Охота на единорогов

АВТОР: Мэвис Клер
БЕТА: Ira66, Nyctalus

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Гарри, Невилл
РЕЙТИНГ: R
КАТЕГОРИЯ: slash
ЖАНР: angst

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: «...один из них умрёт от руки другого, выжить в схватке суждено лишь одному…» (с) Сибилла Трелони. Такое вот Пророчество.

Фик команды "Ангст" на олимпиаду Снарри-форума. Ноябрь 2006. Задание 11, "Жертва"

Автору помогали: Ferry, Ressurection, Elga, Comma, Gabrielle Delacour, Луче Чучхе, Лектер-мл.
Автор благодарит участников команды "Ангст" за помощь и поддержку при написании фика.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ1: ангст.
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ2: POV.
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ3: смерть персонажей.


ОТКАЗ: Гарри Поттер и все-все-все принадлежат Роулинг, права на «Энциклопедию сверхъестественных существ» принадлежат издательскому дому «Crown Publishers», а единороги, по распространенному мнению, принадлежат девственницам. Что ж, мы всего лишь играем.




Никто не сможет быть вечно слабым,
Никто не сможет сберечь от паденья;
Я оставляю себе право молча смотреть
На тех, кто идет вслед движущейся звезде.
Б.Г.

Пролог.

Гарри Поттер, 25 августа 1997 года, вечер.

Никогда бы не подумал, что я полюблю мыть посуду. Но вдруг оказалось, что если за твоей спиной не бубнит о чем-то тетушка Петуния, а Дадли не ставит грязную тарелку на стопку уже вымытых, это не такое уж противное занятие.

И даже не хочется пользоваться магией. Я почти не вспоминаю о том, как впервые увидел в Норе, у миссис Уизли, все эти щетки и мочалки, которые сами оттирали сковородки, прямо-таки набрасывались на кастрюли, или уже чистые чашки, степенно направляющиеся к своему месту на полке…

Тогда это казалось потрясающим. А теперь я церемонно, словно соблюдая ритуал, мою, споласкиваю, вытираю, расставляю…

Потому что меня никто не заставляет. Потому что я делаю это просто так. Потому что, пока моешь посуду, можно подумать, и мысли спокойны и просты, как и само действие, которым ты занят. И так же правильны.

Вот и сейчас – я придумал наконец правильное письмо Гермионе. Она такая: во-первых, любит получать правильные письма, а во-вторых, очень осторожная.

Я улыбаюсь. Да ладно, чего уж там – подозрительная. И не без оснований. Поэтому я, в кои-то веки, и придумываю ей письмо уже несколько часов.

Пока, под тихое позвякивание тарелок, плеск воды в раковине, под еле слышный шорох лопающихся пузырьков пены, слова не выстраиваются в нужном порядке.

Я записываю их и очень хочу, нет, искренне верю, что эти слова обозначают именно то, что должны обозначать. Не более того.

«...я не уверен, что вернусь в школу. Нет, я постараюсь, конечно…

У нас все в порядке. Невилл доволен; хорошо, что он решил остаться здесь.

… знаешь, а он здорово готовит. А я мою посуду. Так что все обязанности поделены.

… и мы почти не пользуемся магией. Так спокойнее, - говорил Ремус. И я с ним согласен. Хотя бы потому, что знакомство Невилла с микроволновкой навсегда останется одним из самых потрясающих моих воспоминаний. Если он захочет рассказать тебе об этом…

… Ремус тоже передает тебе привет. Он считает, что мы все сделали правильно. Ну, то, что вы с Роном не были с нами. Ничего, скоро увидимся.

… Ты писала ему? Я про Рона. Он уже перестал обижаться?

Обо всем остальном лучше не в письме, да? Ну, встретимся – и тогда наговоримся.

До встречи, Гермиона».

Хедвиг смотрит, как я пишу. Покачивая головой. Чуть ли не осуждающе.

- Так надо, - говорю я.

Она закрывает глаза.

- Знаешь, не твое дело. Вот.

Я протягиваю ей конверт.

- И можешь не спешить.

Не хватало еще поссориться со своей собственной совой.

- Все будет хорошо, - шепчу я, почти прижавшись к белым перьям. – Ну, Хедвиг, будь умницей.

Она выворачивается, все-таки чуть обиженно, и ухает.

Я открываю окно.

- Удачи.

Забавно, мне этого никто не скажет.

Я обвожу взглядом кухню: идеальный порядок, любой домовик скончался бы от зависти.

Лучше думать о кухне, чем о том, как у меня получилось написать такое правильное, такое лживое письмо. Гермионе. Как будто кто-то диктовал его. Да нет же. Я сам. Сам. Сам.



Вот, теперь дело за малым. Я стою перед стеклянной дверью в ту комнату, которую мы почему-то, не сговариваясь, решили называть кабинетом.

Невилл, наверное, чувствует что-то или видит мою тень в коридоре, потому что, когда я вхожу, он не сидит, уткнувшись в «Энциклопедию сверхъестественных существ», как обычно. Эта маггловская книга – источник нашего постоянного веселья.

Да. Мы смеемся. Мы и сегодня много смеялись. Но это же не запрещено.

Но сейчас он не читает. Он смотрит на меня. Он так смотрит, что лучше бы мне его не видеть. Поэтому я быстро снимаю очки, его лицо расплывается бледным пятном с темными кругами глаз, как будто ты видишь нечеткий сон.

Я кладу очки вместе со своей палочкой на стол между нами.

Прямо на книгу.

На картинку, я думаю, он выучил её наизусть. Я тоже.

У меня перехватывает горло. Это не моё, не моё, но, против воли, я снова представляю. Вспоминаю?

Густая серебристая жидкость на губах, с потрясающим ароматом – трав и жизни. Она легко проскальзывает в горло. Вкус… силы. Мягкая шерсть под пальцами – как будто ты трогаешь детскую игрушку. Последняя судорога, скручивающая лежащего перед тобой зверя.

- Невилл Лонгботтом, - быстро говорю я. Не хочу, чтобы он понял, что именно со мной происходит, – Невилл Лонгботтом. Пророчество должно быть исполнено. Я принес тебе часть души Того-кого-нельзя-называть. Уничтожь её.



Он встает. Медленно. Он смотрит в книгу – на рисунок. На мои очки, на палочку.

Если он отступит сейчас… У меня, кажется, даже кровь остановилась и сердце не бьется. Только бы ему хватило сил. Не так, как мне пару месяцев назад, той страшной ночью в Хогвартсе.

Но Невилл поднимает голову.

- Да, - говорит он. - Пророчество должно быть исполнено. Я… Гарри… Я…

Он останавливается только на мгновение. Я знаю всё, что должно последовать за его «я». И здорово, что он не говорит этого.

Он просто берет свою палочку, и, не сводя с меня глаз, произносит:

- Avada Kedavra.



Часть 1.

Невилл Лонгботтом, 10 июля 1997 года.

У Минервы Макгонагалл – старые пальцы. Нет, не так: пальцы… немолодой женщины. Я столько раз смотрел на её руки во время уроков, пытаясь запомнить то или это движение; уловить-увидеть ток магии между её рукой, палочкой и трансфигурируемым предметом – бесполезно, конечно, но я все равно следил. И никогда не видел, насколько они похожи на пальцы бабушки. То есть, были похожи. И это завораживает, я никак не могу поднять голову. Оторвать взгляд от её руки, лежащей на моем колене. А она, наверное, думает, что я плачу.

- Ну, Невилл, надо держаться.

Сзади кто-то вздыхает. Это профессор Люпин. Хотя он давно уже не профессор, в смысле – не преподает в Хогвартсе, но называть его «Ремус» у меня язык не поворачивается.

Я чувствую, как они переглядываются надо мной. Но я сижу и думаю о том, что похороны, оказывается, – очень шумное мероприятие. И не только такие, как у директора Дамблдора, там-то была куча народа, но и наши. То есть, бабушкины. Сейчас дом наполнен звуками: приглушенными разговорами, скрипом половиц и ступенек на лестнице, движениями, кто-то еще сидит внизу, в гостиной, дедушка Элджи и дядя Эрнест разбирают вещи в её комнате. Мой чемодан, приготовленный с утра, сиротливо болтается в углу.

Тихо только здесь, поэтому все шумы и шепотки за дверью так чужеродны. Словно это происходит не со мной. И бабушка вот-вот позовет из кухни:

- Невилл, сколько можно возиться со своими сорняками? Мой руки и марш за стол.

Так было каждое лето. Каждый день каждого лета. А теперь не будет.

- Кхм, - тихо говорит Люпин.

А Макгонагалл убирает руку и оглушительно громко, словно перекрикивая гвалт в классе, зовет:

- Элджернон!

Дедушка появляется в дверях. С её красной сумкой в руках. Она не подходит ему, эта сумка. Хорошо, что никто не догадывается о том, какие глупости лезут мне в голову сейчас.

- Невилл поедет с нами. Я предупреждала тебя, помнишь?

Он даже не спорит, дедушка Элджи, всегда и всем противоречащий. Смотрит на меня странно и говорит, словно меня нет в комнате:

- Он становится похож на Фрэнка, да, Минерва?

- Это не то, что надо было сказать сейчас, - почему-то отвечает Люпин.

И дедушка Элджи краснеет.



Кажется, я начинаю понимать, как чувствуют себя мандрагоры перед пересадкой. Сейчас тебя дернут, отрывая от привычной почвы, и, не обращая внимания на жалобные вопли, воткнут в другой горшок, ничего не объяснив. Потому что «так надо».

- Невилл, мы должны кое-что тебе рассказать.

... Опять Люпин. Теперь он сидит передо мной на корточках, заглядывая в лицо, снизу вверх.

- … Поэтому мы отправимся к Гарри. И там поговорим, хорошо? И решим, что делать дальше.

- К Гарри? – переспрашиваю я, - к его родственникам, к магглам? Как их? Дурсли?

- Нет, - Люпин улыбается, - Гарри сейчас живет один, я за ним приглядываю. В Годриковой Лощине. Ты же знаешь, что это…

- Конечно.

Кто же не знает про Годрикову Лощину!

- Он прямо… там?

- Тот коттедж не восстановили, - Люпин встает, не отпуская моего плеча, - мы сняли другой дом. Значит, ты не против?

Дедушкины пальцы, сжимающие ручку сумки, совсем белые – и костяшки, и даже ногти.

- Я не против. Я… Ведь так надо?

- Да, - вмешивается Макгонагалл, - так надо, Невилл.

Ремус Люпин левитирует чемодан, я забираю банку с Тревором.

- А как жабы переносят аппарацию?

- О, я думаю, он справится.

Мы уже идем к двери, из кухни выглядывает бабушка Энид. И успевает вручить нам пакет с какой-то выпечкой и потрепать меня по голове, жалостливо и виновато одновременно. Иногда мне кажется, что лучше бы у меня было поменьше родственников.

- Ты будешь аппарировать со мной, Невилл.

Макгонагалл подхватывает мой локоть.

Я еще успеваю обернуться и взглянуть на бабушкин дом – я прожил в нем почти всю жизнь, за исключением первых полутора лет, но теперь он с какой-то катастрофической скоростью становится пустым и чужим. Все началось два дня назад, когда она ушла куда-то, не предупредив меня. А потом вернулась. А потом сказала, что хочет отдохнуть, а потом я нашел её в гостиной. Она сидела в кресле, как будто спала. Такая спокойная. Такая… довольная. Совсем другая.

Внутри все сжимается в комок. Это не слезы, нет, просто мы аппарируем.



Гарри тоже, наверное, чувствует себя неловко: словно мы встретились случайно на улице и после нескольких необязательных фраз не знаем, о чем говорить. Ну да, все привыкли к толчее на вокзале и в Хогвартс-экспрессе, тогда сразу понимаешь, что вот, начинается новый учебный год, и многое остается за стеной, отгораживающей платформу 9 ?, но сейчас всё не так.

Он смущенно говорит: «Привет, Невилл» и «Привет, Тревор», ведет меня по коридору, объясняя на ходу: кухня и столовая – «Ну, мы с Ремусом так её называем, хотя еще ни разу там не обедали», - несколько небольших комнат – «Это… не знаю… Здесь я просто люблю сидеть, а потом спальни, вот твоя. Ты приходи в столовую, мы ждем».

Тревор моргает в своем маленьком псевдо-аквариуме; золотистые глаза затягиваются пленкой, горло вздрагивает – надо же, я и не знал, что с жабой можно аппарировать.

Я ставлю банку на окно, задернув штору, ему же нельзя печься на солнце.

- Только не пытайся удрать, хорошо?

Как будто нам есть куда удирать.

Интересно, а что считает своим домом Гарри? Место, где живут его родственники? Хогвартс?

Я все время думаю не о том.



…Примерно через час разговора в столовой я знаю гораздо больше, чем раньше. Только вот понимаю значительно меньше. Раздробить живое и спрятать его в неживом, чтобы …сохранить жизнь? Слишком извращенная фантазия оказалась у этого Риддла. И слово «хоркрукс», как жирная муха, вьется над столом, вокруг которого мы сидим, только Гарри не отходит от камина. Я изучаю пустые стаканы из-под сока, все время хочется пить, как будто произнесенные Люпином слова застревают сухими корками почему-то именно в моем горле. Кашляю и спрашиваю наконец:

- А при чем тут мы? Бабушка?

Макгонагалл тоже смотрит на стол и отвечает растерянно - я никогда не видел её такой.

- Боюсь, в этом есть доля моей вины, Невилл. Или нет? Я никак не могу решить. Я рассказала ей… ну, почти то же самое, что и тебе. Про хоркруксы.

…Какое странное слово все-таки. Нематериализующееся. Как не получающееся Заклинание. Силишься представить – а все никак.

- Сейчас, Невилл, - вмешивается Люпин. – Августа была очень умной женщиной.

Пока я перевариваю безжалостное «была», Гарри наконец отодвигается от каминной полки.

- Она попросила привести её сюда, Невилл, - быстро говорит он. – Вошла и сказала: «Гарри Поттер, я принесла тебе часть души Того-кого-нельзя-называть. Уничтожь её». И отдала мне это. Это же ваше, да?

Среди каких-то статуэток за Гарриной спиной стоит небольшая шкатулка. Это - не наше. Это - мамино. Моей мамы.

Гарри ставит её на стол.

- Открой, Невилл.

Но я и так знаю, что там. Бабушка не слишком часто разрешала мне открывать её, а потом я вырос, и не то, чтобы забыл. Мне казалось, что это может только причинить боль. Вот и всё.

На темно-серой ткани лежит гребень. Серебряный гребень, которым женщины раньше, давно, украшали прически. Двенадцать – я помню до сих пор – острых зубцов и узорная пластина сверху, там переплетаются прихотливым вензелем две буквы R, и еще – на зубцы намотаны несколько золотистых и серебряных волосков.

- Я не понимаю. Это мамин гребень. Он всегда был у нас. А волосы единорога... Я же сам их прикрепил, лет в пять, они хранились отдельно… Просто я хотел собрать… мамино… вместе.

- Невилл. Теперь многое нашло объяснение. Эта вещь не принадлежала твоим родителям, - Люпин терпелив, как будто снова ведет урок по ЗОТС. А может, так и есть. - Вероятно, во время какого-то аврорского рейда Алиса обнаружила и забрала себе эту вещь. Мы не знаем, как это случилось, и вряд ли узнаем. Почему она не отдала гребень? Почему не рассказала?

- Мы всегда думали, что это её! Она же закончила Рейвенкло!

- Правильно. Вспомни портрет Ровены в Хогвартсе. Прическу. Ну?

Можно подумать, я обращал внимание на строгую и холодную даму, неодобрительно взирающую на школьников, и уж тем более – на её волосы.

- А один из хоркруксов и есть то, что принадлежало Ровене.

Оно материализуется, слово. Простым и изящным украшением. Наполненным не жизнью, а смертью. И не только смертью.

У меня внутри что-то безвозвратно ухает вниз, когда я догадываюсь…

- Да, - подтверждает Люпин, - я думаю, именно это и искали Лестранжи, когда пришли к твоим родителям. Но признаваться на суде, естественно, не собирались, а Фрэнк и Алиса…

- Это оказалось слишком для Августы… То, что ты пострадал во время нападения на Хогвартс, и хоркрукс, который хранился у вас. Она просто не выдержала.

Макгонагалл хочет сказать что-то еще, но я быстро встаю, не слушая её.

- Я… Можно мне выйти?

Как в школе.

Я не дожидаюсь ответа и вылетаю из столовой. Мама. Из-за этого… из-за этой дряни…

Слезы льются сами собой, и боль вырывается каким-то обреченным скулежом. И хочется спрятаться и не знать. Не знать этого никогда. Знание не жжет, оно выхолащивает все внутри, и остаются только соленая влага и жалкое мычание, они – и звуки, и слезы пропитывают подушку, а я могу только поджать колени к груди, как будто хочу снова стать маленьким, и повторять: мама-мама-мама.

Теплая ладонь на моем плече не приносит облегчения, и Гарри понимает, наверное. Он убирает руку, молчит, а потом говорит:

- Невилл. Мы можем хоть немного исправить это. Нет, - он быстро поправляется, словно я могу обидеться, - не исправить. Отомстить. Мы можем уничтожить его. Ты и я. Мы вдвоем.



Гарри Поттер, 20 июля 1997 года.

- Привет.

- Доброе утро, Гарри.

Невилл кивает мне от плиты. Я достаю из холодильника пакет сока и наливаю в два стакана, дожидаясь, пока он плюхнет на тарелки две порции омлета.

Привычки, как выяснилось, образуются быстро – нам хватило десяти дней.

- Все в порядке? – он спрашивает больше для проформы и садится напротив. – Ремус ушел.

Я уже ем, поэтому просто киваю. Ремус почти никогда не говорит с нами о своих делах. Может быть, что-то связанное с оборотнями. Или с Орденом. Это не обижает даже меня; Невилл просто принял такой порядок вещей как должное. Хотя это неправильно, наверное, – мы не знаем, кто сводит все данные. Держит ситуацию под контролем - или хотя бы пытается. Минерва? Сам Люпин? Но такой – дамблдоровский – образ действий сейчас оправдан. И вообще, ты привык действовать вслепую. Тебя этому учили шесть лет. Да что там – почти всю жизнь.

Невилл ест медленно и аккуратно. Я вспоминаю Рона, вечно разговаривающего с набитым ртом, и хмыкаю, дожевывая омлет. С Роном и Гермионой все было бы проще. Или веселее. Или привычнее. Но теперь мы с Лонгботтомом как привязаны друг к другу. Моими почти случайно вырвавшимися словами. Нашим обязательством.

Не знаю, с некоторых пор я перестал верить в случайности и совпадения.

Наверное, я ожидал чего-то другого. Кучи вопросов; навязчивого любопытства; неловкостей и нелепостей. Просто потому, что не встречался с Невиллом вне Хогвартса. Ну нельзя же назвать нормальной встречей тот момент в Святом Мунго?

А сейчас все получается на удивление гладко; а уж когда выяснилось, что он неплохо готовит… Неплохо – это я скромничаю. Здорово он готовит. Странный разговор у нас вышел, он попросил показать, как пользоваться электрической плитой, и разобрался с холодильником, а потом соорудил такой ужин, что мы с Ремусом чуть языки не проглотили. Утром, когда я обнаружил на кухне невообразимо вкусную кашу, в которой от обыкновенной овсянки осталось одно название, и яичницу, и тосты, – я не выдержал и полюбопытствовал, не у хогвартских ли домовиков он учился потихоньку.

Он засмеялся, в первый раз после приезда, и рассказал, как они вместе с бабушкой учились готовить по-маггловски, разводя огонь в огромной старой плите.

- Они же все думали, что я сквиб. И даже кулинарные чары освоить не могу. Вот и пришлось…

- Трудно было?

Он сразу понимает, что я не о кухне.

- Обидно.

Он стоит рядом и смотрит, как я мою посуду. Ну, должен же я что-то делать по хозяйству?

- Ты – не такой, как все. И как только начинаешь понимать, что от тебя требуется, так сразу все оказывается еще сложнее. Особенно когда у тебя в предках чуть ли не Джон Ди, - он опять улыбается – неловко, - а, может, и сам Мерлин. Бабушка так боялась, что я не получу письма из Хогвартса. И никто не говорит прямо, но ты сам понимаешь, что… неудачник, да?

Я могу понять его в сто раз лучше, чем все его родственники. Потому что «не такой, как они» - это и про меня тоже. И ты иногда прислушиваешься к себе по ночам, пытаясь разобраться, что в тебе не так. Пока мир не обрушивается на тебя новым и неизведанным. Волшебством, как приговором. Твоей силой. Гонкой за юрким снитчем. Магией, образующейся от одного взмаха обыкновенной на вид деревяшкой.

И ты сразу оказываешься на месте. На правильном, предназначенном для тебя месте. И, по большому счету, это - всё, что у тебя есть.

- Ты не неудачник, Невилл.

- Может быть, теперь… Не знаю, Гарри. Я боюсь, что мне не хватит сил.

- У меня хватит, - я не успокаиваю его. Просто констатирую факт.

- Хорошо бы.



Таким же утром, без Ремуса, нам и пришла в голову эта идея. Мы сидим в комнатке, где есть только письменный стол, два кресла, книги и телевизор. И почти не говорим, точнее, говорим обрывками фраз, пытаясь понять, как уничтожить хоркрукс. Невилл снял с гребня волосы единорога и унес их к себе, теперь серебряное украшение лежит в шкатулке – холодное, поблескивающее. Равнодушное или даже издевающееся.

- Его не сломать…

- Где это спрятано, интересно? В зубцах? Или там, где инициал?

- Расплавить?

Я качаю головой. Слишком просто.

Нет, еще проще.

- А если… им надо причесаться?

- Нет. Причесываться постоянно. Дамблдор носил кольцо, не снимая.

- Попробуем?

Невилл берет гребень и кончиком пальца проводит по зубцам.

- Острые…

- Осторожней. Вот что: давай начну я.

Он кивает, но не выпускает гребень из рук. Встает у меня за спиной, как парикмахер.

Волосы рассыпаются от его движений. Серебро скользит по прядям. Я закрываю глаза. Точно: шрам пульсирует в такт. Боль… только не острая, не такая, как в присутствии Волдеморта. Тянущая. Жалобная. Как будто эта самая одна седьмая души печальна или несчастна. Как будто ей самой надоел этот плен.

- Что, Гарри?

- Похоже, мы угадали.



Я-то думал, что это будет больнее или страшнее. Я же видел Дамблдора так, как никто из них, за исключением Снейпа, может быть. Мне до сих пор снится его почерневшая рука. Она не делает никаких жестов, никаких движений, просто все время рядом. Предостерегая? Направляя?

Но это – единственное, что настораживает. Сны. Днем все по-другому. И причесывание после завтрака, ставшее ритуалом, - оно даже приятно. И тогда, когда мы рассматриваем гребень и нам обоим кажется, что зубцы истончаются. Чуть ли не становятся прозрачными. И тогда, когда Невилл осторожно водит гребнем по моим волосам. Никто и никогда не прикасался ко мне так. Сириус любил взлохматить мне волосы, а Молли, наоборот, вечно пытается их пригладить. Но вот просто так – никогда. Я даже забываю про хоркрукс, потому что так могла бы делать мама в детстве. Только мама, вставшая между мной и Волдемортом. Как будто она возвращается в этих прикосновениях, как в зеркале Еиналеж или в Приори Инкантатем.

Мне хочется больше; мне не хватало такого чуть ли не всю жизнь, но когда я заикаюсь о том, что одного утреннего мероприятия маловато, Невилл встает на дыбы.

- Я не буду этого делать.

- Ты не понимаешь: так мы быстрее…

- Гарри, даже бубонтюберов поливают в определенное время. И определенным количеством воды. Иначе…

- Да ты просто боишься! Ты-то чего боишься? Ведь это моя голова!

- Да. – Он молчит, не отводя взгляд, а потом подтверждает. – Да. Боюсь. Думаешь, я не чувствую, что тебе нравится?

- Это не то, что ты думаешь!

- Может быть. Но, чтобы я ни думал, я буду... причесывать тебя только по утрам.

Я вслушиваюсь в его слова, я повторяю их про себя, и злость отступает. Это - смешно. Слышал бы нас Рон. И хорошо, что Ремус в отъезде уже третий день, он бы точно огорчился. Достаточно того, что он узнал о нашем... деле. Рем не сердился, но так смотрел на нас, что мы оба ожидали невесть какого разноса.

- Надеюсь, вы оба понимаете, что делаете.

Он собран и внимателен, и задает вопросы. Про шрам, про сны и про то, чувствует ли что-то Невилл.

- Да нет, - Невилл говорит неуверенно, словно отвечает урок, - это просто… хорошо.

Люпин хмыкает.

- Я не могу запретить этого. Гарри, в первую очередь я обращаюсь к тебе. Будьте осторожны. Мальчики, - почему-то добавляет он и уходит к себе.

Мы слышим его тяжелые шаги в коридоре. Он идет как старик, чуть ли не шаркая ногами, а я чувствую себя виноватым.

В чем?

Невилл дергает меня за руку.

- Он просто не может помочь. Они очень… переживают, когда не могут помочь. И тогда говорят, что гордятся тобой, и все такое. Я знаю.

- Ты знаешь?

- Бабушка. Она всегда рассказывала родителям о моих успехах. Хотя какие там успехи. А на самом деле – словно она виновата в том, что у меня не получается, но магической силой поделиться нельзя, насколько мне известно. То есть, только ты смог получить…

Он замолкает испуганно.

- Невилл, - я поворачиваюсь к нему, - пожалуйста, относись к этому спокойно. Я – поверишь ли – совсем не хотел, чтобы часть силы Волдеморта оказалась у меня.

- Я верю, - серьезно отвечает он. – Гарри, я должен уйти завтра. Я и так уже пропустил одну субботу. Мне надо в больницу. Надеюсь, профессор, то есть, Люпин, то есть, Ремус сможет проводить меня. Вряд ли он отпустит меня одного.

Как будто он должен мне что-то. Почему он извиняется? Потому что его родители – живы?

И Лонгботтом, оказывается, чуть ли не читает мои мысли.

- Я все думаю, что лучше. Или нет, что честнее: так, как у тебя. Или так, как у меня.

Я пытаюсь представить эти, год за годом, еженедельные субботние походы в клинику Святого Мунго. Отгороженный закуток в общей палате. Строгую Августу Лонгботтом. Её рассказы об успехах Невилла, которые – успехи – выглядят еще более незначительными в таком изложении. Фантики от Алисы. «Твой отец гордился бы тобой, Невилл».

Или все, что говорила тетушка Петуния о моих родителях. Её слова вызывали злость. Ярость. А тут – только бессилие. Да? Каждый раз. Каждый раз.

- Хочешь, я пойду с тобой?

- Нет. Спасибо, Гарри. Я справлюсь. Я только не знаю, как сказать им про бабушку. Даже если они не поймут – я все равно должен сказать. Даже если кто-то из родственников уже побывал у них. Я должен. Сам.

Я совсем не знаю такого Невилла, хотя за шесть лет я повидал его всякого. Как будто подглядываю за чем-то, не предназначенным для меня. Совсем не предназначенным.

Поэтому, когда они с Ремом возвращаются, я даже не делаю попыток заглянуть к нему.



Я сижу в комнате с телевизором, мы решили называть её «кабинет», и листаю «Энциклопедию сверхъестественных существ», обнаруженную на книжных полках. То, что могло казаться и казалось сказкой: пикси, гриндилоу, русалки, единороги, эльфы и драконы, даже василиск, – гораздо реальнее, чем холодильник или микроволновка, например.

Я чувствую себя страшно мудрым и очень хитрым. Нам повезло: мы знаем, что они существуют. Кто-то, судьба или обстоятельства, выбрал нас, одарив магией, принадлежностью к другому миру. Магглам не понять, никогда не понять…

Грохот на кухне. И странная мысль об избранности улепетывает из головы как испуганная мышь.

- Гарри. Поможешь мне с ужином? Кажется, я сделал что-то не то.

Еще какое «не то»: попытка сварить яйца в той самой злополучной микроволновой печи потрясающе напоминает взрыв котла на Зельях.

Мы смеемся, наводя порядок. Люпин заглядывает на кухню и тоже улыбается.

- Сегодня вечером голодаем?

Невилл даже обижается.

- Через полчаса все будет, професс… Ремус.

- Да уж, пожалуйста, «Ремус». А то я начну называть тебя «мистер Лонгботтом».

Невилл фыркает. Я смеюсь.

Мне спокойно и хорошо. Как будто у меня появился настоящий дом.



Часть 2.

Невилл Лонгботтом, 1 августа 1997 года.

- Тревор, иди сюда.

Он сидит рядом на подушке и смотрит, не моргая. Только горло раздувается, он нервничает.

- Ну же, Тревор.

Я сажаю его себе на грудь, но он спрыгивает обратно, быстро и аккуратно, стараясь не задеть…

Интересно, фамилиары и впрямь так чувствительны или я сам себя накручиваю? А чем еще заниматься? Гарри, наверное, тоже разговаривает с Хедвиг в своей комнате. Потому что друг с другом нам говорить не о чем.

- Ладно, упрямец.

Я поворачиваюсь к нему, и Тревор отползает еще дальше, смешно пятясь задом, как человек.

- Я не могу снять это, так что потерпи.

Между нами на подушке, соскользнув так, что цепочка врезается в шею, лежит тяжелый золотой медальон.

Причина испуга Тревора, который, как мне казалось, вообще ничего не боится. Причина нашей с Гарри ссоры.

Но я не думаю о хоркруксе. Я вспоминаю бабушку и историю, которую она рассказала, когда увидела, как Тревор спит у меня на груди. Одну из сказок, придуманных магглами, но про нас.

Про красавицу и злую мачеху, сажавшую на неё, пока она спала, жаб, чтобы навести злые Чары. Только жабы превращались в розы.

- И что это было, Невилл?

Я молчу. Ну это же сказка. Бабушка вздыхает.

- Трансфигурация. Неужели трудно догадаться? Трансфигурация как способ противостояния Темным Искусствам. Прекрасное, изящное решение.

Лучше бы она ругалась, но не смотрела на меня так безнадежно.

- Ох, Невилл…

То-то и оно, что «ох». Я боюсь одного: что мне не хватит сил уничтожить хоркрукс. Я не Гарри, даже вполовину не Гарри, и, может быть, я взял его напрасно. Только это было правильно. Поэтому теперь я прислушиваюсь к медальону и к себе. Ничего не происходит - просто украшение на шее, я открывал его – там внутри золотая пластинка, прикрывающая дно, и я не смог вынуть её, как ни старался. Может, если бы мы сделали это вместе…

Я не думал, что смогу так быстро привыкнуть к этому «мы». Провести лето одному, без друзей, – вполне нормально, но несколько недель в июле изменили что-то. Или в этом виноваты хоркруксы? Они объединили нас, и они же разъединили теперь?

Обыкновенная ссора или влияние волдемортовской души?

И что это было, Невилл? Я не знаю. Не знаю, как тогда.

Но я все равно поступил так, как надо.



Мой день рождения прошел тихо и здорово. Ремус привез подарки из Лондона – от дедушки Элджи и дяди Эрнеста, от тети Эбби и остальных, и от себя тоже, а еще извинялся, что мы не смогли пригласить их, но мне было так интересно отмечать день рождения с Гарри и Ремусом втроем. Необычно, и от этого еще праздничнее.

То, что угощение я готовил сам. То, что мы с Гарри договорились обменяться подарками потом, когда выберемся в Лондон, - сейчас поход по магазинам казался рискованным мероприятием. То, что я угадал, какое именно растение подарил мне Люпин – хотя распознать в небольшом саженце, прекрасно поместившемся в горшке, перидексион, «дерево жизни», - это надо было постараться.

- Когда оно вырастет, в его тени можно прятаться от драконов.

- Можно подумать, драконам больше нечем заняться…

- А вдруг? Гонится за тобой дракон, а ты аппарируешь в тенёк.

- У тебя плохо с логикой: если аппарировать, то дракон и так сойдет с дистанции.

- Все равно оно красивое. Спасибо, Ремус.

- Подарок с умыслом, Невилл: на старости лет я потребую места в тени.

- Конечно. Дайте ему только вырасти.

День закончился тем, что мы, окончательно развеселившись, сели разглядывать книги из кабинета – всякие маггловские энциклопедии о магии и «сверхъестественном», так они это называют. Хотя наше маггловедение тоже может показаться им забавным.

Мы смеялись, цитируя особенно понравившиеся пассажи, пытаясь как-то соотнести их с тем, что есть на самом деле. Меня удивила только одна статья; о единорогах, там не было ни одной ошибки. Ну, если не считать фразы про девственниц, которые должны единорогов призывать-приманивать.

- Просто магглы пытались найти объяснение тому, что мужчинам нельзя приближаться к единорогам.

- Я знаю, Ремус. Но это несправедливо, да?

- О, Невилл, я согласен, чтобы это было самой большой несправедливостью в нашем мире.

- А почему тебя так интересуют единороги, - спрашивает Гарри. – Что-то я не помню такого на занятиях.

- А как ими заинтересуешься? Подходить-то нельзя.

- Поговорил бы с Граббли-Дерг.

- Как будто она могла что-то изменить!

- Ну… А если серьезно?

- Это из-за мамы, - я вроде и не собирался никому рассказывать об этом, но здесь всё не так, здесь - можно. - Помнишь, те пряди на гребне? Я… придумывал всякие истории про неё и единорогов. Как сказки. Я же даже не знаю, откуда они взялись, и почему она их хранила. Про папу бабушка рассказывала много, и остальные тоже. А мама… она же из Ирландии, и я мало про неё знаю.

Ремус Люпин молчит. Хотя я обращаюсь больше к нему, чем к Гарри. Я знаю, что они не учились вместе, мои родители старше, но вдруг? Но он молчит.

- Здорово, - нарушает тишину Гарри, - здорово, что у тебя было что-то с самого начала.

- Иногда мне кажется, что я даже что-то помню. Как она смеялась. Как играла со мной.

Я говорю тихо, потому что боюсь обидеть его.

- Я тоже… помню, - так же тихо отвечает он, - теперь – помню.

И снова утыкается в книгу.

- Про русалок мне очень понравилось, - улыбается Гарри минуту спустя, - видели бы они их на самом деле!



Почему-то я решил, что и на дне рождения Гарри будет спокойно. Но утром появились миссис Уизли и Рон, и в коттедже сразу стало тесно и шумно; миссис Уизли решительно отправилась на кухню, потом туда же пришел Ремус, и я стал всем мешать уже окончательно и бесповоротно: они хотели поговорить о Билли. Рон и Гарри смылись оттуда еще раньше, и я даже не пытался к ним присоединиться. Подслушивать я тоже не собирался, но они слишком громко разговаривали. Да нет – просто кричали.

Сначала я хотел вмешаться, но потом понял, что ссорились они – из-за меня.

- Ты говорил, что хочешь побыть один! Подумать один! Ты отказался от нашей помощи! Ты… ты послал Джинни, просто послал!

- Можно подумать, я этого хотел!

- Тогда почему Лонгботтом живет здесь?

- Рон! Ему просто некуда было пойти!

- У него куча родни!

- Рон, ты что, не понимаешь? Не помнишь про Пророчество? Он – Избранный.

- Кто – Избранный? Лонгботтом? Лонгботтом, который только и может, что поливать свои травки? Гарри, ты о чем?

- Ты не слышишь меня, да? То, что мы делаем… Можем сделать только мы вдвоем!

- Скажи проще: ты мне надоел, Рон Уизли, вместе со своей сестрой и с Гермионой! Мы все время были вместе, все шесть лет, а теперь ты с ним. Когда опасно, когда мы должны быть рядом!

- Вы не будете рядом именно потому, что это опасно!

- О, конечно, мы же не Избранные! В чем наша вина? В том, что у нас родители живы?

- Ты что действительно дурак?

- В твоих глазах, видимо, да.

- Ты не понимаешь…

- Где уж!

Рон вылетает из кабинета, не глядя по сторонам. Гарри стоит у стола, закрыв глаза, гремучая смесь обиды и одиночества. Или мне так кажется, и я приписываю ему свое?

Наверное, надо сказать что-то, но я смотрю на его закушенную до крови губу, на взлохмаченные волосы, на сжатые кулаки. Что я могу? Я - чужой, ему не до меня.

- Все в порядке, Невилл, - говорит он, зажмурившись, - все в порядке.

- Нет.

- Не вмешивайся.

- Гарри, я не хочу, чтобы из-за меня вы…

- Ты тут ни при чем. Всё правильно. Всё правильно.



…Я уже думал, что хуже и быть не может, но ближе к вечеру в гости явился Аластор Грюм. Я всё понимаю, я знаю, что со мной тогда разговаривал не он, а Барти Крауч, но никак не могу забыть его… то есть не его… слова. Тот, кто рассказывал мне о маме и папе, на самом деле был Пожирателем Смерти. Может, он тоже хотел найти этот проклятый хоркрукс. Может, ему было смешно или просто забавно, играть так - как кот с мышью.

- Какие еще Непростительные Заклятья вы знаете?

- Crucio. Crucio. Crucio.

Из-за прекрасной безделки в серебряной шкатулке.

Crucio.

Настоящий Аластор тут не при чем, но я ничего с собой поделать не могу. Поэтому обед получается тот еще: все стараются поддерживать вежливую беседу и одновременно оказаться подальше друг от друга, реплики зависают над столом, словно собираются обрушиться в суп, салат или прямо на праздничный пирог.

Гарри все время проводит ладонью по волосам, я, кажется, знаю, о чем он думает. Чем быстрее истончится гребень – тем быстрее он станет свободным, хотя бы от этого. Он сможет нормально поговорить с Роном, объяснить. Извиниться перед Джинни.

Лучше не думать о Джинни Уизли.

Нимфадора Тонкс приходит с шумом и грохотом. Веселая, такая веселая – как неожиданный солнечный лучик хмурым утром.

Рон и Молли уже аппарировали, Аластор тоже, поговорив с нами о гребне, не сводя с нас своего страшного искусственного глаза. Он все время напоминает об осторожности, даже проводит ладонью по лбу Гарри, задерживая руку на шраме.

- Не болит?

- Сейчас нет. Немного ныл сначала.

- Странно, - Грюм осекается, коротко взглянув на Люпина.

- Альбус говорил, что Волдеморт может не чувствовать изменения в хоркруксах, - замечает Ремус.

- Не нравится мне это затишье, - бормочет Грюм, - я непременно загляну еще. А в деревне спокойно?

Мы же почти не выходим из дома, поэтому опять отвечает Люпин.

- Абсолютно.

- Полнолуние через неделю, я сменю тебя, Ремус. И прослежу за ними. А пока – бдительность. Постоянная бдительность!



… Гарри моет посуду, уткнувшись в раковину, как будто дела важнее нет. Я убираю со стола – и вовремя, потому что Тонкс, довольная, присаживается на свободный край столешницы и говорит, торжественно и весело одновременно:

- Ну-ка, кончайте возню. Невилл, будь добр, сделай мне чай.

Ремус смотрит на неё и улыбается, качая головой.

- Гарри! Грязная посуда в этой жизни никогда не закончится, а у меня есть кое-что. Сомнительный подарок, конечно, но…

Она держит что-то в кулаке, а потом разжимает его.

Я стою у неё за спиной, поэтому вижу только лицо Гарри, не лицо даже, а удивленные, отчаянные глаза.

- Невилл, - зовет он.

Я подхожу: на узкой ладони Тонкс лежит медальон. Большой медальон из старого, странно тусклого золота.

- Гарри Поттер и Невилл Лонгботтом, - изо всех сил пытаясь выглядеть серьезной, говорит она, - я принесла вам часть души Того-кого-нельзя-называть. Уничтожьте её.

- Ты нашла его?

Тонкс кладет медальон на стол.

- Вся информация в обмен на чай. И кусок Моллиного торта. Не то чтобы я голодна, но хоть как-то отметить праздник надо.

Она пьет чай и ест торт, слизывая крем с ложечки, а мы – трое – сидим напротив и послушно ждем.

- Я почти месяц пила с Флетчером, - наконец, важно сообщает она. – Ясно, что он завел себе новую берлогу, чтобы складывать добычу. Но чертяка никак не признавался, и вот позавчера…

- Погоди, - вмешивается Гарри, - ты пила с ним вот так?

- Нет, конечно, - фыркает Тонкс, - я была… Хоп!

Ух, ты. Она - метаморф. Вместо милой девушки перед нами сидит нечесаный и ободранный тип.

- Я даже ходила с ним, как это? «На дело», - Тонкс возвращает себе прежний облик, - наплевав на принципы. Но оно стоило того, да?

- Да, - говорит Гарри, не сводя глаз с медальона, - да, конечно, спасибо.

Тонкс рассказывает о хитростях неведомого мне Флетчера. Интересно даже мне, Гарри и Ремус смеются.

А потом она вдруг вздыхает и потягивается.

- Что-то я устала. И от Наземникуса, и от всей этой возни. Проводишь меня, Рем? Спать хочется ужасно, - говорит она жалобно.

- Иди, Рем, иди. Мы приберемся и тоже ляжем спать, - быстро отвечает Гарри.

Он закрывает за ними дверь - на замок и простым Колопортусом, это мы можем себе позволить, и возвращается на кухню.

- Положи на место.

Я открыл медальон и разглядываю его. Там внутри ничего особенного – золотая пластина, которую не сдвинуть и не сковырнуть.

- Отдай его, Невилл. Он – не твой.

Я не могу оторвать взгляд. Матовый, холодный, блеск золота завораживает.

- Но и не твой, Гарри?

- Нет, мой.

Он произносит «мой» так страшно, что я все-таки поднимаю глаза. И сжимаю кулак.

- Этот медальон… Он – Блэков. Он от них. Отдай.

- Гарри, ты что?

- Лонгботтом, ты чем слушал?! Младший брат Сириуса, - он запинается, - младший брат Сириуса подменил его. И погиб. И Дамблдор... из-за фальшивки… Ты там не был, ты не знаешь. Отдай!

Я встаю, спрятав руку за спину, подальше от него. Я боюсь. Это – неизвестно кто, но не Гарри.

- Ты… успокойся. Мы же собирались делать это вместе, помнишь? Гребень, получается, твой, а теперь моя очередь…



Моя палочка несколько дней валяется на кухонном столе, мы же почти не пользуемся магией, и я не знаю, как у меня получается так быстро схватить её свободной рукой.

Гарри запечатывал дверь, и его палочка уже нацелена на меня.

Я почему-то думаю о тысяче ненужных вещей одновременно, о том, что палочка была у него в рукаве или в кармане; о том первом снейповском уроке ЗОТС, о невербальной магии. И только успеваю поднять руку - мое заклинание, Expelliarmus, взрывается у меня в голове ярко-белой вспышкой, и свет стекает к пальцам, сжимающим палочку.

Я успел раньше Гарри Поттера.

Его палочка пролетает через кухню и глухо стукается о противоположную стену.

Он смотрит на меня так, как будто я заговорил на парселтанге.

А потом разворачивается и выбегает из кухни.

Я выдыхаю. Надеваю медальон, не такой он и тяжелый, если на шее. Металл скользит по коже и теплеет.

Я поднимаю палочку Гарри, кладу её на стол, рядом со своей.

В его комнате тихо. Или он… плачет?

Но я иду к себе.

Мне снятся единороги, серебристыми тенями скользящие между деревьев Запретного Леса. В них нет агрессивной неприязни кентавров, и потусторонней обреченности фестралов тоже нет; они спокойны и прекрасны, их ровная иноходь завораживает и успокаивает-убаюкивает. Кто-то то ли зовет их, то ли смеется, и я знаю, что увижу маму – молодую и веселую. Она сидит у дерева, расчесывая свои темные волосы гребнем, его металл тоже отливает серебром; и единороги склоняются перед ней.

Я могу смотреть на них вечность. Я не хочу просыпаться.



А утром кухня пуста и неуютна, и стопка чистых тарелок, и пустое блюдо из-под пирога с несколькими прилипшими крошками выглядят сиротливо.

Я готовлю завтрак, пытаясь подобрать слова, которые никак не находятся. Сказать Гарри, что он неправ? Или извиниться? За что?

Как тогда, на первом курсе, когда я пытался помешать ему, Рону и Гермионе отправиться на поиски философского камня. Я же… поступил правильно? И обиднее всего тогда оказался не Petrificus от девчонки, а осознание того, что и «правильно» бывает разным. Не знаю, как бы я справился с этим, если бы не слова Дамблдора, который всё понял. Всё.

Только теперь Альбуса Дамблдора нет. Я поправляю медальон на шее, оставляю завтрак для Гарри на столе, а для Ремуса – в этой жуткой маггловской «микроволновке» и ухожу в свою комнату.

- И что мне делать, Тревор?

Вместо его – невозможного – ответа тихо хлопает входная дверь. Гарри, судя по всему, тоже настороже: мы одновременно высовываемся из своих комнат, как два китайских болванчика. Только головы торчат в коридоре.

Ремус Люпин стоит у двери, но не улыбается, глядя на нас. Он не мрачен и не удручен. Он – страшен.

- Гарри. Невилл. Идите сюда. Оба.

Мы выходим в коридор; Гарри смотрит на мою шею: медальон под рубашкой, но цепочку заметить можно.

Люпин дергает головой, словно его душит ошейник или ему не хватает воздуха.

- Что случилось, Рем? - осторожно спрашивает Гарри. А потом - берет меня за руку, отодвигая, и делает почти незаметный, неощущаемый шажок вперед, прикрывая собой.

- Дора, - Люпин выдыхает с силой, прочищая легкие, - Тонкс умерла. Сегодня утром. Дома.

Я вижу только Гаррин затылок и напряженную шею, а дальше – больные карие глаза Люпина. Все сводится к этому: растрепанным темным прядям, беспокойному взгляду и отгораживающей меня от взгляда спине.

- Почему?

- Откуда я знаю, - огрызается, по-другому и не скажешь, Люпин. – Она просто заснула… А утром, - он с силой трет глаза, - утром… Я проснулся рано, хотел аппарировать сюда, а она… Там сейчас Аластор и колдомедики, - чуть успокоившись, добавляет он. – Мы успели поговорить с Грюмом. Вы должны отдать хоркруксы, мальчики.

На этот раз Гарри толкает меня назад совсем откровенно.

- Нет, Ремус.

- Гарри…

- Я сказал: нет. Если это связано с хоркруксами – тем более, нет.

- Гарри!

- Ремус. Они у нас не первый день, по крайней мере, гребень. Мы – живы. Мы – в порядке, - он сжимает мою руку так, что пальцам больно, - правда, Невилл?

- Да, - подтверждаю я. – В порядке.

- Ты хочешь, чтобы я забрал их силой?

- Попробуй, Ремус. Не думаю, что у тебя получится. И у Аластора вряд ли. Ты же знаешь, что такое Пророчество. И какая цена за него заплачена. Не мешай нам.

Я очень хочу увидеть, что происходит между ними. Поединок взглядов? Характеров? Клятв? Воспоминаний?

Так или иначе, через несколько минут Люпин отводит глаза.

- Я не смогу быть с вами сейчас. Я пришлю Грюма. Или Уизли.

- Не надо, - быстро говорит Гарри. – Я так понимаю, нам лучше не выходить?

- Совершенно верно.

- Нам хватит продуктов, Невилл?

- Вполне, - я встаю вровень с Гарри. – Мы справимся, Ремус.

Взгляд Ремуса скользит по моей шее.

- Вот как, - констатирует он.

- Это правильно, - отвечаю я. – Это – справедливо.

Он качает головой, но Гарри опять сжимает мои пальцы, на этот раз не в поисках поддержки, а благодарно.

- Заприте дверь. Никакой магии. Если я смогу – появлюсь сегодня вечером, нет - завтра. Но все равно пару дней вам точно придется провести с Аластором.

- Ты сам вернись, Рем, - мягко говорит Гарри. – Полнолуние скоро. И будь осторожен.

И тут Люпин одним огромным шагом преодолевает расстояние между нами и резко, даже грубо, хватает Гарри за плечи, не сводя глаз с его лба.

- Держись. Держись, Гарри. Ты… Нет, вы…

Я опять чувствую себя не на месте, словно подглядываю в замочную скважину.

- Невилл. Ты благоразумнее. Я прошу, нет, я…

А потом звучит что-то странное – то ли всхлип, то ли стон. Я не хочу и не могу смотреть на такого Ремуса Люпина. Я закрываю глаза. Спустя вечность я открываю их - коридор пуст, как будто никакого разговора и не было, Гарри сидит на корточках у двери и смотрит в какую-то точку на полу.

Я сажусь рядом и спрашиваю спокойно:

- Значит, мы тоже умрем?



Гарри Поттер, 8 августа 1997 года.

Рем дремлет в углу дивана, привалившись к спинке. Почти как тогда, в купе Хогварс-экспресса, во время нашей первой встречи, только сейчас он не в мантии, а в обыкновенном костюме, и похож на неудачливого отца многодетного семейства, разрывающегося между этим самым семейством и работой. В некотором роде, так оно и есть; я чуть ли не физически ощущаю его тревогу каждый раз, когда он возвращается откуда-то, настороженно разглядывая нас и настойчиво расспрашивая. Понятно, что все делается для нашего же блага, об общем деле речь напрямую не заходит, но мне все время кажется, что мы его просто достали.

«Мы». Так получилось, так сложились обстоятельства, и мы сидим в кабинете – я смотрю телевизор, без звука, бездумно наблюдая за меняющейся картинкой, а Невилл расположился на полу с очередной книгой. Жарко. Я вообще в одних джинсах, а у Лонгботтома расстегнута рубашка, и медальон Слизерина, Риддла или все-таки Блэков свисает над страницами, когда он наклоняется.

Не знаю, что на меня нашло тогда. Я видел сразу всех: и Сириуса, загнанного в свой собственный дом, злого и отчаянного, и Дамблдора в пещере, умоляющего пощадить его, и ту странную девушку, Меропу, и понимал почему-то все её надежды и разочарования. В тот момент мне было жалко всех троих, до слез – и потому медальон не мог достаться Невиллу. Не мог.

А теперь – я рад, что он не обиделся. После того, что случилось с Тонкс, мы ни словом не обмолвились о ссоре, просто перешагнули через неё или даже перепрыгнули, как через весеннюю лужу по дороге в Хогсмид.

Невилл носит медальон; я причесываюсь гребнем. Кроме этого ничего не происходит, но, честно говоря, на другое и сил нет. Как будто мы сами оказались хоркруксами, спрятанными где-то частями единого целого, ждущими своего часа.

События внешнего мира нас не трогают; у нас собственный отсчет времени и собственное ожидание…чего?

После того вопроса Невилла, простого вопроса, на который я не знал ответа, и честно ему об этом сказал, все изменилось.

Два дня, пока Ремус занимался похоронами – у меня даже ничего не переворачивается внутри при слове «похороны», может быть, потому, что я не хочу в это верить, я запрещаю себе в это верить, мы разговаривали. Мы разговаривали, не умолкая. Болтали без остановки, как Лаванда и Парвати. Обо всем подряд: о квиддиче и уроках, о Дурслях и дедушке Невилла, о телевизорах и кулинарных чарах, о тысяче ненужных, неважных, но таких прекрасных, таких замечательно бесполезных теперь вещей.

И что? Мы знаем друг о друге гораздо больше, чем надо. Чем хотелось даже. Но это не мешает, никакой неловкости нет. Мы проговорили то, что осталось за дверями коттеджа. Вытянули из себя – рассказами, словами, то ли одновременно испугавшись, что это помешает, то ли... прощаясь?

Вся эта чепуха лезет в голову на фоне телепередачи, рекламирующей кухонные суперкомбайны и потрясающие ножи для-резки-всего-на-свете. Тетя Петуния могла смотреть подобный бред часами. Сейчас это кажется смешным.

«Захочет ли единорог служить тебе и переночует ли у яслей твоих? Можешь ли веревкой привязать единорога к борозде и станет ли он боронить за тобой поле?»*** - негромко, чтобы не потревожить Ремуса, читает Невилл.

- Это вряд ли, – смеюсь я.

- Все равно красиво.

…А вот единороги почему-то остались с нами. Может, потому что недоступны. Последней сказкой.

- Как насчет пудинга на обед, - спрашивает Лонгботтом и встает, потягиваясь. Перехватывает мой взгляд и краснеет, и подтягивает брюки.

А чего краснеть? Ох, Невилл. Со мной происходит то же самое: джинсы сваливаются, в ремнях ножницами прокалываются новые дырки, и, можно подумать, мы не слышали шепота Грюма, пока он совещался с Ремусом и Минервой на кухне, о том, что мы худеем, и о том, как мы спим да что нам снится.

Я пытаюсь вспомнить Невилла на первом курсе, или на втором: пухлого недотепу, притягивающего к себе, как будто Accio сказал, все нелепые неприятности, вечно крутящегося под ногами, - но у меня не получается.

Есть только Невилл сегодняшний – похудевший и строгий. Чуть неловкий, но легко приспосабливающийся. Тихий. С этими своими единорогами – если бы я мог, привел бы ему целое стадо. И нас бы затоптали. Или подняли на рога.

Только Невилл мог придумать такое увлечение – тем, что ему недоступно. В этом он не изменился, наверное.

- Давай я помогу, - я выключаю телевизор.

Нам проще – вдвоем, нас словно припаяло друг к другу золотом медальона и серебром гребня, странным сплавом. Единорожьим, - вдруг понимаю я.

- Можешь просто не мешать, - соглашается Невилл, и мы тихо уходим из кабинета.

Не знаю, заметил ли Ремус наше отсутствие, но, когда кто-то поднимается по ступенькам крыльца, он оказывается у двери раньше нас, хотя кухня ближе к выходу.

- Ну-ка, марш назад, - командует Люпин, доставая палочку и встряхиваясь, прогоняя сонное оцепенение.

Хотя это всего лишь Билли. Билли Уизли. Невилл улыбается, прислушиваясь. Билли – не Аластор. От Грюма он просто сбегал в кабинет и старался разговаривать как можно меньше. Я спросил почему, он ответил виновато: «Крауч. Я никак не могу забыть», - и мне стало стыдно, почти как после ссоры. Вся двусмысленность тех разговоров и той якобы-заботы наваливается на меня, как и на него, с опозданием. Но от этого не легче.

Но Билли Уизли – это совсем другое дело, - думаю я.

Однако они не спешат зайти к нам, проходят по коридору, даже не в кабинет, а к Люпину. Дела Ордена? Что-то с гоблинами?

Я тихо иду в свою комнату, где-то же они у меня были, Удлинители Ушей от близнецов, здесь никакой защиты на комнатах нет.

- Ты понимаешь, что это такое?

Ремус зол. Очень зол.

- Ты понимаешь, что случится потом?

Билли хмыкает.

- Но я же все равно нашел её. Я нашел. Мне что, надо было пройти мимо?

- Как?

- В банке. В личном сейфе. Ты не знаешь… Рем, послушай, ты просто не в курсе. У гоблинов есть один предмет для ненависти. Извечный, с начала их гоблинских времен, до всех войн и восстаний. Это – крысы. И поэтому в Гринготтсе ничего подобного быть не может. А тут… от сейфа… пахнуло. Был бы я нормальным, - и не почувствовал ничего, но теперь… Этого тебе объяснять не надо, я надеюсь? Вероятно, в банке побывал Петтигрю. Скорее всего, под действием оборотного зелья. Но ведь действительно это самое надежное хранилище. Было, - Билли смеется. – Я взломал сейф. Не совсем благовидный поступок, согласен. Зато – вот она.

Я возвращаюсь на кухню и тащу Невилла за собой, не дав даже помыть руки. Мы так и влетаем к Люпину, не постучавшись, Невилл - перепачканный мукой, я – сжимая Удлинители.

Люпин отвернулся к окну. Совсем старый. Жалкий. Его мне жалко, а вот Билли – нет. Почему-то. Потому что он так решил. Сам. А Ремус… Точно Невилл сказал: он не может помочь.

И Билли улыбается, глядя на нас.

И говорит:

- Гарри Поттер и Невилл Лонгботтом, я принес вам часть души Того-кого-нельзя-называть. Уничтожьте её.

Перед ним на письменном столе стоит золотая чаша.

Я не буду думать о боггарте Молли Уизли. Я не буду думать о Флер, чьей красоты могло хватить на двоих. И о Джинни, и о Роне я не буду думать.

Я смотрю на Билли, он подмигивает мне, как будто мы снова на каникулах в Норе. Загаданные желания исполнятся. И все хорошо и правильно. И так будет всегда.

- Давайте, сделайте его, ребята. Покажите ублюдку, что такое Гриффиндор.

Он говорит чепуху, конечно. Просто чтобы не сказать чего-то другого.

- Спасибо, мистер Уизли, - вежливо и обыденно отвечает Невилл. Именно то, что и следовало сказать.

Ремус смотрит в рыжий затылок Билли, и кривится, словно вот-вот заплачет.

- Будь проклят тот день, когда я… - Люпин отталкивает тарелку и смотрит на нас так, будто видит в первый раз. – Вы понимаете, что происходит? Вы… Гарри, почему ты молчишь?

- А что я мог сделать, Рем? Выгнать его? Не взять чашу?

Билли ушел. Он сказал, что не пойдет домой. И к Флер тоже не пойдет. Ремус вдруг дернулся и быстро произнес:

- Не вздумай искать…

- Нет, Люпин. Мне не хватит сил на Фенрира. Полнолуние оказалось непростым.

- Какое полнолуние? Ты же не заражен!

- Тебе, судя по всему, оно далось легче, чем мне, - Билли оглядывает Ремуса внимательно. Они говорят о том, что понятно только им двоим. И Ремус молчит. Мне кажется, виновато.

- Честнее было бы стать оборотнем. Чем тем, что получилось. Так что все к лучшему.

- Ты хочешь сказать, что…

- Я должен быть вожаком. В своей стае. Ты понимаешь, что это означает?

И Ремус молчит.

Разговор был явно не для нас. Поэтому я и спрашиваю осторожно:

- А что имел в виду Билли, когда говорил, что лучше стать оборотнем?

Люпин не отвечает.

- Рем, я думаю, мы должны знать.

- Он не превращается, да. Его волк внутри. Он, - Рем трет лоб, - это связано с… много с чем связано.

- Мы не понимаем, - говорит Невилл.

- Я только читал об этом. Такие случаи, как у Билли, редки, очень редки. - Рем наконец решается, - Он хочет стать главным в своей семье. Насколько я понимаю, его внутренний оборотень считает, что он должен убить отца и… занять его место рядом с матерью.

- Он что, из-за этого? С этим нельзя справиться? – Невилл ошарашен.

- Нет, конечно. Не из-за этого. Не только… Билли – взрослый и ответственный человек. Просто всё…так совпало.

- Слишком много совпадений. Правда, Гарри?

Я киваю. Но, если честно, думаю о чаше. Её отнесли в кабинет, она стоит там, совершенная в простоте своих форм, никакой прихотливой изысканности гребня, никакой загадочной тяжести медальона. Красота обыденности. И еще одна частица души внутри.

- Чашей, - угадывая мои мысли говорит Рем, - чашей вы займетесь завтра. Договорились?

Я киваю и с трудом дожидаюсь, пока он уйдет к себе.

- Невилл.

- Конечно. Ничего не изменится, если мы начнем сейчас.

Я готов расцеловать его – так с ним здорово.

- Наверное, из неё надо пить?

- Точно. Погоди.

Я беззастенчиво шарю по закрытой секции книжного шкафа. Где-то тут я видел… Хозяин дома, похоже, позволял себе немного расслабиться.

- Вот.

Две красивые бутылки. Красное и белое вино. Мы неумело расковыриваем пробки, проталкивая их внутрь. Неважно.

- Поскольку воду в вино нас превращать не научили. Придется сразу так.

- Воду в вино? – переспрашивает Невилл.

Я, наверное, никогда не привыкну к этому. Они ведут свои родословные от Артуровых рыцарей, они помнят столько интересного о великих магах древности, они празднуют Рождество, но при этом – не знают совсем простых вещей.

- Был один человек. Однажды он оказался на свадьбе, - я делаю глоток, вино кислое и теплое, - а там была только вода. Ну, он и превратил воду в вино.

- Всю? – уточняет Невилл, отпивая тоже.

- Не знаю. Об этом не написано.

Еще глоток.

- Он был волшебник?

- Можно сказать и так.

- Трансфигурация?

Он пьет.

- Просто волшебство. Он был, - то ли вино ударяет в голову, то ли просто... странно рассказывать эту историю так, - он был магглорожденный.

Я смеюсь. И отхлебываю еще.

- Или полукровка.

- А, - Невилл улыбается, поднося чашу к губам, - ну что ж, если настоящих свадеб у нас не будет…

И делает глоток.

- Почему?

- Гарри, неужели ты думаешь, что все закончится хорошо? Это не сказка.

- Нет, но… знаешь, тогда, в Министерстве, после Отдела Тайн, Альбус сказал: смерть - ничто.

Он пробует эти слова на вкус, повторяет их, запивая вином.

- Смерть – ничто. А что тогда жизнь?

- Приключение.

Мы стоим друг напротив друга, передавая чашу, обхватывая её ладонями, и золото становится теплым. Это странный хоркрукс. Не страшный. Или мы просто напились?

- Я тоже хотел бы… с Джинни, - неожиданно говорит Невилл. Видимо, мысль о свадьбах накрепко засела у него в голове.

- Ты же тогда приглашал её на бал?

- Ага. Она так сердилась. Я… потом хотел поцеловать её.

- И что?

- Не спрашивай.

- Знаешь, Джинни всегда…

- Не надо, Гарри.

- Ок.

Я принимаюсь за вторую бутылку. Красное. Виноград и солнце, бьющее в глаза. Радость и свет.

- Попробуй.

Невилл делает большой глоток.

- Оно веселит, да?

- А Луна?

- Что – Луна?

- Знаешь, вот к ней бы единороги пошли.

- Разве теперь это имеет значение?

- Наверное, нет.

Я забираю у него чашу. Мне смешно.

- Ты что, и с ней не целовался?

- С Луной? Мне и в голову не пришло…

- Слушай, ты много потерял…

- С Луной?

- Нет, вообще.

- Ну что ж поделать.

Недотепа Лонгботтом. А я еще был чем-то недоволен. Я вон сколько всего успел, оказывается.

- Это просто, Невилл.

Меня качает к нему, и я прижимаюсь к его губам, удерживая чашу между нами.

- Гарри!

- Да погоди, это на самом деле не так делается. Смотри, не зажимайся.

- Не… что?

Его «что», отдающее кислым привкусом вина и недоумением, тает у меня на языке. Невилл удивленно приоткрыл рот, и поцелуй получается таким, как надо.

А потом он ставит чашу на стол, и тоже целует меня, и говорит почему-то «спасибо».

- Невилл, ты не понял.

- Все в порядке. Теперь я знаю, что это такое.

- Да при чем тут «знаю»! Ты – классный. Лучше всех девчонок, - я, кажется, вру. Самозабвенно и искренне. Но это же нечестно – чтобы он… ушел так?

Я думаю, он понимает, что я вру. Но ему – плевать. И он на самом деле, классный. И мне хорошо.

От этих винных и неправильных поцелуев кружится голова. И, конечно, мы напились. Мы целуемся до опухших губ, до онемевших языков – вечность. И засыпаем на полу, обнявшись.

Я просыпаюсь оттого, что хочется пить. Или… нет, это тихо скрипит дверь в кабинет, и Ремус быстро уходит по коридору.

Невилл спит, но, когда я пытаюсь вытащить руку у него из-под шеи, тоже открывает глаза.

Я боюсь увидеть в его взгляде недоумение или неловкость, или еще чего похуже. При этом – странно, у меня нет ощущения, что мы делали что-то не то. Неправильное. Только вот объяснить этого я не смогу. Поэтому просто жду, даже перестав дышать, кажется.

Он садится и смешно хлопает глазами. Потом щурится. Всё. Сейчас он встанет, развернется, уйдет отсюда, и будет прав.

Но он улыбается и говорит всего лишь: «Доброе утро, Гарри». А потом: «Пить ужасно хочется. Я схожу. Тебе принести?»

Но там Ремус. Поэтому я встаю быстро:

- Я сам.

- Ага. Спасибо.

Он ведет себя так, словно это в порядке вещей. Может, он не помнит ничего? Мне даже смешно, честно, смешно – вокруг происходит такое. Умирают. Жертвуют собой – в неведении или осознанно. У нас в руках – хоркруксы, попадающие в этот дом, словно их магнитом притягивает. И понятно, чем все закончится. А меня ранним августовским утром интересует только одно – как отреагирует Невилл Лонгботтом на то, что мы вчера…

- Вчера, - говорит он, как будто читает мои мысли, - вчера…

Я молчу.

- Гарри, - и тут я понимаю, он не колеблется, он просто пытается подобрать слова. – Это было здорово. Мне понравилось. Это же не…?

Я смеюсь.

- Если и «не» - неважно.

- Да, - соглашается Невилл, машинально поглаживая медальон, я знаю, я чувствую, хоркрукс теплый сейчас. Надо же, мне не пришло в голову снять его или хотя бы потрогать, когда я проснулся. Я вообще не вспомнил о нем. И от этого еще веселее.

Невилл облизывает пересохшие губы.

- Подожди, я сейчас принесу сок.

Я влетаю в кухню. Ремус сидит за столом, уставившись в чашку, как будто собирается гадать на чаинках, а не на кофейной гуще.

- Доброе утро.

Я иду к холодильнику и обратно, но он вытягивает ноги, перекрывая проход.

- Гарри, ты ничего не хочешь мне сказать?

- А?

- Гарри, вы явно не отдаете себе отчет в том, что происходит.

- По-моему, наоборот, мы все прекрасно представляем.

- Я не стал бы вмешиваться в вашу личную жизнь, как бы странна она ни была. Если бы не считал, что это влияние хоркруксов. Сексуальная магия – это магия Той Стороны, Гарри.

- При чем тут Та Сторона?

- А для чего я здесь, по-твоему? Охранять. Следить за вами. И не зря, Аластор был прав.

- Ремус, ты ничего не понимаешь.

- Неужели? Ты смотрел на себя в зеркало? Чем вы занимались ночью? Вас тянет к хоркруксам. Вас тянет друг к другу. И вы – уже не те, кого я учил.

- Да, - я не знаю, почему он не понимает элементарных вещей, - да, конечно, мы просто пара маленьких Темных Лордов! Вот поднаберемся сил и разнесем этот мир ко всем чертям!

- Не смей говорить об этом в таком тоне!

- А ты не придумывай! Не придумывай гадостей, Рем. Ты, - я знаю, как я могу ударить, мне страшно, мне больно, и тоскливо, фантастически тоскливо, и я знаю, что скажу сейчас что-то непоправимое, - ты…

- Ремус. Гарри. Послушайте меня, пожалуйста.

Это Невилл. Он стоял в дверях, а мы и не заметили.

Люпин смотрит на него, и я тоже, но Невилл спокоен.

- Мне кажется, сейчас это неважно.

И он протягивает нам гребень. Точнее, два обломка.

- Он разломился пополам у меня в руках. Только что.

*** - (Книга Иова, 39:9;39:10)



Часть 3.

Невилл Лонгботтом, 17 августа 1997 года.

Гарри ровно дышит мне в плечо. Гарри Поттер ровно дышит мне в плечо, его рука лежит поперек моей груди, а колено протиснуто между моих ног. Но это совсем не то, чего так боялся Ремус Люпин. Мы спим вместе, просто спим.

С тех пор как мы вернулись сюда, в дом.

Я прислушиваюсь к его дыханию, Гарри заснул примерно полчаса назад. А я …я стал плохо спать, мне кажется, ему выспаться важнее. В конце концов, не мне снятся непонятные сны, и не я кричу по ночам.

Столько всего произошло - меньше чем за неделю, как будто мы попали в хроноворот. Только не в тот, которым пользовалась Гермиона в Хогвартсе, а в другой, странный, ускоряющий и спрессовывающий события.

Когда сломался первый хоркрукс… Странно говорить про хоркрукс «сломался», но это было именно так, я даже не знал, как себя вести. Я был рад, потому что Ремус перестал обвинять нас неизвестно в чем. То есть, известно: в том, чего не было. Только мы оба не смогли бы объяснить ему, что это не так. Нельзя же сказать: «Профессор Люпин, мы думаем, что скоро умрем, поэтому наше поведение …и все такое».

Я прощался с мамой. Даже не подумал, что не увижу ни её, ни папу еще раз. Прощался, и всё. Это был её гребень, для меня он так и остался её гребнем, и вот – его нет больше.

Я, честно говоря, не думал, что у нас получится. Пусть вдвоем – мы не можем сравниться с Альбусом Дамблдором. Кто он - и кто мы. Но получилось же.

И вообще, это было очень странное утро.

Гарри забирает у меня обломки, и они разглядывают их долго, как будто металл может что-то рассказать.

- Ты ничего не заметил, когда он переломился?

- А что я должен был увидеть, Ремус?

- Не знаю, - он раздражен. – Надо было быть внимательней.

Наверное, все мы думали, что гребень полый внутри, и там действительно что-то есть. Осязаемо есть. А там просто серебро, почерневшее серебро.

- А ты, Гарри? Как ты?

Гарри растерян, трогает шрам, потом отвечает:

- Я ничего не почувствовал. И мне ничего не снилось. Может быть, потому что…

- Именно потому что! Мальчишки!

Ремус молчит, сдерживаясь.

- Заверни его, Гарри. Я должен отнести это Аластору. Так или иначе – что-то произошло. Мы будем разбираться. Надо сообщить Сней…

- Кому? – тихо переспрашивает Гарри. – Кому, ты сказал, Ремус?

У меня тошнотворно сжимается желудок. Вот теперь мне страшно. Не потому, что я боялся Снейпа и боюсь его до сих пор. Потому что мы зря не обращали внимания на люпиновские отлучки.

- Кому, Ремус?! – Гарри почти кричит.

- Гарри, успокойся. Да, Снейп сейчас рядом с Волдемортом. Но он – наш самый ценный агент, наш шанс…

- Ваш - что?!

- Мы рассчитываем на него. Даже Грюм согласился. И Минерва, и Молли, и все.

- Все?

- Дамблдор верил Снейпу. Я ему верю. И мы…

- Вы!

Мне кажется, он сейчас заплачет.

- Вы! Вы не видели этого! Вы не понимаете! Как вы могли поверить ему!

- Гарри, мы бы не поверили ему просто так. Он… предъявил доказательства.

- Я даже знаю, какие! Imperio. Или сварил отраву – чтоб сразу на всех!

Гарри хватает со стола полотенце, заворачивает в него обломки гребня и запихивает Ремусу в карман пиджака.

- Вот. Забирай. Показывай. Он все равно уничтожен. И это сделали мы, а не ваш Снейп! Можешь сразу отнести его Волдеморту!

- Гарри!

Я осторожно трогаю Гарри за локоть.

- Оставь меня!

А я думаю, что, если мы останемся вдвоем, я смогу его успокоить. Объяснить я ничего не смогу, но вот выслушать и успокоить – да.

Ремус отворачивается от Гарри и смотрит внимательно, как будто прикидывает, можно ли мне доверять. Оценивает.

- Хорошо. Я постараюсь вернуться быстро. И всё объясню. Осторожней с медальоном, Невилл.

- Он появился позже гребня.

- Но ты носишь его постоянно.

Я киваю.



И только когда он уходит, Гарри начинает плакать.

Мы пережили все – и Тонкс, и Билли, и то, что мы сами… И то, что он поссорился с Роном, для него же это важно, это больно, я знаю. И этот проклятый медальон. А тут.

- Почему они поверили ему, Невилл? Почему?

- Я бы не поверил.

- Да.

Я хочу обнять его, потому что гораздо хуже, чем вчера вечером, гораздо отчетливее понимаю, что нас только двое. Дело не в Пророчестве, или в нем тоже, но так получилось, и теперь мы одни. Совсем одни. Или…

- Гермиона? – спрашиваю я.

Он трясет головой.

- Она-то как раз всегда пытается ему поверить.

- Разве?

- Мне кажется. Да. И потом, как мы можем… Я не хочу втравливать её в это. Я хочу, чтобы у неё и у Рона все было в порядке.

- Тогда хорошо, что это я, да?

- Честно? – он успокаивается потихоньку. – Если бы мне сказали об этом весной, я не согласился бы. А теперь – да. Хорошо, что это ты.

- Не так жалко, - улыбаюсь я.

- Нет. Просто ты понимаешь. И вряд ли я справился бы один, - он тоже улыбается. - Ты же со мной, да?

- Да.

- Тогда мы уходим.

Этого я не ожидал. Или – предчувствовал все-таки?

- Куда, Гарри?

- Неважно. Отсюда. Я им не верю. Я не могу здесь. Это… почти как у Дурслей.

- Подожди. Ты не веришь всем?

- Ты – не считаешься, - упрямо говорит он. – Так ты со мной?

- Конечно, - повторяю я. – Только куда мы пойдем?

- Лето же, - Гарри пожимает плечами, - куда угодно. Лучше в лес, там можно спрятаться. Я придумал. Нас в маггловской школе учили. Ну, немного. «Школа выживания», что ли. Костер развести. Переночевать.

Ничего он не придумал, он сочиняет на ходу, но, может быть, это не самый плохой вариант.

- Тогда надо собраться.

- Отлично.

- И позавтракать.

- Невилл!

- Мы же не знаем, сколько будем в этом самом лесу.

- У нас есть деньги. Фунты. Разберемся. Ладно, давай, готовь свой завтрак, а я соберусь.

- Тревора не забудь, - говорю я ему вслед, когда он вылетает из кухни.

Может, ему и не хватало этого – действия?



Точно, не хватало. Потому что у него получается развести костер, с третьего раза, но получается, и изобразить какое-то подобие лежанки из веток и травы. Одеяла он решил не брать – «чтобы не поняли, куда мы ушли». Мы вообще почти ничего не взяли – немного еды, деньги, Тревора и хоркруксы. Хедвиг обошлась без клетки, и ближе к вечеру, весело поухав, улетела куда-то.

И Гарри доволен. Я сижу у костра, уставившись в огонь, и даже не думаю, что это глупый поступок. Нас не найдут, тем более если мы не будем пользоваться магией. Никому в голову не придет, что мы могли уйти просто так. Когда я представляю себе Ремуса, и Минерву, и Аластора – мне их жалко. Но ведь они действительно обманывали нас.

- Почему ты не ложишься, Невилл? - Гарри с удовольствием вытягивается на импровизированной кровати.

- Я думаю.

- О чем?

- Нас использовали втемную.

- Ну, не совсем. Бывало и хуже.

- Да?

- Знаешь, я все время думаю про Альбуса. Он же знал, знал много. Но выдавал информацию постепенно. Если вообще выдавал. Я привык, хоть и злился, но теперь мне кажется – а вдруг он не успел сказать что-то важное? Про те же хоркруксы.

Я смотрю на огонь.

- Надо принять то, что есть. Ничего не изменить.

- Да. Ты что там, саламандр высматриваешь?

- Нет, они не придут. Если только заклинанием вызвать.

- Невилл, не бойся, - вдруг говорит он.

- Я не боюсь.

- Ты врешь. Ты боишься лечь спать. Ты думаешь, что как твоя бабушка, или Тонкс, или Билли…

- Мы не знаем, как Билли.

- Так же, - он замолкает, прислушиваясь – как будто сейчас на лесной поляне прозвучит подтверждение его словам. – Так же, Невилл. Но это… не твой путь.

- Хоркрукс сломался у меня в руках.

- Пожалуйста, не бойся. Иди сюда. Ничего не случится. А спать надо.

- Я посижу еще.

- Тогда я тоже посижу, - он переползает к костру, рядом со мной. - Надо было купить вина. С ним бы мы сразу отключились.

- Так преврати, - смеюсь я.

- Не получится. Смотри, какие звезды.

Низкое августовское небо почти ложится на кроны деревьев. Оно так близко, что кружится голова. Оно такое равнодушное, что успокаивает. Вот где ничего не изменится, никогда. Даже если я не проснусь утром.

- Проснешься, - тихо говорит Гарри и приобнимает меня одним неловким движением. – Проснешься.

Утром мне так стыдно, что поиск подходящих веток для костра кажется наилучшим выходом. Я знаю, почему испугался, но в залитом солнцем лесу вчерашние страхи кажутся такими нелепыми и недостойными. Я всегда был слабее Гарри, но одно дело знать это в школе, за спинами учителей, пусть они, эти спины, даже не всегда оказываются в нужном месте и в нужное время. Даже в коттедже был Ремус. Кому бы он ни передавал информацию. Нет, дело не в силе и слабости, я – трус. Безнадежный трус. Хотя бы потому, что веток уже столько, что в руках их не унести, и я складываю лишние отдельной кучкой – про запас. Думаю, завтра мне опять придется уйти.

Гарри уже вылил весь остававшийся у нас сок в чашу и теперь сосредоточенно проталкивает пустой пакет в центр костра.

- Пьем?

- Пьем, - говорю я. Рядом с ним не страшно.

И меня совсем не удивляет, что мы в итоге закусываем этот сок обыкновенными, наспех сделанными бутербродами с сыром.

Вернувшаяся на рассвете Хедвиг дремлет на ветке, довольная и как-то ощутимо сытая. Забавно. Жалко, что нельзя отпустить Тревора, он и дома умудряется сбегать, а уж в лесу точно пропадет. Нет, все-таки надо будет достать его из банки и пустить попрыгать на травке. Но попозже.

- Скажи, а как ты почувствовал свою силу?

Вопрос явно некстати, Гарри фыркает и давится бутербродом, но я не могу не спросить. Это важно, может, я смогу понять что-нибудь про себя. Почему-то через него это оказывается проще – понять себя.

Он откашливается, а потом отвечает вопросом на вопрос:

- А с чего ты взял, что я сильный? Может, это все – оттуда.

- В тебе очень много магии. Я её чувствую. Знаешь, как саламандры чувствуют огонь. От неё тепло, поэтому это не «оттуда».

- Правда? А почему ты никогда об этом не говорил раньше?

- А ты не спрашивал. Да и я не задумывался. В Хогвартсе она… поет везде, она как воздух там. Как ветер. Как вода. Но вот тут, когда никого нет рядом…

- Чистокровный, - восхищенно говорит Гарри. – Это потому что ты – чистокровный. Никогда не думал, что смогу это понять. Подсмотреть у кого-то.

- При чем тут чистокровный?

- У меня этого нет. Хогвартс – и Хогвартс. Замок, школа. Что-то домашнее. Родное. Не думаешь о магии.

- Я думаю, это потому что у меня её очень мало. Поэтому я так чувствую чужую. Знаешь, вот саламандра, - прицепились же ко мне эти духи огня, - вот когда она танцует уже на углях, она цепляется за этот жар, да? Так и я – цепляюсь за чужое.

- Не чужое. Это – твое.

- Не спорь со мной.

- Я и не спорю, я просто пытаюсь объяснить. Мы дополняем друг друга, вот и всё.

И я говорю то, с чего должен был начать:

- Собственно, я хотел извиниться за вчера. Я испугался. А ты совсем не боишься?

Он задумывается. Смотрит на небо, словно проблескивающее между листьев солнце поможет найти ответ, потом снимает очки, щурится.

- Боюсь, что мы не успеем. Я еще поэтому так разозлился на Рема. Помимо всего. Вдруг нам не хватит времени. Из-за того, что Снейп в курсе. Вдруг они решат действовать? Не наши, те.

- Но до сих пор ничего не произошло.

- Я не верю. Я никому сейчас не верю, кроме тебя. Ну, и Рона с Гермионой, конечно, но они далеко. Остальные сделали все, чтобы я им не верил. Знаешь, что такое моя жизнь? Это ловушки. Постоянные ловушки, в которые я попадаю. Мне везет, или это Пророчество действует, но, веришь, надоело, - он вздыхает. - Да нет. Боюсь, конечно. Как и ты.

И замолкает.

Остальное я скажу ему завтра, если он сам не догадается.

Гарри просыпается ночью. Мы спим на разных сторонах лежанки, укрывшись куртками, ночь не прохладная, но сырая, костер давно погас, и в этой темноте, не абсолютной, очень мирной, он вдруг дергает меня за руку и садится рывком.

- Что?

- Они здесь?

- Кто? Кого ты имеешь в виду? Нас ищут?

Я не могу спросить – кто.

- Да нет же. Фестралы.

- Ты что? Откуда им здесь быть.

- И верно. Прости. Чушь снится.

Я вспоминаю Люпина и Грюма. Они все время спрашивали про сны.

- Почему фестралы?

- Может, из-за Билли… Может, мы накрутили себя. Надо поменьше говорить об этом.

- Гарри, нам придется вернуться.

- Нет, - упрямо говорит он.

- Тебе в первый раз приснилось что-то отчетливое. Что ты запомнил. Что тебя испугало.

- Невилл, это просто из-за леса. Вспомнилось. Вот и все.

- Гарри, - я подвигаюсь ближе и обнимаю его. – Послушай, - не знаю, почему я перехожу на шепот, - нам все равно придется вернуться. Мы же не знаем, где последний хоркрукс. Если мы останемся в лесу – мы его не получим.

Он молчит.

- Ну подумай. Я понимаю, ты боишься не успеть. И с ними, взрослыми, вообще больше не о чем разговаривать. Но откуда-то он должен взяться, этот шестой?

- Да, - он вдруг смеется, смеется так, что его трясет, он утыкается лбом мне в плечо, - это будет здорово. Я знаю как. Его принесет Снейп. И сдохнет. Тихо, во сне. Ради этого я готов вернуться.

Я выдыхаю.

- Вот и хорошо.

Не уверен, что мне будет спокойней с ним – таким – дома. Но дело надо доделать.

- Только, - он опять щурится, как всегда, когда он без очков, – только мы дождемся, пока разрушится еще хоть один. Договорились?

А потом мы, так и не отодвинувшись друг от друга, засыпаем. Так теплее. Так лучше. И он спит спокойно.



…Цепочка медальона лопнула на третий день.

На четвертый мы вернулись сюда. С открытым медальоном. С чашей, чье дно покрыто сетью мелких трещин.

Нас даже не ругали. Люпин, постаревший лет на десять, открыл дверь как ни в чем не бывало. Как будто мы выходили прогуляться. Два идиота, один с совой на плече, второй прижимает к груди банку с жабой.

- Я могу воспользоваться помощью Хедвиг? – очень вежливо спрашивает Ремус.

- Да, конечно, - в тон ему отвечает Гарри. – Мы больше не уйдем, Рем, не беспокойся. Мы подождем.

И подмигивает мне.



Ему по-прежнему снятся какие-то магические животные – драконы и те же саламандры, кентавры и гидры, василиски и фениксы, келпи и клабберты, которых мы никогда не видели и вряд ли увидим.

Гарри весело рассказывает об этом Ремусу.

- По-моему, мы слишком увлеклись энциклопедией. А в лесу что-то замкнуло, и теперь я – ходячий бестиарий.

- А оборотни?

- Оборотней не было, - честно отвечает Гарри.

- Меня настораживают фениксы и василиски.

- Они не дрались, Рем. Просто я хожу между ними всеми. Как будто ищу кого-то.

- Человека?

- Нет, зверя, наверное. Ну, они опасны во сне. Драконы огнем плюются. Келпи хотят в озеро затянуть. Забавно.

- Забавно ему, - бормочет Ремус. – На отработку бы вас обоих. Или в Хогсмид не пускать.

- О, этим нас не испугать. Помнишь, Невилл, на третьем курсе?

Да, точно, меня же тоже одно время не пускали в Хогсмид. Когда я потерял пароли.

Смешно.

- Да что это с вами? Вернулись неизвестно откуда, смеетесь постоянно.

- Просто так, - Гарри фыркает, берет меня за руку, направляясь к своей комнате. – Спокойной ночи, Ремус.

Я очень стараюсь не повернуться, хотя взгляд Люпина прожигает мою спину насквозь.

- Прости, - говорит Гарри, закрыв дверь. – Прости, это глупо.

- Нет, почему же.

Я думаю о глупостях: о том, что пижама осталась в моей комнате, о том, что кровать неширокая. О том, что я привык, очень быстро привык спать рядом с ним. Мы оба как-то машинально раздеваемся.

- Это не назло, - уточняет он.

- Я понял.

- Спокойной ночи, Невилл.

Он снимает очки, кладет их на столик. И прижимается ко мне. Ремус, который стоит около двери, может удивляться сколько угодно. Потому что мы спим.



Гарри Поттер, 24 августа 1997 года.

Интересно, что должен чувствовать человек, которого лишили цели в жизни? Тебя готовят к этому несколько лет, ты проходишь через потери, через боль, ты проходишь через кучу вещей, о которых ничего не хотел бы знать – и ты готов, наконец. Ты готов убить и умереть. За твоей спиной их тени – мама и папа, Седрик и Сириус, Альбус, Тонкс, Билли, Августа Лонгботтом. Они ждут от тебя не мести, нет. Воздаяния. Справедливости.

И ты стоишь, боль и ярость становятся подобны клинку в твоих руках. Ты ощущаешь в пальцах выкованную из них обжигающую рукоять. Его лезвие – твоя любовь. Можно ли убить любовью?

Наверное, глупо придумывать пафосные слова, но мне все время вспоминается Шляпа с мечом Годрика и молодой Том Риддл. Он смотрит на меня с надеждой? Весело?

Ты, как дурак, пытаешься решить эти вопросы. Ты, само собой, не хочешь умирать. Но еще больше ты не хочешь утянуть с собой человека, который встал рядом случайно, и оказался слишком близким. Слишком подходящим. Слишком всем.

И об этом ты думаешь, глядя, как он готовит завтрак, или читает книгу, или непроизвольно протягивает руку к шее, чтобы дотронуться до цепочки, которой там уже нет, осталась только красная полоса, но и она проходит постепенно. А еще – он может возиться с жабой, которая склонна к побегам, и тогда мы ищем её по всему дому. Или, в лесу, стоит около клена и поглаживает, не срывая, упругий темно-зеленый лист, кладет на него ладонь, и говорит:

- Даже не верится, что через месяц его уже здесь не будет.

Ловит мой взгляд и добавляет виновато:

- Да я не об этом, Гарри. Просто скоро осень.

А еще он спит рядом, худой и угловатый, но очень удобный, и гладит тебя по голове, когда тебе снятся очередные чудища из твоего персонального зверинца. Он ничего не говорит, даже «тихо», он не видит этих снов, но прогоняет их одним прикосновением руки.

И ты лежишь утром – потому что ты всегда просыпаешься первым, он стал страшным соней, Невилл, лежишь и думаешь, как его спасти.

И ты знаешь как. С чашей ничего сделать нельзя – ей осталось несколько дней. Но есть еще один хоркрукс. Тот, который, как мы думаем, у Волдеморта. Пусть он у него и останется. Пусть этот живет. И мы будем жить тоже. Нужна такая малость – решиться и сказать об этом. Сказать: «Я хочу жить как все. Гулять по лесу. Школу закончить. Свадьбу хочу – свадьбу друга и подруги, им же должно быть хорошо вместе. Засыпать хочу. И просыпаться. С Невиллом. Я не хочу спасать этот гребаный мир, я хочу жить. Как все».

А еще - мне кажется, что Альбус не досказал чего-то. Я не верю, что у Тома Риддла не было никого, кого он хотел бы спасти. Может быть, он делил себя – как же это больно и страшно – делить себя, для кого-то? Или, чтобы, попробовав на себе, сохранить еще чью-то душу?

Ценой чужих жизней?

Я что, оправдываю его?

Невилл просыпается. Моргает. Потягивается, каждый раз задевая меня локтем.

- Доброе утро, Гарри.

Мир рухнет, если он скажет «Привет» вместо «Доброго утра». «Привет» говорю я.

Он встает первым, выходит из комнаты, не закрывая дверь. Ремус или смирился с тем, что мы спим вместе, поверив, а может - и проверив. Что, я не слышал, как он стоит у нашей двери по вечерам? Или просто отложил все выяснения на потом.

Сейчас мы пойдем в кабинет, где стоит бутылка с водой и чаша Хельги. Сейчас мы опять выпьем из неё, по очереди, и я буду смотреть, как Невилл берет её, принимая в ладони, как какой-нибудь средневековый рыцарь в кино, и я знаю, чего я боюсь.

Я боюсь, что третий хоркрукс опять достанется ему. Что чаша треснет в его руках.

И в этот момент я готов на все – на торг с кем угодно.

Я не могу рассказать ему обо всем этом. Пока не могу.

Даже когда это случается, и по дну чаши змеится кривая и глубокая трещина, а он поднимает глаза и улыбается, и говорит: «Всё. Остался один», я киваю, не сказав: «Последний должен быть моим, Невилл».



А потом, в один прекрасный вечер, приходит Ремус Люпин, и распахивает дверь, и тащит тебя и Невилла на крыльцо. И улыбается, ветер забрасывает в его лицо полуседые пряди, а он улыбается и говорит:

- Всё. Всё, мальчики. Его убили. Волдеморта больше нет. Нет!!!

Я должен был бы обрадоваться. Я мог бы крикнуть: «Да! Да! Всё! Мы помогли сделать это! Мы сделали! Три хоркрукса – это наших рук дело! Мы свободны!» Я мог бы обнять Невилла и Рема, но я стою, уставившись на Люпина так, словно он опять предал меня.

Нет, не он. Он – лишь гонец, выпусти меч из рук, Гарри. Никого не надо защищать. Никого не понадобится убивать.

Это Снейп.

Это опять Снейп.

Невилл что-то спрашивает у Ремуса, мне кажется, очень быстро и неразборчиво, или у меня звенит в ушах, я отталкиваю его и вбегаю в дом.

Он спешит следом. Такой всепонимающий – до этих минут – Невилл.

- Что с тобой?

- Ничего.

Он не поймет. Его …не ковали. Не он тащил Седрика с кладбища, его мать жива, пусть она не в себе - но она! жива! - не его любимый человек падал у него на глазах в небытие, не его умолял о пощаде старик, умолял и плакал.

- Отстань от меня.

- Гарри!

А потом он обхватывает меня, так крепко, что нечем дышать, и неуверенно говорит:

- Кажется, я понимаю.

- Что?!

- Послушай, - в коридоре давно стоит Ремус, но Лонгботтом не обращает на него никакого внимания. Он гладит меня по лицу и стягивает с меня очки, я плохо вижу, но его лицо оказывается совсем рядом, - послушай. Это было не напрасно. Все было не напрасно. Так получилось, ну что ж? Гарри – ты сам по себе, ты …это не могло быть главным в твоей жизни. Одним из очень важных, да. Но не главным.

Я слышу тихие шаги – это Люпин уходит на кухню. Мне все равно, мы обнимаемся, я, наверное, упал бы, если бы Невилл меня не поддерживал.

- Ну, - продолжает он, - хочешь, пойдем в комнату? Хочешь – в кабинет. Хочешь, поговорим. Расскажи мне что-нибудь. Ну? Хочешь, пойдем и послушаем Ремуса. Гарри, тебе плохо.

Мне плохо, да. Если бы еще я понимал почему. Мне больно. И пусто… так пусто внутри. Как будто я – сосуд, приготовленный для чего-то. И этого «чего-то» все нет и нет, и ожидание мучительно.

- Пойдем.

Он ведет меня на кухню.

Я как в тумане слушаю рассказ Ремуса. Последним хоркруксом была, насколько я понимаю, Нагайна. Как и предполагал Альбус. Но, поскольку она живое существо, её место было рядом с Лордом. Настолько рядом, что, прикончив змеюку, Снейп смог развоплотить и её хозяина. И даже умудрился выжить, кто бы сомневался? Как-то так. Надо будет потом спросить у Невилла, - тупо думаю я, не пытаясь даже понять, о чем они разговаривают. Пустота внутри звенит как натянутая нить, она …тонкая и гулкая одновременно.

Вокруг тихо. Невилл и Ремус смотрят на меня, я пытаюсь улыбнуться.

- Гарри, как шрам?

- Он вообще не болит. После того как мы начали с гребнем. Как будто Волдеморт забыл про меня. Как будто я ему не нужен.

- Точно. Уже не нужен. Идите собираться. Мы аппарируем в Лондон.

- Куда?

Это мы говорим одновременно.

- Можно в Лондон, на Гриммолд-Плейс, можно в Хогвартс, можно к Уизли. Куда хотите – весь мир теперь ваш.

- Я, - неуверенно отвечает Невилл, - мы можем остаться здесь? Хотя бы до завтра? Гарри, ты как?

Мне все равно. Нет, лучше быть здесь.

- Хорошо, - легко соглашается Ремус. – А завтра начнется такое… - Он смеется, в первый раз после смерти Тонкс. – Хотел бы я послушать рассказ Снейпа. Нормальный рассказ. Не сплетню на бегу в коридоре Министерства. И все-таки странно, Гарри, что ты ничего не почувствовал.

Я пожимаю плечами. Я устал, я так устал за эти два месяца, что, кажется, вырублюсь прямо за столом.

Поэтому в кровать я падаю с облегчением. Спокойной ночи, Невилл. Утром я не буду думать о том, как сохранить тебе жизнь. Утром все будет по-другому. Здравствуйте, диковинные звери, вы же не оставите меня из-за того, что я выжил и не стал героем?



Я знаю, кого искал. Он стоит передо мной и не пытается сбежать. Или напасть. Он недоверчиво поводит головой, его ноздри раздуваются, шея подрагивает, он напряжен, но не двигается. Я протягиваю ему руку. Я очень хочу увидеть свою руку – но не могу. Просто сейчас она ляжет на теплую блестящую шерсть, я скажу, непременно скажу несколько ласковых и обязательно спокойных слов, чтобы он не прянул в сторону, а потом сделаю шаг, обниму, и…

Его кровь серебристая и вязкая, она не обжигает, а холодит, она – как живая вода, она заполняет пустоту внутри. Так вот для чего был нужен сосуд? Или не только для этого?

Я пью, в нем очень много крови, в единороге, мне нужна она вся, и будет мало, мне будет мало одного, мне понадобятся все единороги Запретного Леса, чтобы заполнить пустоту, чтобы пустота превратилась в новую силу, гораздо совершенней предыдущей. Мое убежище, молодое, здоровое тело, пригодится мне, я заберу его силу тоже, я встану над миром, я положу весь мир к его ногам. Я скажу, обязательно скажу: «Это тебе, Невилл», а когда он спросит: «Зачем?», я отвечу: «Просто так. Потому что я тебя…» Но до этого еще далеко. А пока… Я могу осуществить его мечту.



Я открываю глаза, наклоняюсь над ним, я выучил его наизусть, пока разглядывал по утрам, темные ресницы и прямые брови, и курносый нос, на котором прячутся несколько оставшихся с марта веснушек, и по-детски пухлые губы.

- Невилл, - шепчу я. – Невилл, проснись. У меня есть подарок для тебя.

Он бормочет что-то сонно, тогда я поднимаю его, сажаю, еще не проснувшегося.

- Невилл. Сейчас мы пойдем в Запретный Лес. И будем охотиться на единорогов. Они придут к тебе. Я приведу их.

- Что?

Он трет руками глаза, потом переспрашивает:

- Что?

- Охотиться на единорогов, Невилл. Это прекрасно. Тебе они нужны? Мне тоже.

- Зачем они тебе, Гарри? Зачем охотиться?

- Ты будешь смотреть на них. Гладить. Они слушаются меня, Невилл. А мне нужно другое.

- Другое?

Пусть он узнает об этом в Лесу. Если ему уготовлен целый мир – что значит смерть нескольких зверей?

Но он догадывается. Мой умница. Невилл.

- Нет!

- Почему же нет?

- Нет.

Он отталкивает меня, сжимаясь, но потом обнимает, трясет, смотрит мне в глаза и на лоб.

- Гарри, это… это не так.

А потом начинает целовать меня, везде, где получается – в висок, и в нос, и в волосы, находит мои губы. Его язык неумел, но настойчив, мне нравится, я отвечаю на поцелуй.

- Гарри, пожалуйста.

Он валит меня на кровать. Смешной, что он так волнуется? Я буду с ним всегда. Я придумаю, как подарить ему вечную жизнь. Я разделю его, чтобы сохранить целым.

Только пока он разделяет меня. Мои пальцы на его губах, его руки на моем теле, он пытается шептать что-то между поцелуями, потом отстраняется, словно раздумывает. Но всего лишь несколько мгновений.

- Нет, Ремус, - бормочет он, - ты не прав.

При чем тут оборотень?

Я перестаю думать, потому что каждая часть тела, где оказываются его губы, живет своей собственной жизнью. Кожа горит, он стягивает с меня пижаму.

- Я сейчас. Сейчас.

Невилл сползает ниже, поцелуи щекотны и приятны. Его рука раздвигает мне ноги, трогает, нажимает, гладит.

Возбуждение обжигает, я тянусь к нему – тянусь телом, сжимая его голову, он наклоняется, и…

О да.

Он даже не пытается отстраниться. Он насаживается ртом на мой член, он ласкает и вылизывает меня, а потом… горячая капля падает мне на бедро.

Он плачет? Почему? Я пытаюсь приподняться, я даже готов открыть глаза, но он толкает меня обратно.

- Гарри. Я люблю тебя. Не надо. Вернись.

О чем он? Почему он плачет? Я хочу спросить, но могу только простонать, потому что это очень хорошо, никто и никогда не вел себя со мной так. Мне совсем не стыдно, я подставляюсь под его ладонь, и тепло поднимается снизу, до губ, на которых еще оставался, кажется, прохладный привкус серебра, но его смывает теплая волна.

Он обхватывает основание члена пальцами, он двигает рукой вверх и вниз, сжимая, выдавливая, он продолжает целовать меня там, я тянусь, я выворачиваюсь ему навстречу, глубже, сильнее, резче, он разделяет меня и собирает снова, он пьет из меня, это так здорово – быть с ним до конца. Я непременно оставлю его рядом с собой, вот именно такого. Навсегда.

Это Невилл. Что он делает?

Когда я могу открыть наконец глаза - он наклоняется надо мной, опухший от слез, и от этого потрясающе похожий на самого себя на первом курсе.

- Что на тебя нашло?

- На меня? Ты… ты не помнишь? Ты звал меня…

…Охотиться на единорогов.

Все происходит одновременно: я понимаю, о чем он говорит, шрам пульсирует так, словно вот-вот лопнет и начнет сочиться сукровицей, пустота соблазняет, обещая… да то же самое. Силу и вечную жизнь, и всегда вместе, всегда рядом, и теперь добавляется это, потрясающее.

- Заткнись! – я кричу не ему, Невиллу, а себе, или тому, что во мне.

- Гарри!

- Я. Это я. Сейчас это я.

- Вижу.

Потом он отворачивается, и голос его звучит глухо:

- Может, это был сон?

- Нет. То есть, сон. Но… - И крик опять вырывается сам собой: - Я знал! Что Дамблдор ошибется! Знал! Я же говорил тебе про ловушки!

- Гарри, подожди, - он закрывает мне рот ладонью, пальцы дрожат, - успокойся. Может быть, что-то можно сделать?

- Ты знаешь что.

- Нет-нет, я не про это. Давай разбудим Ремуса. Надо позвать всех. Мы найдем выход – все вместе.

Он сам не верит в то, что говорит. У него обреченный взгляд – как у того единорога из сна. Настороженный и обреченный. Я должен убедить его.

- Я сам схожу за Ремом. Оставайся здесь.

- Ты?

- Да я в порядке. Не беспокойся.

Я хватаюсь за очки, быстро натягиваю пижамные штаны. Стараясь не думать о том, что сделал Невилл Лонгботтом, чтобы… вернуть меня. Потому что… Нет, об этом потом.

Я только на минутку заглядываю на кухню. Хорошо, что у нас порядок, и всё лежит на своих местах. Сколько бы я искал её на кухне у Молли?

Ремус спит, отвернувшись от окна. Полнолуние нескоро, но он вообще не любит лунный свет. Я смотрю на него, как в последний раз, пусть он останется таким для меня: спокойным, с растрепанными волосами, складками у губ и вертикальной морщиной, пересекающей лоб, она делает его похожим на грустного клоуна.

Я трогаю Люпина за плечо, шепчу: «Ремус», а как только он открывает глаза, подношу палочку близко-близко и добавляю: «Imperio».

Я даже не сомневаюсь, что у меня получится. Вот уж с чем теперь не будет проблем – так это с Непростительными.

Его взгляд мутнеет на минуту, потом Люпин встряхивает головой и замирает выжидательно.

Я молчу, подбирая слова. Очень трудно сосредоточиться, мне кажется, что он вот-вот превратится в старшего Крауча, и внутри все поет – от осознания силы, от ощущения силы, от его покорности. Это так просто – подчинить себе чужую волю. И если я могу сделать это просто так, я, Гарри Поттер, то каким я стану, напившись крови единорогов?

Питаются они цветами, особенно любят цветки шиповника, и медовой сытой, а пьют утреннюю росу …

…Еще они ищут маленькие озерца в глубинах леса, в которых купаются и пьют оттуда, и вода в этих озерах обычно становится очень чиста и обладает свойствами живой воды…

Голос Невилла еле слышен, но и такой он отрезвляет.

- Ты сейчас оденешься и отправишься в Лондон, Ремус. Можешь вести себя как обычно, но я прошу, - я быстро поправляюсь, - я приказываю тебе: утром сделай так, чтобы нас никто искал. Не тревожил. Скажи, что мы появимся в Лондоне вечером. Скажи, что мы хотим отдохнуть. Скажи, что нам надо побыть вдвоем. Убеди их всех. Словами, Ремус, словами – ты же умеешь убеждать.

Люпин кивает – с видимым облегчением.

- Рем, нам действительно надо остаться вдвоем. Ты же понимаешь, что сейчас начнется.

Зачем я оправдываюсь? Пытаюсь объяснить?

- Хорошо, Гарри. Я понял.

Он начинает расстегивать пижаму. Поднимает голову и спрашивает:

- Ты как, в порядке?

Своим обычным голосом.

Я обмираю. Неужели не подействовало?

Меня хватает только на кивок.

- Ну и отлично. Конечно, вы должны побыть наедине. После всего…

Он морщится, словно припоминает что-то.

- Теперь можно не бояться сексуальной магии. Теперь это не магия. Ты же этого хочешь?

Я опять киваю.

Смотрю, как он переодевается. Выходит.

Шаги… Входная дверь… Хлопок аппарации.

Всё.



Невилл с ужасом смотрит на палочку в моей руке.

- Да нет же, - я бросаю её на кровать. – Хочешь – возьми. Мне она не понадобится.

- Где Ремус? – он осторожно подтягивает палочку к себе.

- Я отправил его в Лондон.

- Зачем? Чтобы он позвал сюда…

- Нет. Потому что ты прекрасно понимаешь, что «все» не помогут.

- Гарри, чего ты хочешь?

- Сейчас – позавтракать, - честно говорю я. – Уже можно?

Небо светлеет. Мы сидим на кухне, я пью сок, Невилл возится у плиты.

- Тебе не надоел омлет?

- Не-а.

- Держи.



Мы молча едим, это неправильно, надо говорить. Надо быстро и много говорить, только слова никак не находятся. То есть, я знаю, что должен ему сказать, я уже слышал эту фразу. Три раза. Если скажу, если мне хватит сил – у него тоже получится три. И последний хоркрукс действительно оказался моим.

- Я помою посуду. Потом. Перестань обращаться со мной как с больным.

Я очень хочу, чтобы он повернулся.

- Я должен извиниться, наверное.

Он опять изучает плиту.

- За то, что сделал ночью. Мне просто ничего больше в голову не пришло. Только то, что Ремус говорил про магию Той Стороны.

- Это была не магия.

- Да уж. Наверное. Прости.

- Ты всегда извиняешься? Даже когда делаешь то, что считаешь правильным?

- Что – правильным?

Я скажу потом. Время еще есть. Я лучше подойду и…

Я проведу рукой ему по лицу – чтобы он зажмурился и ничего не видел.

Я закрою ему уши ладонями – чтобы он ничего не слышал.

Я поцелую его, как тогда, когда мы пили из чаши – чтобы он ни о чем не думал.

Только об этом.

Он трясет головой, он хочет что-то сказать, его слова пропадают, теряются где-то между нами.

А потом между нами ничего больше нет.



Невилл Лонгботтом, 25 августа 1997 года, вечер.

Я прислушиваюсь к тому, что происходит на кухне. Мы столько времени провели в этом доме вдвоем, а ничего не успели, как выяснилось.

Ничего не успели для себя.

Что бы изменилось, если бы мы сделали это тогда, месяц назад, когда Билли принес чашу?

Что оказалось бы больнее?

Знать, что у тебя было много-много ночей? Или один сумасшедший день?

О чем я думаю.

О том, что останусь один.

Вот как сейчас – буду сидеть где-нибудь с этой дурацкой энциклопедией, мне почему-то кажется, что я никогда не выпущу её из рук, уставившись на все ту же страницу, на одни и те же строчки.

«…зло, которое оборачивается добром, вожделение, которое превращается в почтение к целомудрию...»

Всё не так. Всё не так.

Неправильные книги. Неправильные знания.

Нас не учили этому.

«Смерть – ничто».

Я начинаю понимать, почему Гарри так злился на Альбуса Дамблдора. Я бы спросил его, Альбуса, сейчас: всегда – ничто? Не твоя, чужая?

Вот он сидел рядом с тобой за столом, молчал, ел, отпивал сок из стакана, потом…

Потом почти ничего не говорил, он только целовал, и расстегивал мне рубашку, и сажал на стол, и опускался передо мной на колени, и все время повторял одно: «Не смотри, Невилл. Не думай. Это я. Это я». И мы смеялись. Потому что ничего не умеем, и уже не успеем научиться. Потому что это щекотно, и зябко, а потом – здорово, неловко, жарко, мокро...

А сейчас он моет посуду на кухне, я слышу, как звякают тарелки.

Он напишет Гермионе – не знаю зачем; не знаю что. Он сказал, пока я одевался: «Надо написать Гермионе». Это было уже в комнате. И в комнате тоже было.

А теперь я сижу и жду.

Потому что я должен.

Кому? Всем? Почему я?

Когда мы говорили об этом, раньше, после смерти Тонкс, или в лесу, всё было по-другому: «Почему мы?»

«Мы» останется здесь. Навсегда. На развороченной кровати. На кухне. В этом кабинете, где мы пили.

Я уйду отсюда, конечно.

А что будет с ним – не знаю.

Меня мутит от всех этих глупых мыслей, от собственного бессилия.

А вдруг у меня не получится? Ну и что, что я чистокровный, это не имеет никакого значения. У меня не получится – и тогда он возьмет меня с собой. В Запретный Лес. Охотиться на единорогов.

Картинка в энциклопедии: девушка и огромный зверь, преклоняющий колени.

Я поднимаю глаза – Гарри стоит передо мной.

Он кладет очки вместе со своей палочкой на стол между нами.

Прямо на книгу.

На картинку, я думаю, он выучил её наизусть. Я тоже.

- Невилл Лонгботтом, Пророчество должно быть исполнено. Я принес тебе часть души Того-кого-нельзя-называть. Уничтожь её.

Я встаю. Если я посмотрю на него – я точно передумаю. Но я все равно поднимаю голову.

- Да, Пророчество должно быть исполнено. Я… Гарри… Я…

Так нельзя. «Давай поверим Альбусу, Гарри. Смерть – ничто»

Я не могу, но слова, они сами приходят в голову.

- Avada Kedavra.



Боль ослепляет. Я даже не вижу, что происходит с ним – я моргаю, вокруг всё зеленое, как луч, вырвавшийся из палочки, я сам становлюсь зеленым, наполненным болью, светом.

Во мне рвутся нити. Я никогда не знал, что во мне столько нитей, и каждая режет по-своему, острой лопнувшей струной.

Я думаю, что если тоже умру – это будет… справедливо. Честно. Правда, Гарри?



Гарри Поттер, 25 августа 1997 года, вечер.

Наверное, я всегда это знал.

У моей смерти – руки мамы. Холодные пальцы. Они гладят меня по лицу, по волосам, они вздрагивают. И еще – они мокрые.

Это… приятно.

- Мама? Мама.

Ты все-таки не смогла защитить меня, зато он смог убить. Я расскажу тебе все, только ты не плачь, я же с тобой теперь. Я просто пришел от любви к любви.

- Не плачь.

Я могу открыть глаза.

Туман, ну неужели я всю жизнь, нет, всю смерть буду плохо видеть?

Это не слезы. Это кровь.

Это Невилл. И вместо лица у него – размазанное красное пятно.

Он что, тоже?

Я чуть поворачиваю голову – мы сидим на полу в кабинете, точнее, он сидит, привалившись к письменному столу, и обнимает меня.

Он что, тоже?

- Это нечестно, - выдавливаю я, наконец.

- Что? - спрашивает он. - Что?!

- Ты не должен был…

- Гарри!

- Почему ты в крови?

- Гарри, - повторяет он растерянно.

Я пытаюсь отодвинуться, но он одной рукой удерживает меня, а второй шарит где-то наверху, вслепую.

На пол рядом с нами падают две палочки. Потом он достает очки и протягивает их мне.

О господи.

У него в крови и лицо, и шея, и рубашка. Кровь из носа, кровь в углах губ.

- Что с тобой?

- Я не знаю. Просто …течет.

- Почему? Подожди. Я сейчас залечу…

Она мертва. Моя палочка. Я в жизни не держал… ничего более мертвого в руках. Сломанная сухая ветка – и то живее, в ней есть память.

А в этой… Я отшвыриваю её в сторону и хватаю невилловскую. И она.

Невилл шмыгает носом и размазывает кровь по лицу.

- Мы не умерли, - говорю я.

- Нет.

- Мы…

- Мы больше не маги, Гарри. Мы… даже не сквибы. Мы…

И тут он начинает плакать, так, что до меня, наконец, доходит.

Как Дурсли. Как дядя Вернон и тетя Петуния, как их ненаглядный Дадли.

Дерево не будет петь в твоих руках, ветер и солнечный луч не встанут преградой между тобой и снитчем, кентавры не расскажут тебе про ход планет, ничего не будет больше…

Я не готов, я не хочу жить так. Я не буду, не хочу.

У меня щиплет в носу, слезы текут сами, как будто открыли кран.

Мы сидим, обнявшись, на полу и плачем.

А потом грохочет в коридоре, и вокруг cразу оказывается очень много людей – и Ремус, и Рон, и Грюм, Артур и Молли, Флетчер, Кингсли, их слишком много для маленького кабинета.

Слишком много магов для нас.

Нас растаскивают в разные стороны, кто-то уже поднимает Невилла, бормочет что-то… на латыни, кажется?

Я не помню, что значит это слово.

Я вою, уткнувшись в люпиновский пиджак.

Меня отрывают от Рема и разворачивают. Ой, нет, это Снейп. Вот уж кто будет счастлив.

- Прекратите истерику, Поттер!

- Пустите меня! Вы не понимаете!

- Вы живы. Оба! Чего вам еще?

- Гарри, действие твоего «Imperio» кончилось, как только ты…

- Люпин, оставь это! Потом. Пусть успокоятся. У кого-нибудь есть с собой что-нибудь успокаивающее? А, проклятье, я сам.

Я вижу его черные глаза, в которых – что? – сочувствие? От этого еще хуже. Он наклоняется, близко-близко, и говорит тихо и почти нежно: «Morpheus».



Эпилог.

Гарри Поттер, 25 августа 2002 года.

- Ты готов?

- Еще пара минут, подожди.

Я соскребаю с тарелки присохшее пюре. Не хотелось мыть посуду с вечера - вот теперь и не ленись. Я засовываю последнюю тарелку в посудомоечную машину.

- Всё.

- Давай, а то опоздаем на поезд.

- Без нас не начнут, - смеюсь я.

Невилл качает головой и тоже смеется.

Мы спешим на вокзал. Подходящих поездов в нашем Лендинге не так уж и много, но мы выбрали этот городок, потому что здесь есть клиника, в которую удалось поместить родителей Невилла.

Сейчас мы как раз проходим мимо - тихий двухэтажный особнячок в густой августовской зелени. Дороже и лучше мы пока не потянем, если только через несколько лет. Хотя дело раскручивается, Невилл у меня просто молодец.

- …Привет, ребята!

- …Добрый день, Гарри.

- …Что, в Лондон? Хорошо вам погулять.

- …Вы сегодня вернетесь? Я загляну вечером.

В городе, который на самом деле чуть больше поселка, все всё знают. Никуда не спрятаться, как в школе. Но мы привыкли.

Влетев на перрон, можно перевести дух.

- Черт. Я забыл подарок для Рона и Гермионы.

- Ничего ты не забыл. Я положил его в рюкзак. Я вообще не понимаю, как ты умудряешься разбираться с документацией, растяпа.

- Сам такой.

- Неправда, у меня порядок.

- Порядок-порядок, ты ж у нас почти знаменитость.

- Опять?

- У кого заказ из Букингемского дворца? У меня?

- У тебя тоже.

- Уговорил. Мы оба круты.

- До сих пор не верится.

- Слушай, если ты лучший флорист Британии, что странного в том, что ты выполнишь заказ Её Величества?

- А вдруг не получится?

- Невилл!

- Я думаю поучаствовать в конкурсе садов, - говорит он, когда мы уже сидим в поезде.

И еще заявка на фестиваль в Голландию.

- Я отправил наши данные.

- Ага.

Он добавляет, улыбаясь хитро:

- Ну, я же не виноват, что они не вянут. И вообще.

Я горжусь им. Честно, никогда бы не подумал, что у него так здорово получится. Он действительно лучший флорист Британии, у нас куча дипломов. И фирма, за которую отвечаю я. Мы увернулись от трех недружественных поглощений, мы платим бешеные налоги, мы пытаемся развернуть дело шире.

- Что ты думаешь о старом поместье Лендингов?

Я давно положил на него глаз. Большой дом, с парком. В парке разместить его оранжереи, может, не искать другую клинику для Алисы и Фрэнка, а забрать их с собой. Нанять дорогих квалифицированных сиделок и забрать.

- Мы не потянем.

- Кредит?

Невилл пожимает плечами.

- Я не против, но потом сколько выплачивать?

- Зато перспективы. Я боюсь, его перехватят. Таких мест осталось немного.

Он зевает, я тоже – следом.

- И там будут раздельные спальни.

- Ого, как ты замахнулся.

- Я хочу высыпаться.

- Кто тебе мешает?

- Не знаю. Чокнутый флорист, наверное.

- Господин менеджер, если вы не будете полночи торчать в Интернете, а потом вспоминать, что утром на работу, флорист будет только "за".

- Ну конечно, ты к компьютеру не подходишь.

- Я работаю.

- Я тоже.

- Гарри, - он хихикает, наклоняется к моему уху и шепчет: - кому ты врешь? Просто твоя сетевая игра в разных часовых поясах, плюс время на прокачку…

- О, мы выучили слово «прокачка»!

- Должен же я знать, на что ты готов променять сон, еду и флориста в придачу.

- Ни на что, - отвечаю я. – Я же прихожу.

- Геймер.

- Звучит как приговор.

- Как диагноз. Поспим? До Лондона больше часа.

- Поезд – единственное место, где можно поспать прилично.

- Угу.

Он вытягивает ноги и пристраивает голову у меня на плече.

- Раздельные спальни, говоришь?

- Уж и помечтать нельзя.

- А, - тянет он совсем сонно, - ну, мечтай-мечтай…

Я еще борюсь со сном – почти до следующей остановки, устраиваюсь поудобнее и засыпаю тоже.



Гайд-Парк в 10 утра в воскресенье не так уж пуст, как можно предположить. У нас есть несколько лужаек на выбор, главное - найти ту, на которой поменьше народа. Рон, Гермиона, Ремус, близнецы подойдут попозже, часа в три. Так заведено.

Мы выпиваем по банке пива, закусывая сэндвичами. Можно еще подремать, и Невилл опять приваливается ко мне.

Я не сплю. Я думаю о том, что почти перестал волноваться в ожидании полудня 25 августа, не то, что в первые годы. Я помню, как нам было не по себе тогда, теперь мы относимся к этому гораздо спокойнее.

Неужели и это пройдет? Я смотрю на солнце, на выцветшее августовское небо или на Невилла, который спит у меня на коленях.

Или на прохожих, пытаясь угадать… Бесполезно.

Я не чувствую ничего.

Без пяти двенадцать я бужу его, целуя около уха.

- Громко, - он поворачивается, - что, уже?

- Уже.

Невилл садится, жмурится, а потом берет меня за руку.

- Ну?

- Я говорю – справа.

- Значит, моя – левая, - он смотрит на аллею, - ты выиграешь в этом году.

Это мы придумали в девяносто девятом, изнывая от нетерпения. Сейчас это – просто традиция. Как и то, что я засовываю грязную посуду в посудомойку. Хотя он по-прежнему готовит, игнорируя полуфабрикаты.

- Пора.

Мы закрываем глаза. На мгновение. А потом… ничего не меняется.

Парк и парк. Люди гуляют по одиночке, парами, компаниями, играют в мяч, кто-то бросает собаке фрисби.

Ничего с этим не поделать. Сердце бьется с перебоями, а глаза слезятся, от солнца, конечно.

Я выиграл.

Почтенный отец семейства, выходящий из-под тенистых лип оказывается мальчишкой в темно-синей мантии с клубкопухом на руках.

Пара борзых, следующих за девушкой в джинсовке, - это грифоны.

Несколько любителей лазилей обсуждают своих питомцев, пока те принюхиваются друг к другу, осторожно ступая по подстриженной траве. Они брезгливо отстраняются от гоблина с нюхлером на поводке, впрочем, нюхлер явно взял след и не обращает внимания на лазилей.

- Ох ты… Кто же их завез? Смотри!

Под деревом стоит девчушка - лет девяти, палочки у неё еще нет, значит, – она чуть не плачет, уговаривая спуститься… Я сейчас вспомню, он снился мне тогда… Клабберт.

- Ну, Бенджи, слезай. Не будешь же ты сидеть там до вечера.

Клабберт сердится – на его лбу, под рожками, вспыхивает тревожная красная искорка.

- Люсиль, если он не понимает, - подошедший отец девочки поднимает палочку, - Accio Бенджи!

Клабберт плюхается на траву и обиженно пищит.

- Он хороший, пап.

- Ну-ну. Пойдем.



Вот так. Два часа в году нам дано видеть магический мир. Здесь, в Гайд-Парке. Всех, не только друзей. Наблюдать. Провожать взглядом. Дверь туда, где нас нет больше, приоткрывается.

Два часа в году – в память о том дне, когда мы…

Нам не место среди них. Они отвергли нас, или мы ушли сами – теперь не разобрать. И, честно говоря, целый год я думаю о том, что они не нужны нам, такие не-встречи. Но Невилл, который тоже никогда не заговаривает об этом и никогда не просит ничего для себя, для себя, Невилл, который изо всех сил изображает олимпийское спокойствие и равнодушие - что, он не заслужил этого?

Я помню его слова о магии Хогвартса, которая поет в воздухе или ложится на твои ладони каплями дождя, яркая, как солнечный свет, прохладная, как свет лунный. Я не верю в сказки больше. Глаза слезятся от августовского солнца, и не более того. Мы молчим, а вокруг так тихо, что, кажется, слышно движение звезд. Днем звезды могут видеть только кентавры. Не помню, откуда я это знаю. Не помню.



Но Невилл...

Он смотрит на клабберта, которого проносят мимо нас, только что не открыв рот.

Мы есть. И мы рядом. А мир – к его ногам… был ли ему нужен такой мир? Даже с таким зверинцем?

- Ты о чем-нибудь жалеешь, Невилл? – спрашиваю я шепотом.

И он понимает. Как всегда. С полуслова.

- Если только о единорогах, - отвечает он серьезно. – Ничего, когда-нибудь у Уизли родится дочка, и мы попросим её привести сюда хоть одного.

И улыбается.



The end



Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni