?

– Спрашивает, а как же. Сегодня интересовался, не болит ли. А в другие дни просто молча пялится или... это... иногда целует.

Моментально оба покраснели, опустили глаза и стали быстро-быстро глотать сок. Как будто им все еще по пятнадцать лет. Ничего не поделаешь, предмет беседы был странен и неудобен – как странен и неудобен сам профессор: делишь с ним стол, кровать, библиотеку и месячную ренту из банка, а все равно не понимаешь, что к чему.

Что путное можно сказать про человека дикого, как неустановленный хищник, который, страшно выпучив глаза, сорвется вдруг с цепи и обложит так, что хочется немедленно помереть и избавиться от пропащей своей судьбы, а на следующее утро приволочет кофе в постель, и поит с ложечки, и весь сочится нежностью – то еще зрелище, а потом выронит эту ложечку куда придется и обнимет тебя так, словно имеет цель удушить, и опять говорит разные слова, от которых тоже хочется немедленно помереть, но с обратным смыслом?

Уф!

Гарри привык обходиться простым объяснением «что с психа возьмешь» и мирился с действительностью, которую нельзя изменить. Лишь временами буянил от избытка эмоций.

Гермиона выражалась завиральнее: «пограничные состояния». Но и она советовать не бралась ничего.

Профессор присутствовал в его биографии неотвратимой данностью, как солнце поутру, хотя меньше всего походил на небесное светило. Припадочность и необщительность не мешали ему числиться светилом в научном и магическом смысле и раз в месяц принимать паломников из закоулков мира, что вынуждало Гарри подглядывать в приотворенную дверь и беситься, беситься, беситься. Иногда профессор мотался из страны в страну и прихватывал с собой «надоедливого Поттера», и тот радовался, как щенок, путевым впечатлениям, но их сменяли приступы страха: а вот как сейчас кто-нибудь незнакомый и наглый за руку уведет профессора далеко и навсегда.

Но никто не покушался, никому ни на что не сдался заносчивый алхимик с безобразной рожей. Так что Гарри мог с полным правом если не говорить, то хотя бы думать – «мое и для меня».

* * *

Он и думал до того душного вечера в гостиной Гермионы, до момента, когда туда ворвался вечный вражина Малфой-младший, неизменно приходящий в отличное расположение духа при виде «малахольного Поттера».

Наверное, ему приятно было наблюдать гриффиндорца, прочно засевшего в тисках Слизерина. Он по той же причине и на Гермионе женился, полагал Гарри. Иначе как их угораздило?

Малфой не пакостил и в целом держался мирно, но умел двумя словами выбить почву из-под доверчивых гриффиндорско-поттеровских ног.

Так что первой фразой вместо приветствия была такая:

– Ну и дурак ты, Поттер, он же тебя на контроле держит – ждет, когда проявится Томми через твою царапину. А ты разнюнился – любовь, любовь...

Тут Малфой сник под взглядом бесстрашной гриффиндорки, но семя сомнений уже упало на нужную почву и живо пошло в рост.

Гарри рванулся попасть Малфою в челюсть или куда придется, но помешал наследник-магглокровка, который доковылял на гнущихся лапках до папашиного джинсового колена, вцепился в него и заверещал во всю младенческую глотку.

– Мой ненаглядный хорееееек, – проявил неожиданное чувство юмора Малфой и затряс белобрысой челкой над орущим дитем.

Гарри пустился домой, причем пешком, чтобы по дороге подумать над проблемой, а заодно покрыться пылью и потом, натереть ноги сандалиями и вымотаться до состояния наплевать-на-все.

Наплевать, если честно, было трудновато. Малфою не верить – это одно, но как обманешь самого себя, если шрам имеется, если пальцами или губами в него тычутся, что-то проверяют и чего-то ждут. А в перерывах полистывают темно-магические инструментарии: профессор напрасно не таился со своим чтивом от вездесущего и «везде-свой-нос-сующего Поттера».

Сплюсовав два и два, Гарри обозлился и пнул пустую коробку из-под чипсов. Коробка улетела в кусты. Гарри захотелось с такой же силой вдарить по многострадальному лбу – этот чертов шрам был корнем всего дурного, что произрастало на его житейском пути. И продолжает произрастать, несмотря на то, что автор шрама давно якобы рассыпался в прах.

Томми сам по себе не взволновал Гарри, прочно усвоившего – не без участия профессора – что никакой он, Поттер, не исключительный и не выдающийся, а просто стрелочник и кандидат на амбразуру, которой чудом удалось избегнуть – опять же при помощи профессора.

Но малфоевская правдоподобная идея, что его, Поттера, пускают в личную профессорскую жизнь как приложение к «царапине», била наповал.

По своей второй натуре быстро разруливать непонятные и неприятные ситуации, Гарри решил срочно избавиться от проблемы путем искоренения ее источника. Следовало свести шрам и посмотреть, выпнут ли его за это из койки, как утратившего ценность.

* * *

Прежде всего Гарри порылся в хранилище профессора, дождавшись, пока тот исчезнет в Лондон по своим профессорским делам.

Готовых зелий, мазей и неопределяемых снадобий оказалось изрядно на полках и в ящичках.

Имелась картотека с названиями и описаниями эффекта, к несчастью, большей частью на латыни, которая когда-то полностью проскочила мимо Гарри. Пришлось консультироваться в толстенном томе «Фармакопеи», это помогло выбрать из аптечной коллекции три состава.

Гарри добыл склянки и тайно унес в свою личную ванную – была у него такая санитарная привилегия, неизвестно чем продиктованная. Может быть, бешеной нетерпимостью профессора к его долгосрочным сеансам в пенной воде с журналом и маггловским транзистором.

Лоб смазывать приходилось по утрам. Иначе профессор мог унюхать странные, а главное, хорошо знакомые ему миазмы, плывущие от изнеможенно мявкающего существа, в которого трансформировался Гарри по ночам.

Отказаться от этой части программы Гарри не мог, а то вдруг им недолго осталось делить кроватное пространство.

Будет что вспомнить, меланхолично думал он и дрожал в крепкой и горячей профессорской хватке, а потом его корежила сладкая судорога и вышибала из головы все мысли.

Профессор в постели не был богом, так как имел непростительные богам слабости, но творил свои маленькие чудеса в тесном комнатном раю. В два счета сумел избавить от физиологического страха, и не ломал лихорадочного сопротивления, а просто развернул вспотевшего от ужаса «безграмотного Поттера» особым образом, укротил и заморочил поцелуями и вкрадчиво проник в самую суть.

Гарри не сразу и понял, что оскорбительное определение «девственник» осталось в прошлом покрываться пеплом забвения.

Бывало, насыщенный персональный рай оборачивался холодом и скукой, профессор ухмылялся, цедил издевательства, легко добивался изгнания из кущ: Гарри швырял в него скомканной простыней и убегал ночевать на диван внизу с намерением смыться утром куда глаза глядят.

Но в последнее время подобных сбоев не случалось, профессор не отпускал его из-под своего одеяла, держал при себе, видимо, чтобы шрам проверять чаще.

И Гарри проклинал себя за свою чувствительность и млел, прижимаясь к худому профессорскому телу, имея возможность дополнительно гладить волосы, цветом и на ощупь похожие на хлопья мягкой сажи.

* * *

Мази не помогли, ни одна.

Принятая внутрь как последнее средство настойка сердца даэдры вызвала длительную отрыжку, пришлось за обедом маскировать кашлем и невинно моргать в ответ на подозрительные черные взгляды. И все равно зря.

Профессор, отобедав, сменил халат на брюки, захватил охапку свитков и удалился из дома, не отчитываясь куда. А Гарри поразглядывал чертов шрам в зеркале и сделал вывод, что от ежедневных втираний тот не только не поблек, но обрел тошнотворный багровый оттенок.

Еще немного – и оттуда постучится проклятый мертвый Томми с приветом к профессору.

Не надеясь более на себя, Гарри двинулся знакомой дорогой к всезнайке миссис Малфой и там под детские вопли был просвещен, что магическую метку мазью только дураки сводят.

– Так мне всю жизнь теперь с этой блямбой жить? – злился Гарри на собственную тупость и на непреодолимость проблемы.

– Вообще-то... раз он не исчезает, значит, работает, – теоретизировала Гермиона.

– Но Том давно подох!

Тут Гермиона высказалась конструктивно, в том смысле, а что на профессорской руке?

Гарри знал, конечно, что: ничего. Та метка полиняла с концами. Был момент, когда он из любопытства изучил каждый дюйм кожи, бледной, как шляпка поганки, и даже был поощрен щелчком по носу.

– Значит, шрам вырабатывает самостоятельную программу, не связанную с Томом. Ну... и пусть.

– Еще чего пусть!

– Гарри... Драко просто так сболтнул. Это же глупость.

– Нет!

– Тогда тебе придется выполнить эту самую программу... после этого шрам наверняка исчезнет.

– И в чем она состоит? Тут ведь что угодно может быть...

– Хм. Я читала, что у некоторых африканских племен шрам на лице юноши означал готовность либо стать воином... но ты уже отвоевал свое...

– Либо?

– Либо вступить в брак, – и Гермиона хихикнула.

– Э-э-э... А я могу считаться уже в браке?

– Спроси у своего профессора.

– Хватит издеваться! Что делать-то?

– Ну-у... давай поищем в книгах...

Хорек отсутствовал, наверное, навещал с субботним визитом папу в Азкабане. Так что Гарри вдобавок пришлось вместо хорька помогать в кормежке отпрыска, и спустя час с комьями яблочного пюре в волосах и разболевшимся от капризного младенческого визга зубом он был счастлив покинуть семейство.

С собой унес лохматую брошюрку «Магические отметины и их предназначенье».

Дома читал ее, затворившись от профессора на крючок в ванной (в браке свои неудобства), и для отвода спекуляций шумно лил воду, в том числе и на каменный пол.

Зато выяснил, что смысл отметины заложен в ее конечной форме.

Оставалось уточнить знание в приложении к своему разлепошенному по лбу зигзагу.

* * *

И Гарри разогнал по всем друзьям и знакомым сов с призывом откликнуться, кто что знает о зигзагах.

Совы летели обратно и ломились в дом с ответами в когтях и клювах, предложения были разнообразны: зигзаги широко использовались в мировом сообществе.

Древние племена в припадках наскального творчества изображали ломаной стрелкой огонь, психологи учили, что зигзаг означает присутствие большого воображения, как спортивная метка зигзаг символизировал движение вперед, в правилах дорожного движения он фигурировал в качестве знака «тормози, разворачивайся и двигай в объезд».

А великий маггловский благородный разбойник с лисьей кличкой Зорро вырезывал зигзаги на телах поверженных врагов. Том оказался куда как самонадеяннее – врага не поверг, а клеймо влепить поторопился.

Сводки было интересно почитать, но они отличались прикладной бессмысленностью.

«Огненную» программу Гарри выполнил, родившись под знаком Льва. Наличие у себя гигантского воображения он и так самокритично признавал, никуда не денешься. Движение вперед противоречило требованию жать на тормоз и разворачиваться в объезд, но в жизни оба задания отлично совмещались: профессор побуждал то на скачки и порывы, то на выписывание кругов, а тормозить получалось само собой и сверхпланово.

Первую вроде бы полезную лепту внесла все та же Гермиона, которая забастовала в роли мамаши и выбила у семейного профсоюза право посещать лекции Масару Емото – новомодной звезды Магического университета.

Ее пестренькая Ула клубком перьев и пуха вывалилась прямо из камина, заставив профессора вскочить и бросить в нее свернутой газетой.

Послевоенный тик, объяснил себе Гарри, обходя его по кривой и подбирая перепуганную птицу вместе с письмом.

«Дорогой Гарри, – сообщал гермионин школьный почерк, пока сова робко выклевывала печенье из профессорской ладони. – Сегодня на лекции нам рассказывали о Мадзюцу – магии древних японцев. У них зигзаг символизирует змею. Я думаю, что тебе надо вспомнить серпентаго. Привет профессору. Желаю успехов».

Общаться со змеями Гарри не любил, они были почти глухие, переспрашивали по сто раз и в ответ все равно выдавали заумную чушь, которую не хотелось расшифровывать. Но пришлось выскочить в сумеречный сад и тихонько посвистеть. Со стороны булькающего фонтана прошуршало, и у каменной ступеньки крыльца обозначился небольшой знакомый ужик.

Гарри присел на корточки, испытал легкое головокружение, как всегда перед приступом речи на змеином языке, и стал формулировать шипящий вопрос. Ужик внимал, покачивая головой. Потом зашипел в том смысле, что змеи не при чем и пусть «сссайя Поттер» не бесссспокоится.

Тут ужик ринулся в траву, а на плечо Гарри легла ладонь – понятно чья.

– О чем беседуем с гадом? – профессор говорил мягко, но сроду не выбирал выражений.

– Э, – отозвался Гарри, соображая, какую сочинить легенду. – Э-э-э-э...

– Заклинило?

– Я хотел узнать... действительно ли... э-э-э... Нагайна умерла...

– Почему ты о ней вспомнил? – профессорские глаза гипнотически лишали воли и сбивали с мыслей.

– Жалко змейку, – ляпнул Гарри и ужаснулся сказанному.

Профессор гримасой дал понять, что если кого и жалко, так это «дурачка Поттера» и потащил его в дом – ужинать. Накрыто давно, черт подери! А ты шляешься и земноводным свидания назначаешь!!

* * *

Гарри желал взять реванш, обвинить профессора в нечуткости, но боялся, что в диалоге тот его расколет. Поэтому тащился молча, но слегка пинал по дороге углы и стены.

В ярко освещенной лампами гостиной профессор разжал клещи и уставился на его встрепанную челку.

– Чего?! – не сдержался Гарри и струсил: а вдруг сейчас же все и выяснится.

– Шрам, – ткнул профессор, и Гарри обреченно оцепенел. – Твой необузданный нрав написан у тебя на лбу.

– А? – изумился Гарри. Так похороны мечты откладываются?

– Если верить Зопиру, то ты еще должен воровать, но дальше шкурок бумсланга ты пока, к моему удивлению, не заходил. Видимо, шрамы в магофизиогномике не являются полноценными указателями личностных качеств...

Перед глазами Гарри тотчас всплыли уведенные и заныканные профессорские баночки, и он срочно двинулся к столу – выпить воды, сока, пива, чаю, заесть апельсином или беконом, что угодно, только не дать профессору наладить зрительный контакт.

«И с воровством, значит, дело сделано, – порадовался он, разгрызая трескучую кукурузную соломку. – Ну, хоть такая польза».

К сожалению, количество выполненных программ не уменьшало потенциальный перечень тех, которые оставались.

Тут Гарри со звоном отправил на пол вилку, потому что профессор отмочил странное даже с поправкой на психику: подцепил с тарелки шматок бекона и запустил им в окно.

Оттуда заклекотало и поперхнулось – это была сова, она взъерошилась на распахнутой в сад створке и пожирала подачку, закатив глазки.

Письмо оказалось от Ремуса, который доброжелательно советовал примерить хоть раз в жизни бескозырку и особое внимание обратить на букву «Г» в «Морском справочнике». «Г не значит Гарри, – писала осторожная рука еле обмакнутым в чернила кончиком пера. – Но ты догадаешься быстро. Большего сказать не могу, прости, твой Р.Л.

P.S. Берегись профессора!»

Предостережение было кстати, так как профессор, не сводящий с него сощуренных глазок, вдруг проворковал:

– Это что за совиная мельтешня?

Гарри, который еще не опомнился от «бескозырки», смог только открыть и снова закрыть рот. Профессор оценил это как издевку, сделался похож на носатую мумию, но вопреки облику активно взрыл копытом ковер.

Вместо ужина «придурочно-настырно-скрытный очковтиратель Поттер» получил порцию однообразных характеристик и затормозил лишь в саду у дальних кустов возле ограды.

* * *

На ограде висел Малфой, светясь белобрысой головой в темной листве бересклета.

– Поттер! – обрадовался он, чуть не падая в клумбу. – Поттер!

– Чего тебе? – буркнул Гарри, настроенный мрачно и мстительно. Он обрывал розовые цветки с ветки и не ждал хороших новостей.

– Я сегодня кино видел по маггловскому тиви...

Малфой принадлежал к той части магического племени, для которой телевизор оставался необъяснимым чудом. И смотрел фильмы по три штуки в день.

– А я при чем? Мне этот телик еще у Дурслей поперек горла встал, – сказал Гарри и соврал, потому что к экрану его отродясь не пускали. А вредный, как кентавр, профессор упорно не вносил телевизор в список бытовых приоритетов.

– Про древнюю магию, – Малфой хихикнул, давая понять, что он думает о смехотворных маггловских попытках копать подобные темы. – Про зигзаги...

– И что? – Гарри подошел ближе к забору. Малфой свесил локти и возбужденно выкрикнул:

– Зигзаг – тропа предков! Сложный путь, по которому нужно пройти с достоинством, чтобы духи умерших предков были тобой довольны.

– Какой путь? – опешил Гарри. – Какие предки?

– Пройти по дороге, где тебе страшно, – объяснил Малфой. – Ты где боишься, Поттер, кроме профессорского будуара? – и увернулся от брошенного сучка.

И канул с забора на невидимый тротуар.

Гарри отряхнул ладони и двинулся по траве к дому: в районе крыльца уже маячила нетерпеливая фигура и крутила воздетой головой, черной на светлом фоне вечернего неба. Гарри ускорился и вплотную достиг цели, и на сегодня обдумывание проблемы шрама завершилось.

Только поздно ночью под сонное мышье дыхание профессора он припомнил малфоевскую болтовню. И решил завтра же для очистки совести прогуляться в местный Запретный Лес – а где же еще тропу искать?

Наутро Гарри взял в городской библиотеке «Морской справочник», полистал и довольно быстро установил, что Люпин намекал на «галс» – судоходный термин, означающий отрезок движения зигзагом парусного судна против ветра. Стало быть, предстояла еще и прогулка по озеру. А озеро очень кстати лежало за Лесом.

Оставалось отпроситься у профессора – задание почище всех троп и галсов, вместе взятых.

* * *

Отпущенный на волю с проклятиями и пожеланиями не возвращаться, «умалишенный Поттер» брел по ночному Лесу, по тропинке, как и полагается. И волок метлу на крайний случай.

На окружающий пейзаж не реагировал никак, приходя в себя после стычки с профессором.

Обыденное явление, но всякий раз гвоздем по сердцу. Казалось, что и гвоздь выцарапывает в податливой плоти подлый зигзаг, клеймо нелюбимого неудачника.

Не самое подходящее настроение для прогулок в чаще. Гарри вернулся в реальность, только когда влип лицом в тугую паутину.

Шлось не то чтобы легко, но равнодушно. Над верхушками деревьев, обгоняя, бежали светлые облака. Дважды Гарри магически спроваживал с пути волшебных тварей, те пропадали в кромешной тьме зарослей. Никто не пытался атаковать в ответ.

Прогулка получалась не страшной, а томительной. Мысли кружились вокруг шрама, как мошки, и покусывали. Героизм предприятия вырисовывался в преодолении кошмаров не лесных, а своих же – глупых и нелогичных, от которых хотелось немножко повыть молодым волком, а потом прикорнуть под ближайшим кустом, чтобы не думать, не думать, не думать.

Лес по бокам обочин представал не враждебным, но глухим и запертым на сто замков. Он был непрошибаем со своими темными рядами стволов и непонятной жизнью в глубине. И не приглашал к себе. Стоило заглядеться на неизвестную птицу, как та вспорхнула и скрылась, а в глаза полезли острые сучки, и под ногами земля стала проваливаться в трясину – Лес давал понять, что здесь не место посторонним. Пусть скажут спасибо, что остались в живых, а загадки в зарослях не их ума дело.

Проходи, мол, дальше.

Все это было очень знакомо, Лес проявлял себя двойником профессора, точно так же отгораживался колючими щитами от «липучки Поттера» и подпускал ужасу.

И вся жизнь с профессором издевательски копировалась этим ночным променадом. Были зябкий неуют и злость, клейкая паутина подозрений и угроза дикой расправы.

Гарри огляделся вроде бы с ненавистью, но ненависть получилась ненастоящей.

Трагическое впечатление портили сверкающие фонарики светлячков, которые вспыхивали в угрюмом сумраке звездами и веселились. А ядовитые болотные испарения перемешивались со вкусным ароматом невидимых цветов. Было теплое дыхание нагретых за день деревьев. Нежный посвист неспящих птиц.

А когда Гарри притерпелся к темноте, то заметил десятки узких тропок, разбегавшихся во все стороны в Лес от главной тропы и суливших интересное тому, кто не испугается шагнуть.

Хотя это только в двенадцать лет не боишься неведомого, представляя, что весь мир заколдован, чтобы восхищать.

Но ведь и Гарри, выросшего, прошедшего волдемортовский ад и растерявшего запасы природной доверчивости, до сих пор грела изнутри крошечная искра. Она мешала подчиняться суровой логике житейства и заставляла городить воздушные замки, которые не успевали таять, беря количеством.

Иногда эти архитектурные излишки доводили до кризиса, назревал явный конфликт мечты и реальности. Как сейчас.

Гарри тряхнул головой, очнулся от сонливости. Отчетливо пахло сыростью, и спустя несколько минут Лес расступился и открыл панораму – туманную широкую гладь озера.

Гарри прибавил шагу, и его вынесло на новую сцену, где имелись не только занятные декорации, но и персонаж.

Тропинка упиралась в ровную площадку на берегу. На площадке высилась деревянная будка, освещаемая фонарем на крюке. Рядом на утоптанной земле стоял профессор, нереальный, как призрак, с выжидательным выражением. По его ногам постукивала брошенная метла, словно требовала хватать ее и убираться.

– О, – произнес Гарри охрипшим от неожиданности и всенощного молчания голосом. И вдруг зевнул во весь рот. Страшно хотелось спать, лечь и не видеть гримас, не слышать слов, которые сейчас будут сказаны.

* * *

Метла подмышкой у Гарри вдруг сделала стойку на товарку и выскользнула, больно ударив по щиколотке. Он осел и сжал ногу ладонями. Профессор не предпринял ничего, но откомментировал:

– Мало еще получил.

– Иди ты к троллям! – взбеленился Гарри. Стоило отмахивать мили по Лесу, чтобы в конце пути напороться на источник всех несчастий. Он сцепил зубы и тер синяк. Почему он решил, что корень зла в шраме? Шрам побочное явление. А главное зло вот – торчит истуканом и лыбится, как из гроба. Вынюхал следы, организовал засаду и счастлив.

Гарри подобрал камень и швырнул мимо профессора в дощатую стенку будки. Профессор и бровью не повел, а будка дернулась и завибрировала.

– Что это?! – обалдел Гарри.

– А я почем знаю?

– Мерлин! Наверное, землетрясение!

– Или извержение вулкана!

– А может ураган! Я читал недавно, как ураган унес целый дом в Америке!

– Детскими сказочками все балуешься!

– Но что делать?!

Профессор не ответил, приглядываясь к будке. Кто-то пытался выломаться оттуда.

– Надеюсь, ты помнишь нужное заклинание? – тон у профессора был противный-противный.

– Я не третьекурсник, я...

– Выпускаю!

И отбросил крючок. Будка оказалась обыкновенным туалетом. Оттуда выкатилось блондинистое существо, таща за собой известный транспортный черенок.

– М-малфой! – заикнулся Гарри. – Так вот кто ваш боггарт, профессор! Неудивительно, что ты скрывал это...

– Что ты несешь! Это твой боггарт, а не мой! Давай убери его! – и подтолкнул в спину. Гарри машинально сделал пару шагов, наставил на Малфоя палочку и выкрикнул нужное слово.

Вместо того чтобы исчезнуть или превратиться в нечто, Малфой пнул его под коленки и провякал знакомым малфоевским голосишком:

– Ну и дубина ты, Поттер, со своим риддикулюсом!

– Жалко, не успел превратить тебя в ночной горшок, Малфой! Не пришлось бы прятаться по туалетам!

– Да, Потти, горшки – это по твоей специальности!

– Кретин!

– Сам придур-рок!

И оба – во все глаза на профессора.

– Встреча однокашников, – заключил тот. – Требую сохранять приличия. Чтоб ничего личного.

И вдруг счел нужным выступить дополнительно для Гарри:

– Я не могу позволить тебе совершать одиночное плавание, а то утопишь себя и всех по глупости.

Как будто сам только и делал, что ходил под парусом.

Малфой закатил глаза.

– А вы какими судьбами в туалете? – обратил на него взор профессор, оставив Гарри задыхаться от негодования.

– Меня Гермиона отрядила, а ей написал этот... ваш оборотень, – обидчиво доложил хорек. – Присмотреть за Поттером. А то утопится...

– Хорошая идея, – процедил Гарри, отвернулся от обоих и рванул к воде.

Профессор окриком «стоять!» не дал идее осуществиться.

Но поругаться капитально помешал хорек, который чуял вину за многое. Он принялся клясться, что понятия не имеет, куда его вынес портключ, в смысле, где расположен туалет.

– Гермиона упомянула яхт-клуб, – сказал он и стал озираться. Предложил идти на свет, чтобы все выяснить: свет брезжил впереди за соснами.

* * *

Гарри согласился – все равно надо было найти парусник и погрузиться на борт любой ценой – с хорьком так с хорьком и даже с профессором. Шрам от свежих впечатлений зудел и требовал жертв.

Что думал и чувствовал профессор, оставалось загадкой, но наличие более чем одного бывшего ученика автоматически превращало его в лицо ответственное: школьные инстинкты не выбьешь за пять минут.

Так что он выпрямился и двинулся вперед, как путеводная звезда, за его спиной жались друг к дружке и щипались от избытка эмоций два студента – выросли орясины, а ума не набрались, что поделаешь.

Профессор привел в домик, набитый коробками и коробчонками, с широченным окном, за которым висел озерный туман. Еще там находился стол, утыканный кружочками и рукоятками. Перед столом в позе Дамблдора во время речи на пиру стоял кто-то.

– Гм, – обратился профессор.

Кто-то поворотился на каблуках. Какой там Дамблдор! Тому и не снилось такое счастье в костюме психа! Все что можно и нельзя свисало, болталось, позвякивало, закручивалось косами и трепыхалось длинными концами. Дикие запавшие глаза, тельняшка, руки в боки. Чучело!

Все трое онемели.

Первым по обыкновению прорезался Малфой:

– Ух ты! Привидение! Жертва разбойного нападения!

– Скорее инфери, он же не прозрачный...

– Идиоты оба! Это обыкновенный маггл!

И профессор шагнул, угрожающе кренясь вперед. Ученики теснились позади и стукались метлами.

– Поп! – вытаращилось чучело и хлопнуло перемотанными тряпьем ладошками. – С попиками! Вы сюда палубу мести?

– Что вы мелете?! Кто вы такой? – профессор загородил своих «попиков», но получилось плохо, потому что те прятаться не желали, а рвались, наоборот, поручкаться с чучелом.

– Палочки! – зашипел профессор, недовольный бывшими учениками: какого черта те не чуют опасности и лезут на огонь как мотыльки!

Извлекли вечное оружие и наставили вперед, причем Малфой томным жестом тыкал в воздух, а Гарри с глупой миной держал свою, как цветок наизготовку вручать.

– Господа, господааааа, я привык, что при виде меня у всех вздымаются палочки... но не думал, что у некоторых они деревянные, – вихлялось чучело.

– Что? – изумился профессор, а его левая бровь канонически изогнулась.

Поттер и Малфой ржали и смотрелись дебилами. Чучело тоже сияло, причем во всех смыслах, так как из его рта струился золотой блеск.

– В чем дело? – холодно сказал профессор. – Кто вы такой! А вы заткнитесь!

На удивление каждый адресат правильно понял команду, Гарри зажал рот ладонью, хорек закусил губу, а чучело поклонилось и отрекомендовалось:

– Я смотритель. Пристанский смотритель. Если хотите арендовать судно, то это ко мне. И я встану за штурвал и поведу вас к горизонту.

– Так тут и правда яхты! – обрадовался хорек. – Здорово! Отец обещал мне круиз, пока не сел в тюрьму...

– Твой папаша в остроге? – поразилось чучело, оглядывая хорька с головы до пяток. – Он что, пират?

– Э...

– Пират, пират! – скривился Гарри. – Еще как пират. А этот – пиратенок!

– Закройся, Поттер!

– Давай лапу, сынок. Я беру тебя в свою команду!

– Мааааалчать!!!!

Заткнулись все.

Профессор уставился на чучело и, судя по возросшей жестикуляции, гипноз возымел действие. После того, как чучело ухмыльнулось в пятидесятый раз, профессор раздраженно остановил его и начал допрос:

– Все это подозрительно. Скажите, на чем вы намерены плыть?

– Настоящие моряки не говорят «плыть», они называют этот процесс гордым словом «идти», ведь...

– Хватит паясничать! – сказал профессор. – На чем идем, тролль вас сожри?!

– Ах, но вы же не дослушали. Счастлив буду приветствовать команду на борту яхты «Сказка». А вы что? Не рады?

У профессора физиономию заштормило и повело складками, так он был рад.

– Вперед! – заорало чучело. – Отдать концы!

– Какие концы? – опешил Гарри, а Малфой захихикал и получил от злющего профессора щелчок по голове.

– Извините! – сказало чучело. – Никак не мог удержаться! Отход в восемь ноль-ноль. Переночевать можно здесь, – и махнул рукой на продавленный диван у стенки. Профессор не ответил. – Ну... или в лесу. Погода теплая. Вот вам одеяла, а вот подушки. Там у опушки шалашики остались от прежней команды...

– А куда она делась? – высунул Малфой белобрысую башку из-за профессорского плеча. И был профессором за шкирку выдворен.

* * *

– Спать, – постановил профессор и подвел Гарри к шалашу. В стороне трещал ветками и готовился к ночевке Малфой.

Гарри втиснулся под сень еловых лап, оглядел при «люмосе» лежбище и впал в категорическую робость. Одно дело обниматься с профессором дома, за четырьмя каменными стенами и при свечах: лица не разобрать, только мягкие тени под упавшими волосами. А другое – укладываться с видом на угрюмую в рассветной мгле рожу, которая вперила черные глазки и хищно ждет.

Это как с такой жутью в лесу под одним одеялом?

– Э, – сказал Гарри и брякнулся коленями на краешек ложа. – Ляжем валетом?

– Еще не хватало! Чтоб ты мне лез в челюсть своими гриффиндорскими носками!

– Я носки снял, – обиделся Гарри и в доказательство помахал ногой в проеме шалаша.

– Босиком еще хуже, пятки немытые, – профессор стоял снаружи и искал повод придраться и выкинуть его из постели.

Гарри торопливо улегся, пока тот не выдумал еще какой-нибудь гадости, после которой пришлось бы уносить и прятать по кустам свое оскорбленное достоинство.

Тут профессор как ни в чем не бывало согнулся и по-паучьи пополз под одеяло. Правому боку стало очень тепло, заодно выяснилось, что Гарри к такой компании в постели не привык, несмотря на опыт сосуществования.

– Изволь дышать, – мурлыкнул возле уха бархатный голос, и у Гарри побежали мурашки по телу.

Он в тупом изнеможении привалился головой к профессорскому плечу и зажмурился, решив, что самое безопасное – это сейчас же заснуть, пока не помер.

Но заснуть ему не дали, профессор нашел, что самое время заняться проверкой шрама, начал щупать и гладить и пристально всматриваться как будто что-то видно.

– Я на обследование лег или как? – обозлился Гарри и поскорее, чтобы опять не заскребся изнутри холодок сомнений, лягнул коленом профессорское бедро. Потом ущипнул где придется.

– Спятил?! – взвился профессор. Оба извернулись, как бешеные кошки, и вцепились каждый в горло другому. И синхронно зашипели.

– Прфсрр пстте здушшшште!

– Щшшшшенок!

Секунду спустя Гарри опомнился и применил подлый антипрофессорский прием: прижался лбом к его подбородку и губам.

Потасовка увяла и превратилась в объятие с моментальным эффектом растворения обид. До полного исчезновения. Профессор закопался пальцами в лохматую макушку, а его лицо чудом при отсутствии свечей изменило настройки на знакомые, домашние.

И пространство шалаша покорежилось от амплитуды колебаний.

– Ссссадисссст, – ласково бурчал профессор. – А должно быть наоборот...

– Поче... му?

– Потому что... шрамы... символизируют стремление... к мазохистским... утехам...

– О-о-о. Вот как... А я-то все... удивляюсь, почему я так... влип...

Профессор промолчал, но амплитуда заметно увеличилась. Возможно, шрам заодно выполнял функцию профессорского фетиша.

– Сволочи! – плачуще произнесла вдруг темнота снаружи. – Ведь договаривались – ничего личного!

Профессор отвлекся, нашарил туфлю и запустил на голос. Раздались поочередно ругань и хруст веток.

Гарри придушенно ржал, уткнув нос не то в горячую подушку, не то в профессорскую шею. Так и заснул в щенячьей позе, спутав постельные принадлежности с фрагментами тела, временно и тепло успокоенный.

* * *

– Склянки! – голосило чучело с борта. – Отходим, черт побери.

И надоедливо брякало чем-то железным.

Команда недружно шлялась по пристани, каждый сам по себе предавался сухопутным сомнениям.

– Склянки! – надрывалось чучело.

– Какие склянки? – рассердился наконец профессор. – Мои все при мне.

Он похлопал по карману. Внутри стеклянно задзинькало.

– Склянками зовется корабельный гонг, – предположил Малфой. – Пойдемте, что ли.

И первый двинулся на «Сказку». Чучело смолкло и одобрительно скалилось сверху. Неразборчиво ворча, профессор прошагал следом по сходням, сходни прогнулись. Гарри неуверенно взошел последним и своротил лохматый моток толстого каната.

– Мда, – произнес профессор, заранее покачиваясь на случай внезапной болтанки. – Поттер на корабле, стало быть, жди неприятностей в плавании.

– О, так вы девушка? – не поверило чучело и потянулось пощупать Гарри где получится.

– Лапы, – хмуро сказал профессор, хотя его как раз не спрашивали, и стукнул по обмотанному запястью палочкой. Чучело отпрянуло и посмотрело на профессора с уважением.

А Гарри было ни до чего. Следовало вставать к штурвалу и пройти этим чертовым галсом, в зигзаг против ветра.

– Я поведу судно, – сообщил он чучелу. На чучельной физиономии написался ужас:

– Вы?!

– Ты?! – выкрикнул и профессор. – С какой стати – ты?

Малфой опустил лучистый взгляд и отошел в сторонку.

– Я должен, – ответил Гарри возмущенному чучелу.

– Какого черта и кому ты должен? – диалог вместо чучела поддерживал профессор, лез как всегда не в свое дело.

– Потом объясню! – дерзко посмотрел на него Гарри.

– Ты погубишь корабль и нас заодно!

– Да мне плевать, ясно? – выкрикнул Гарри и неожиданно получил подкрепление в лице чучела:

– Я помогу ему. Желание клиента закон.

– Почему это он клиент?

– Так он платит за аренду, – объяснило чучело. – Он, значит, и командует. Я ему ассистирую. А вы выполняете приказы.

– Я вас обоих сюда вообще не звал! – добавил Гарри и отвернулся от онемевшего профессора.

– Перед выходом надо подкрепиться. А? – спасало положение чучело. – Тут есть какие-никакие запасы. Клиент платит...

Спустя минуту команда сидела в тесной каютке и питалась тем, что нашла.

Чучело угощало и трясло жуткими немытыми волосами. На его фоне профессор выглядел моделью из цирюльни, даже хотелось потрогать. Он жевал кое-как и все время морщился.

– Откуда так несет рыбой? Поттер!!!

– Ну что опять я! – крикнул тот. – Не брал я никакой рыбы! Это малфоевская сова!

И точно, косматая Ула пешком вошла в раскрытые каютные двери. Привязанное к левой лапке письмо волочилось по полу. В клюве птичка удерживала блестящую рыбку – сама себе корм раздобыла. И освобожденная от почты, тут же стала долбить клювом хилое тельце.

* * *
*

Чучело восхитилось, профессор продолжал морщиться, а Малфой зачитывал послание.

– Это от Гермионы, – доложил он. – Волчара будет ждать на том берегу, у него там новое логово.

Чучело очень заинтересовалось:

– Тут разве водятся волки?

– Хватит языком молоть, – распорядился профессор. Ну совершенно не компанейская личность! – А Поттеру пора за штурвал.

И он с чмоканьем всосал помидорную дольку.

Гарри отправился на палубу, чучело, спотыкаясь, бросилось следом.

С горем пополам подняли паруса (Малфой суетился больше всех, а профессор прижался спиной к поручням и мрачно наблюдал), отчалили и повернули носом к подветренной стороне.

Гарри встал к штурвалу. Впереди расстилалось несколько миль волнистой поверхности, надо было преодолеть ее таинственным галсом и пойти удавиться.

В то, что шрам вместе с проблемой исчезнет после прогулки, Гарри не верил ни секунды. Одно только присутствие профессора развеивало последние клочки надежды в дым: за пять минут до этого тот успел будто бы случайно взлохматить ему волосы и чуть ли ни клюнуть носом лоб.

Чтобы не впасть снова в одержимость, Гарри рванул штурвал – и судно вильнуло носом и накренилось.

– Ты что творишь?! – чучело возникло рядом и попыталось оттеснить от колеса.

Гарри не уступил.

– Обещали помогать, ну и давайте!

Медленным поворотом выпрямили крен.

– Держи на юго-юго-запад, – инструктировало чучело, тыча в тумбочку поблизости. – Вот это вот нактоуз, видишь? На нем компас. Следи за стрелкой.

Гарри кивнул, обернулся глянуть на «команду» и чуть не упал: профессор с кислой гримасой держал какую-то веревку, спускающуюся от паруса. Малфой тянул другую веревку, но лицо имел попроще. Похоже, ему нравилось в матросах.

«Сказка» резво бежала вперед и подскакивала на волнах.

– Выбрать гика-шкоты! – вдруг рявкнуло чучело. Гарри вздрогнул и едва не выпустил штурвал. – Травите!

За спиной немедленно началась ругань.

– Что из чего выбрать? И кого травить? Выражайтесь яснее! – это Малфой.

– Как вы меня назвали? Шкотом?! – это ярился профессор. – Да я так отравлю, что...

– О-о-о-о-о! – отреагировало чучело. И перевело на понятный язык: – Тяните на себя то, что держите.

Яхта опять накренилась и повернула вправо.

– Увались, – велело чучело Гарри.

– Куда валиться? – не понял тот.

– Тьфу! Да отпусти слегка колесо!

* * *

Внезапно дунул ветер и захлопал парусиной над головами.

– Курс бакштаг! Поворачиваем!!! Дай сюда!!! – чучело все-таки отпихнуло Гарри и вцепилось в штурвал.

Гарри утер лоб рукавом, и под волосами привычно защипало и зачесалось.

Зигзаг шрама слал приветы яхтенному курсу сходных начертаний, проклятому галсу, с которым Гарри не справился.

Все это не имело значения. Его мутило, хотелось домой и плевать на шрам, будь что будет.

Он отошел к борту и плюхнулся на сырые доски.

«Команда» не обратила внимания на смену караула и вовсю исполняла приказы законного рулевого, видимо, войдя во вкус нового дела. Даже профессор весьма азартно дергал «шкот» и на Гарри вовсе не смотрел. Ну и ладно.

Ветер усилился и раздался странный треск. Чучело заорало непонятные слова, завертело колесо, а на Малфоя с мачты вдруг соскользнул хвост какого-то троса.

– Не трогать гик! – встрепенулось чучело, но было поздно, хорек уже проявил инициативу.

Отъехавшая в сторону длинная перекладина подцепила профессора и вынесла за пределы яхты.

Гарри вскочил. Профессор, ухватившийся за перекладину, плавно взмыл над волнами, переворачиваясь вниз головой. Мантия сползла складками и явила тощие ноги в подштанниках. Ноги беспорядочно и безуспешно дрыгались, отчего их владелец походил на бледную распятую жабку.

– О че-е-е-ерт! Ну ничему его жизнь не учит, – заскрежетал зубами Гарри и отвел глаза.

Рядом икал и стукался головой о переборку Малфой, угрожая рассыпаться на части от смеха. Гарри дал ему по спине, чтоб привести в чувство, и полез за палочкой.

Однако первым подоспело чучело, потянуло трос и вернуло гик на борт вместе с профессором.

Профессор встал на ноги и одернул одежду. Он был желтее обычного и с ненавистью уставился почему-то именно на Гарри.

Гарри шагнул к нему, но профессор отшатнулся и отвернулся. И полез в трюм, в местные подземелья.

Гарри не пошел следом. Зачем?

Слушать в миллионный раз сказочку про то, как во всем всегда виноват «недоумок Поттер» – спасибо!

Малфой вдруг подобрался сзади и положил на плечо ладонь.

– Извини, Поттер. Думаешь, я нарочно?

– Ничего я не думаю, – пробормотал Гарри. Скорее бы сойти на берег, что ли.

– Эй, мистер клиент! Вас еще интересует галс или уже все равно? – подошло чучело, легкомысленно бросив управление.

Гарри пожал плечами. Потом побрел к штурвалу и налег грудью на твердое колесо.

Чучело махнуло ручкой и загрохотало по железной лесенке вниз вслед за пропавшим в недрах судна профессором.

– Пойду на камбуз, – сказал хорек, уже нахватавшийся морских словечек.

Таким образом, с палубы все исчезли.

Яхту мелко подбрасывало. Гарри смотрел вперед.

Озеро плескалось перед ним, как в бескрайней чашке, глубокое и темное, оно имело отвратительный профессорский характер, чуть что – холодные брызги в лицо.

Как будто я его подштанников не видел, мрачно думал Гарри.

Честное слово, в школе было проще и понятнее – вот ненавистный профессор, и никаких дополнительных вопросов, одни взаимные вспышки ярости. За бесконечной поимкой сил зла не хватало времени ни на какие рефлексии личного характера. А может, и возрастом тогда еще не вышел.

Сейчас одни силы зла канули вроде бы в вечность, но на их место повылазило много всего другого. И неизвестно, что хуже – реальный враг лицом к лицу или собственные заморочки. Себя вместе с ними не пронзишь авадой, придется мучиться до конца жизни.

Спустя час Гарри утомился от однообразия забортного пейзажа, кое-как закрепил колесо веревкой и отправился посмотреть, что поделывает профессор в компании с чучелом.

* * *

Внизу качало ощутимее, чем на палубе – закон малых судов.

Гарри о нем ничего не знал и решил, что его ноги не держат. Было от чего.

Из распахнутой двери каюты лился странный разговор.

– И т-тогда мы прив-велись под ветер и д-добрались д-до острова. С-сокровища там были!

– Ка... кие?

– С-сундук м-мертвеца!

– Вол... демор... та?

Гарри качнулся к стенке, заглянул в каюту и вытаращил глаза. Оба – чучело с профессором – имели в руках по бутыли, а их очень разные физиономии объединяла пьяная эйфория.

Однажды профессор крепко напился по поводу провала секретной министерской миссии в Тибете, но прибыл домой сам и его алкогольный передоз выдавали лишь выражение необычайного дружелюбия да тяжелый спиртовой дух. В тот вечер профессор моментально лег, запершись изнутри и тем избавив Гарри от хлопот и маеты на тему «где спать».

То, что сейчас сидело на каютном диване, очень отличалось от тогдашнего явления. Нынешний пьяный профессор был развязен (обнимал чучело за плечи), нагл (громоздился ногами на столик), болтлив (хотя еле ворочал языком), опасно возбужден (на его скулах выступили розовые пятна и даже губы покраснели).

И вообще был гораздо пьянее. Видимо, глушили не скромный маговский огневиски, а ядреное матросское пойло.

– С-с-станцуем, а? – чучело отпихнуло пустую бутыль, и та покатилась со стуком по полу.

– Я... не... тан... цую, – информировал профессор, но вопреки сказанному окинул чучело заблестевшими глазками.

Чучело перегнулось назад, поскребло ногтями по столешнице – и грянула музыка. Ну очень залихватская. Слов за мельтешением ритма было не разобрать, Гарри различил только повторяющееся «тамбоф». Что это означало, он не понимал.

Чучело вскочило, чуть не рухнуло обратно, но устояло и завыделывало ногами кренделя. А ручками потянуло на себя за мантию развалившегося на подушках профессора. Тянуло-тянуло и вытянуло. Профессор вписался в пляс подскакиваниями и ужасающей гримасой, что вполне гармонировало. Ноги танцоров бежали и прыгали на месте все быстрее, чучело паскудно завиляло задом, и Гарри с ледяным ужасом понял, что профессор тоже не прочь, хотя длинные полы и скрашивали чудовищность образа. И он сейчас это увидит?!

– Это что с ними? – подошел Малфой, жующий сливу. – Таранталлегра? С обоими? Во дают!

И сам уже подергивался в такт.

Точно! Кто-то заколдовал профессора! Ну не мог же он сам так!

Гарри отпихнул хорька, выхватил палочку:

– Фините! Инкан-та-тем!!

Танец не прекратился, зато с профессора вдруг посыпались разноцветные искры, а нос, как показалось обалдевшему Гарри, удлинился.

– Асса! – заорало чучело, завидев зрителей.

И вдруг подпрыгнуло и повисло на шее профессора, который закружился с ношей, даже не пытаясь отодрать цепкие ручки.

Малфой присвистнул и чуть не подавился косточкой.

– Ступефай! – бесился Гарри. – СТУПЕФАЙ!!

Он никак не мог прицелиться в вихляющуюся пару. Мешал и Малфой, дергая за руку и умоляя не прерывать зрелища.

Гарри заткнул палочку обратно за пояс, выдрался из малфоевской хватки и ринулся искать, где выключается чертова музыка.

И попался на глаза профессору. Тот оторвал от своей шеи ручки и отшвырнул чучело на диван. Растопырил пальцы и двинулся на Гарри.

– По...ттеррррр...иди...сю...да...

Его рот перекосился как от боли.

Гарри отдернулся и налетел спиной на Малфоя, который больше не ржал, а смотрел со страхом. Трусит нализавшегося декана, подумал Гарри.

Чучело сориентировалось и щелкнуло рычажком, прекратив плясовые ритмы.

Профессор пошатывался то ли от качки, то ли от пьяни и не отводил моргающих глаз. Гарри вздрогнул, укушенный жалостью в самое сердце, взял его за рукав и заставил сесть. И сам сел рядом, откинувшись на диванную спинку. А потом назло всему переместил голову на профессорское плечо.

Плечо ощущалось виском как живая, но неустойчивая опора. Вот-вот уплывет в сторону.

Малфой хмыкнул и облокотился на стол.

– Гм-м, – сказало чучело слегка протрезвевшим голосом. – К-каким курсом идем, мистеры клиенты?

* * *

Бросили якорь, чтобы профессор, а главным образом чучело, от которого зависела вся «команда», могли очухаться.

В профессорских склянках отыскалось нужное средство, труднее было убедить обоих проглотить его. Чучело подозрительно понюхало и с трагической миной отставило чашку, а профессор процедил, что вообще больше ничего пить не станет.

Тогда Гарри с Малфоем просто подмешали на камбузе снадобье в кашу, и, слава Мерлину, пьяницы сожрали по порции. И сели отдыхать от тяжкого утра.

Чучело курило длинную трубку, пижонило расчесанными мокрыми усишками и бороденкой и разглядывало Гарри. Профессор, наоборот, смотрел в сторону и, судя по всему, не любил сейчас ни себя, ни кого бы то ни было еще. Навесил брови над глазами и собрал губы в куриную гузку. Морда вышла страховидная, но типичная, ничего особенного – кто привык.

Гарри вспотел и чуть не надорвался, вытягивая якорь при помощи скрипучего троса и пассивно настроенного хорька, который куда больше интересовался пестрой, как флаг, косынкой, болтающейся на палубной веревке.

– Поттер! Давай мы тебе повяжем – будешь настоящим матросом!

– Отвали! – пыхтел Гарри. – Матросы носят эти... без козырьков, в общем.

– А я в кино видел вот в таких косынках...

– Я тебе не девчонка, – прошипел Гарри. – Себе повязывай!

– Дурак, девчонок на кораблях не бывает... Это наматывается на голову и глаз. Представляешь, как он впечатлится! Решит, что я тебе дулю наставил, лечить побежит, оживет сразу, – Малфой искренне старался развлечь «бедолагу Поттера», которому вот уж не повезло вечно маяться на тему личной жизни.

Гарри покосился на профессора. Профессор под сенью парусов сидел букой, ни тени эмоций на неподвижном лице.

– Давай повязывай, – решил он. – Постой, я сам...

Схоронились за мачтой. Малфой обрадовано подавал советы, пока Гарри ногтями стягивал узел, путаясь в длинных волосах. Но маскировать глаз мешали очки, пришлось просто обмотать косынку вокруг головы. Оказалось, что так удобнее, космы не лезут в лицо. Те матросы, видать, знали что делали.

– А тебе идет, – отметил хорек и, хлопнув между лопаток, вытолкнул Гарри на общее обозрение.

Вместо профессора среагировало чучело, торчащее у штурвала.

– Ух, ты! – выпучило оно глаза. – Эт-то что такое, сынок?!

– Где? – перепугался Гарри.

Профессор проехался по нему безразличным взглядом и снова окаменел.

– Да вот же! – тыкало чучело. – Что на лбу-то у тебя?

– Шрам, – пискнул Гарри.

– То-то, что шрам! А может, татуировка? Ты из этих что ли?

– Каких?

– Ну, этих... Карающая длань за чистоту крови, черепушка на рукаве...

– Что? – сказал Гарри.

В желудке заплескалась гадость, повело вдруг тошнотой.

Малфой где-то за спиной тихо вскрикнул.

Профессор поднял голову. И встал.

– Видели мы такой знак, – возбужденно сообщало чучело. – Был один такой тип с таким знаком. Это же их знак! Стало быть, ты у них свой, о как! А он от них смылся. Говорил, что будет сам, один, а со временем найдет себе ученика передать знания и силу. Чтоб, значит, вершить суд... Помер уж, наверное.

– Это только похоже на перевернутую солнечную руну, – заговорил профессор. – Тесная связь с магией, поиски предназначения... но в целом ничего особенного. Отвяжитесь от ребенка!

Гарри округлил рот.

Чучело покивало:

– Вот-вот! Он тоже все – руна, руна. У него их даже две, не во лбу только. А они кого отметят, тот значит ихний...

– Да кто они-то? – пробормотал Гарри. Тошнило все сильнее.

– Да эти... Черный орден такой. Не читал, что ли? Кино не видел? Дед не воевал, что ли?

– Дед? Нет... не знаю, – Гарри оглянулся на профессора и встретил напряженный взгляд, который ему не понравился.

– Крутая компания! Любители кладбищ и древних обрядов. Тайные собрания, карательные экспедиции, жрецы нового мира. Магия, ага. Тот на алхимии был помешанный.

Алхимия, обомлел Гарри.

– Заткнитесь немедленно! – профессор был белее паруса.

– О! – чучело повернулось к нему. – Вспомнил! Он же одетый был, как урод. В черную хламиду... вот как на вас! – и помахал на профессора. – Как же он звался-то... Простое такое наименование.

Гарри молчал и вообще не разжимал губ, сдерживая тошноту. Все летело под откос. Чучело несло кошмарный бред про алхимиков и убийц, но ведь не брехало, раз это не нравилось профессору.

– Вспомнил! – возликовало чучело.

– Заткнись! – заревел профессор, выхватывая палочку.

Судно вильнуло носом и закачалось, прыгая на волне. И настигаемое оглушающими чарами, в последнюю долю секунды чучело успело выкрикнуть:

– Эсэс! – и рухнуло на доски кулем.

* * *

У Гарри перед глазами замельтешили мухи, и теплые пальцы крепко взяли его за запястья. Но, нагнувшись вперед и почти касаясь кого-то макушкой, Гарри сделал глотательное движение, открыл рот – и его вывернуло завтраком на профессорскую, как выяснилось, мантию.

Профессор чертыхнулся и оттолкнул его.

Гарри упал спиной на бортик, встретил ошарашенный взгляд хорька и всхлипнул. И вдруг разом наплевав на все, сдернул и спрятал в карман очки, перевалился через поручни и с шумом и брызгами сорвался в волны.

Прохладная вода смыла слезы, сопли и остатки рвоты. Вынырнув, Гарри не оглянулся на парусник – «Сказка» навсегда осталась позади. Следовало доплыть до берега, высушиться и идти искать стартовую площадку в новую жизнь.

Плыл Гарри долго, захлебывался и отфыркивался. С яхты вопили, как будто в десять глоток, и он уходил под воду, чтобы не слушать. Возможно, стоило вообще утопиться.

Наконец, задыхаясь, с ноющими плечами, он дотянул до непролазных камышей.

Берег вел себя знакомо, по-профессорски, – вот он рядом, а достать нельзя. И вязнешь в нем же, не выбраться.

С чвакающим хлюпаньем выдергивая ноги из ила, Гарри добрел до песчаной полосы и свалился на нее.

Над головой нависали ивовые плети. Длинные и тонкие, как пряди из прически профессора.

Тьфу!

Вот так можно весь мир обойти, и из каждого куста, из каждой канавы будут пялиться профессорские пытливые глазки.

Профессор был многосущ и везде.

Он был болото для «неуемного Поттера» и был прочная твердь под его ногами, был целое озеро и целый лес, вода и воздух, и все для жизни, он хлестал по морде ливнем с небес и посылал солнечные лучи оттуда же. Иногда.

Даже многолетнее осточертевшее противостояние чужой тьме и маньяческому мороку – это тоже был он, он, он, угрюмый и ненавидимый, поддерживающий в Гарри живой огонек, хотя тогда мерещилось обратное.

Гарри знал, как это называется. И тогда так же называлось. И никакой возраст был не при чем, да и все прочие знаки «стоп» – мишура и спецэффекты на публику.

А главное в том, что Гарри верил ему всегда, хотя не сразу понял это.

Вся эта заваруха имени шрама яйца выеденного не стоила, смесь подросткового упрямства и взрослой обиды на то, что тебя до сих пор воспринимают вот этим самым подростком, не всерьез и не надолго. Неприятный, но безвредный призрак непонимания. Можно пощекотать нервы себе и другим, такая вот игра в «войнушку». Когда тылы надежно прикрыты и тебя там ждут, она неопасна.

Но после выступления чучела проклятый шрам неотвратимо связал профессора с проклятым Томми – уж если посторонний маггл хвастает осведомленностью и прямо в лицо тычет инициалами, то списать все на малфоевское коварство и собственную дурость не выйдет.

И ну и что, что вся профессорская биография была Гарри известна, включая упомянутые тайные собрания и кладбищенские практики. Ну и что, что он и без чучела знал, кто заклеймил его фирменной отметиной.

Значение имел только элемент измены и остро колющий в сердце вопрос: почему так больно? Ведь случалось и раньше.

Может быть, дело в том, что впервые предал тот, кому верилось всей душой и больше, чем самому себе.

Шрам опять чесался, пробуждал к жизни скрытую за ним безнадежную темную пустоту. Из выдуманного сгоряча корня зла вовсю отрастали настоящие и ядовитые побеги, и как их выкорчевывать, непонятно.

Он закрыл глаза.

И тут же кто-то с треском выломался из кустов и знакомо закашлялся.

* * *

Гарри вздохнул, снова сел и нацепил очки. Рядом на песок опустился Люпин в плохонькой одёже и потер затылок.

– Ремус, – сказал Гарри осипшим голосом. – Он меня ненавидит... и вообще.

– Ты что, дурак? – накануне трансформации Люпин терял привычную вежливость и делался ближе к природе.

Гарри разозлился и, не стесняясь в выражениях, поведал про «эсэс».

Люпин не впечатлился.

– Ну и что? При чем тут он?

– Вы что, не понимаете? Эс Эс, – отчеканил Гарри.

– А-а-а... ну и что? Чушь!

Люпинова тупость начинала бесить.

– Не чушь! – заорал Гарри. Шрам полыхнул зудом. – И он врал!

– Гарри! Опомнись! У тебя по маггловедению какие отметки?

– Я его не изучал. При чем тут это?

– Да при том! Это не имя, а название, а он тогда еще вообще не родился, понимаешь?

– Не может быть, – растерялся Гарри, не зная, верить или как.

Тогда Люпин рассказал все, что ему было известно на тему, и сидел смотрел с сожалением.

Гарри просеивал сквозь пальцы прогретый песок, а боль послушно уходила толчками. Взамен наваливалась смертельная усталость. Что же он наворотил, в самом деле.

– Ладно, мне пора, – сказал Люпин. – Хочу поспать перед... этим. Не будь дурачком, Гарри. Ты из-за этого с корабля спрыгнул?

– А вы мне сами написали, чтоб я его берегся...

– Шуток ты не понимаешь, – хмыкнул Люпин и потянулся, открыв под мантией старенькую рубашку. – Я вижу, скорее ему стоит тебя опасаться. Это ж надо придумать...

– Но он все равно! Я не могу! Одни тычки! Выставляет меня безмозглым! – Гарри желал выблевать остатки обид и тревог и снова услышать, какой он дурак. Чтоб успокоиться понадежнее и впрок.

– Гарри, – осторожно начал Люпин. – Ну, это такой человек. Он тебя всегда будет спихивать с пьедестала, чтобы ты не забывал, что ты... просто мальчишка, а не символ, в которого тебя превращают остальные. Ты ему нужен сам по себе и вместе с твоей дурью, ленью, шрамами и синяками. И не ври ты, что одни тычки.

Гарри покраснел.

– Ну...

– Знаешь, ты ведь похож на него, – Люпин ни с того ни с сего разулыбался и теперь походил на клоуна.

– Вот еще! – возмутился Гарри. – Ничего общего!

– Да не про лицо я. Вернее, ты такой, каким он, наверное, был бы в твоем возрасте, но чего-то ему не хватало. Или было лишним. Может быть, он с тобой второй раз проживает свою юность так, как хотел, но не смог.

Ох и умеет Люпин пафосные речи говорить. С непреодолимой волчьей убедительностью. Только что зубами не щелкает.

– Мало ли пацанов в Хогвартсе, – пробурчал Гарри, разглядывая колено.

– Немало. Но ведь это тебя он тогда нес и плакал.

– А? – Гарри решил, что ослышался. И оторопело уставился на Люпина. – Как это плакал? Кто?!

– Ты исходил кровью, а он ничего не мог. Ни палочки, ни лекарств. Он тебя тащит, а следом в пыли – дорожка из кровавых капель, представляешь зрелище. Что-то он сумел перетянуть жгутами, но когда такие раны...

– Р-раны?

– Ты что, так и не знаешь ничего?

– Я... нет.

Открывались военные подробности, тщательно залакированные госпиталем, а может и нужным заклинанием. От них пересыхало во рту и двоилось в глазах.

– Ремус? – пробормотал Гарри. – А вы откуда знаете?

– Я там был, у Дальримплей, куда он тебя притащил. Восемнадцать миль... и сам едва живой.

Помолчали.

– Он обещал, что если я когда-нибудь расскажу тебе, он меня убьет, – медленно закончил Люпин. – Вот так, Гарри... Гарри?

Гарри было не до него, вставал на дыбы и рушился привычный мир, все присохшие корочки отдирались, и столько под ними было живого и болезненно пульсирующего, что хотелось даже застонать.

Он был не уверен в профессоре, а профессор отвечал ему тем же.

Он беспечно расточал свой свет на любого и каждого, и только тот, кто нуждался в нем больше всех, прежде всех, оставался почему-то в тени.

Гарри приложился лицом к коленям и не видел, как Люпин исчез в зарослях, а на берег из камышей, будто Афродита из пены, ступил профессор.

* * *

И хотя явно добирался по воде, был совершенно сух. Песок заскрипел под его туфлями.

Гарри, подняв голову, очумело взирал на явление. Профессор остановился над ним и опустил ладонь на его мокрые волосы.

Гарри на секунду зажмурился и не нашел ничего лучше, как спросить:

– А...почему ты не промок?

– Я маг или кто? – усмехнулись сверху.

Пальцы развязали тугой узел, стянули косынку, погладили по затылку. В горле немедленно сформировался ком и прочно перекрыл речевой поток. Профессор высушил «недотепистого Поттера», сел рядом и набросил на него обширную полу верхней мантии. И голос его был шелков и тих:

– А теперь я хочу услышать все.

– Что? – сипло бормотнул Гарри, отворачиваясь.

– Все. Твои совы. Твои змеи. Твои путешествия в лес и сюда, твое воровство, твои истерики – все.

Фразы падали камнями, но ладонь на плече смягчала удары.

– Шрам, – сказал Гарри и перекривился от ненависти к этому чертовому слову.

– Я уже понял, что дело в твоей царапине, – насмешливо шевельнулся профессор и уперся локтем ему в бок – как палку воткнул. – Мне лишь неясно, почему ты дергаешься.

– Да не знаю я, как объяснить...

– Не знаешь, как, объясняй буквально.

Ну, Гарри и выложил все – вплоть до нынешнего постыдного финала с нырянием. Повествовал бубнящим тоном, маскируя неловкость.

Профессор слушал и срывал мелкоцветье, сидя на сыром песке с видом владыки мира. Но затем вдруг утерял осанку и не по-королевски внюхался в составленный букет. И Гарри увидел, что он смеется – ценный, никем ни разу не запечатленный кадр.

– Все в порядке, – профессор настроил резкость расползшегося было лица. – Наш Поттер опять не справился с ситуацией. Ты замечаешь все, но делаешь обратные истинным выводы. Тебе что змея сказала?

– Не беспокоиться...

– Я так и думал. Змей надо слушать, Поттер, они мудрее всех нас вместе взятых.

– Но руна! – воскликнул Гарри из чистого ослиного упрямства. – Я же вижу, что это точно тот знак. Мне Ремус нарисовал только что, а они... ну эти... носили его на одежде.

– Идиоты вы оба с Люпином! – профессор отшвырнул чахлый букетик и подобрал щепку. В момент изобразил на песке росчерк.

– Ну? – рявкнул он.

– Чего?! – оробел Гарри, и поэтому получилось дерзко.

– Вот это вот... смотри внимательно, исследователь слепошарый, вот это та самая руна «зиг». А у тебя во лбу что?

– Что? – тупо повторил Гарри.

– Ее отражение. Ты видишь вот это, – палец уперся в рисунок, – в зеркале. А на самом деле, на твоем драгоценном челе шестнадцать лет цвели бессмысленные каракули.

– И он... ничего не означает?

– Абсолютно ничего!

– Но... тогда почему, – Гарри схватился за лоб, где зудело и ныло, – почему так страшно чешется? Там что-то происходит! И ты все время проверяешь и ждешь. Может, все не так! И я уже не помню, в какую сторону он искривлен! Может, все наоборот!!

Профессор отвел его руку в сторону и пристально глянул. Достал палочку, наколдовал круглое зеркальце и впихнул в пальцы Гарри.

Тот сунулся в него лицом и застыл, потому что ненавистного зигзага не оказалось вовсе.

Исчез, растворился...

– Но чешется ж, – пробормотал Гарри, таращась в отражение и дергая носом.

– Комар куснул, – спокойно поведал профессор. – Их здесь тучи.

– А где шрам? – спросил тогда Гарри.

И тут в голове, наконец, правильно щелкнуло.

Он помедлил, а потом швырнул зеркальце в песок и подполз к профессору вплотную – каяться, но ничего больше не объяснять, только молча проводить губами по живому и родному и тонуть, как не вышло в озере. Очки мешали. Он сдернул их и выронил.

Профессор принял его хорошо и даже пожертвовал мантию целиком.

Ощущение взаимной необходимости стремительно вытесняло одностороннюю одержимость.

На черта высматривать профессорский образ в кущах и развлекать себя миражами, когда реальность не дремлет и щекочет щеки дыханием.

Профессор был та еще штучка, поди поймай и приручи. Гарри считался хорошим ловцом профессора, но этот снитч не гарантировал моментальной победы по очкам, потому что в руке еще пуще трепыхался острыми крылышками.

А надо просто не отпускать, как бы больно ни царапал.

Применяя усвоенное на практике, Гарри прижимался все теснее и запускал ладони под плотную одежду туда, где было горячо и нежно. И ничего пока не царапалось.

– Где наш дорогой волк? – шептал профессор, поддаваясь юному напору и легко укладывая Гарри навзничь на расстеленную по песку мантию.

– А ну его к троллям, – быстро сказал Гарри. Не хватало еще вместо этого идти шугать по кустам притаившегося Люпина. – Он... он...

И умолк.

Профессор уже прочно забыл про волчьи дела, это было видно, слышно... и чувствовалось тоже очень хорошо.

– Мы одни в этом лесу, – все же добавил Гарри – и вскрикнул.

– Что ты, детка, – еле различимо пробормотал профессор, наклоняясь над ним и касаясь пылающей щеки.

– Спина, – простонал Гарри. – Там синяк, что ли. Когда я об перила приложился.

И сразу пожалел о сказанном – ведь толкнул его туда профессор. Сейчас будет вину источать.

Не стал. Просто склонился еще ниже и прошептал еще тише:

– Ну, мы осторожно... Не бойся, мой хороший...

От одних только его слов можно было медленно сбрендить, скатиться в пламенную бездну. Жар уже подступал изнутри и снаружи, со всех сторон, и снизу и сверху. Перед глазами плыла расфокусированная дымка, за ней угадывались близкие очень темные зрачки, в которых... в которых... Гарри слепо сощурился и притянул его к себе, и тот скользнул щекой по щеке и снова глядел...

...с робостью?! Не могло такого быть!

Но было.

– Ты, – выговорил Гарри. – Ты...

Дальше не мог. Его захлестывало чем-то, что нельзя назвать даже желанием, потому что все остальное было необязательным, кроме этого взгляда, так смотрят на дефицитное сокровище, свалившееся внезапно и бесплатно – и страшно дотронуться, а то вдруг растает.

Профессорские пальцы ласково, но неуверенно прохаживались по шее и лицу и вопросительно замирали через каждый дюйм. Тоже нетипично и странно.

Он же дает мне шанс, догадался Гарри с пронзающей болью. Шанс еще раз подумать и еще раз понять, да или нет.

– Ты, – задохнулся Гарри, страдая от припадочной нежности.

– Что, мой хороший...

– Не надо...

И страшно перепугался, что поставил не ту точку.

Но профессор, который все-таки знал Гарри как облупленного, улыбнулся и сжал ладонями его виски, отчего глазищи снизу перестали жмуриться и смотрели широко и доверчиво.

Момент доверия был сильным и очень важным.

Не дитя невинное разлеглось под ним, выставив колени. Но именно сейчас профессору крутил руки дрожью страх повредить или сломать в нем... что? Какую-то тайную крохотную шестеренку, которая Мерлин знает где помещается и от которой зависит, будет ли их общий механизм тикать дальше.

А Гарри запрокинул голову, раскрывая навстречу ему губы, и с полудетской отчаянностью обнимал за шею.

Да, будет.

Чувство полной нужности и принадлежности, единственно верное и единственно стоящее всего...

Берег вместе с озером, птицы, облака, деревья – все исчезло, мир превратился в горячие ладони, и губы, и горячее дыхание на лице, в жаркие влажные, как в бане, волосы, в скользкую испарину и резкий запах. Пружина закручивалась и сладостно томила.

– Я, я, – бормотал Гарри, врастая в него коленями, локтями, ребрами. – Пожалуйста, можно я...

– Да...

Перекатились.

Подстилка сбилась в сторону, крупные жесткие песчинки впивались в кожу и попадали в рот.

Дыша с громкими всхлипами, Гарри вжимался горящим лицом в его шею, а пахом в бедро и вслепую дергал и дергал застежки. Не выдержал, рванул. И сразу же сполз вниз, неловко ткнувшись головой в обнажившийся живот.

И плевать, что никогда такого не делал, что от неумения не сразу попадает губами куда надо, что во рту тесно и не помещается и дергается сам по себе и снова и снова выскальзывает и прежде чем он успевает приноровиться – взрывается горячим и соленым. И стекает прямо по губам на подбородок.

Как тыквенный сок на четвертом курсе...

Только вот этого чувства внезапного и окончательного щемящего родства тогда, конечно, не было и не могло быть.

Вытерев рот и едва соображая, что делает, он снова уткнулся лицом туда же, вяло изумляясь податливой слабости плоти под щекой и тому, что он имеет все права вот так лежать и больше никто.

Право подтверждали пальцы, ласково спутывающие и подергивающие прядки на затылке.

– Гарри...

Профессорский голос звучал издалека и по-новому. Двигаться все еще было лениво, и он сонно улыбнулся.

– Гарри, – голос приблизился, а тело под ним зашевелилось: профессор сел. Гарри перевернулся на бок, подтянул ноги к животу и устроился головой на его коленях.

И тут только заметил, что в собственных штанах мокро и липко.

Ладонь плотно накрыла макушку, а лицо защекотали кончики волос – профессор склонился и сказал:

– Застегнуться-то дай...

– Обними меня, – ответил Гарри, подтягиваясь повыше, и получил что просил.

Я же твой, хотел он добавить – и постеснялся.

Лишь бы самому про это помнить всегда. А профессор и так в курсе, разве нет?

Вон как бережно гладит по спине, нащупывая синяк...

Профессор тем временем спину оставил в покое и занялся привычным: проверял его лоб на гладкость и заодно на вкус, видимо, гордился успехом.

– А как это у тебя получилось?

– Антицикатрикс. Я две недели подсыпал его тебе в еду.

– Вот так однажды меня и траванут не пойми чем, – пожаловался Гарри качающейся вместе с веткой ивы чайке и откинулся головой на подставленное плечо. – Почему нельзя было сразу все объяснить?

– Могло и не подействовать. Не хотел тебя волновать...

– Да уж!

– ... но я не предполагал, что ты настолько нервный ребенок.

– Да не ребенок, – пробурчал Гарри обиженно. – Сколько можно-то!

– Ребенок, ребенок, – профессор снова был тих, а его губы неизвестно почему – солоны. – Анфан терибль. Бамбино эспантозо. Шреклих киндер...

– А по-китайски? – прошептал Гарри, накручивая на палец длинную черную прядь.

– Хунянь дун динь, – не задумываясь, сказал профессор.

– Сам ты хунянь...

Профессор смеялся, и не только ртом, но глазами. И это была совсем уж редкая, чудная картина.

Гарри взял его за руку. Пора было домой, приходить в себя, искать Малфоя, уплывшего к горизонту вместе с их метлами, а потом соскучиться и изобрести новый повод для психоза. Гарри знал, что так и будет, и профессор, наверное, знал это тоже.

– Погоди аппарировать, – сказал он, поднимаясь и отряхивая песок. – Пойдем, кое-что покажу...

Он повел Гарри к дороге в сторону от озера.

Сбоку от нее торчало из кустов сооружение, и Гарри понял, что сейчас увидит. Серую трансформаторную будку с ярко-красной молнией на дверце и убийственным предупреждением для всякого, кто горазд соваться в неположенные места.

– Ну что? Может, этот зигзаг ты гордо носил на лбу? Знать бы мне раньше, я бы последовал совету... ради собственного спокойствия.

Гарри всем своим видом продемонстрировал, что еще не поздно исправить ошибку, и стал по одному отцеплять от себя профессорские пальцы. Пальцы будто железные не гнулись, и он рассмеялся.

И вдруг дошло:

– Стоп! Это же опять, как в отражении! Значит, это мне самому из зеркала все время сиял такой милый совет!

– Понял, наконец? Себя бойся и подозревай, а не... тех, кто рядом.

– Понял, понял, – проговорил Гарри, прильнув к профессору и слегка подталкивая его коленом. – Хватит! Ну нет же больше этого уродства!

Тягомотина со шрамом так счастливо ухнула в историю, но профессор все ковырял ее, все жаждал вдолбить в голову урок.

– Уродство бывает не на лбу, а внутри... Корень твоих проблем – в тебе... детка.

– Ну хва-а-атит уже, а! – Гарри порозовел и состроил несчастную гримасу. – Обещаю слушаться старших, лопать манную кашу и не драться в песочнице.

Профессор как-то очень непристойно хрюкнул и тем перевыполнил план личного веселья на годы вперед. Потом обхватил Гарри обеими руками и крепко прижал спиной к своей груди.

– Летим, – сказал он, коснувшись его затылка губами.

И они растворились в пространстве.



The end



Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni