Ridiculous (Нелепый)

АВТОР: Fly
БЕТА: njally, Elga, olga chernyshenko

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Северус,
РЕЙТИНГ: R
КАТЕГОРИЯ: slash
ЖАНР: drama, angst

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: "- Чего это Каркаров так засуетился? - пробормотал Рон. - И с каких это пор они со Снейпом на "ты"? - задумчиво добавил Гарри". (Дж. К. Роулинг "Гарри Поттер и кубок огня")

ПРИМЕЧАНИЕ: фик написан на Олимпиаду на снарри-форуме по заданию: "Окольный путь" - Снейп/еще кто-то (кроме: СС/ГП, СС/РЛ, СС/ДМ, СС/ЛМ, СС/ГГ, СС/НТ, СС/ЛЭ).

Автору помогали: mavis_claire, Мильва, Nyctalus, Arven, Галина, destri, Лектер-мл., Луче Чучхе.


ОТКАЗ: Гарри Поттер и все-все-все принадлежат Роулинг, воспоминания - Снейпу, окольные пути - тем, кто их выбрал. Мы только играем.




Сказали мне, что эта дорога
меня приведет к океану смерти,
и я с полпути повернул обратно.
С тех пор всё тянутся передо мной
кривые глухие окольные тропы...

А. и Б. Стругацкие, «За миллиард лет до конца света»



~~~1978-1979~~~

Первое слово, пришедшее мне на ум при виде Игоря Каркарова – «нелепый». Нелепый вычурный покрой мантии, каких не носят английские маги, нелепая эспаньолка, призванная скрыть безвольный подбородок, но лишь привлекающая к нему внимание, нелепо мягкие для взрослого мужчины интонации...

И вот этот провинциальный чудак, говорящий на языке Мерлина и Шекспира с чудовищным акцентом, словно камни в зубах дробит, – ведущий идеолог «Пожирателей смерти»?

Но изумление длилось недолго – до первой услышанной мною лекции.

Это он так называл свои выступления – лекциями. Впрочем, узнал я об этом гораздо позже. А в тот вечер слушал, только что рот не открыв, о неизбежной катастрофе, в которую ввергнет наш мир маггловский технический прогресс, о потере Министерством Магии контроля над маггловскими правительствами и их безумной гонкой вооружений, о необходимости противостоять ядерной чуме. О прозорливости немногих избранных, призванных уберечь хрупкий, как хрустальный шар, и такой же всеобъемлющий, магический мир от надвигающегося краха.

О том, что нет и не может быть запрещенных средств в священной борьбе за право наших детей жить согласно столетиями созидавшимся законам магического сообщества, а не превращаться в жалких отщепенцев, вышвырнутых на обочину истории не помнящими родства грязнокровками, жаждущими интеграции с породившим их маггловским муравейником.

Многие Игоревы «лекции» я помню до сих пор. Даже помогал ему их составлять потом, посмеиваясь порой над цветистыми выражениями, на пергаменте казавшимися чрезмерно-пафосными и экзальтированными, но обретавшими поистине магическую силу убеждения, будучи произнесенными вслух - им.

Хотя никакой магии он не использовал, даже для усиления голоса. Просто повышал его так, что было слышно в любом зале, от чего сквозь обычные елейные интонации сразу проступал жесткий костяк русского акцента. Чуждое английскому уху грубоватое произношение барабанной дробью раскатывало «р», превращая речь в вербальный боевой марш.

Позже я много слышал о выдающейся харизме Лорда, обеспечившей ему, несмотря на использование крайне радикальных методов воздействия на общественное сознание, поддержку стольких волшебников. И не маргиналов, которым нечего терять, кроме своей палочки, а представителей старинных, уважаемых и весьма обеспеченных семейств, готовых жертвовать немалые средства, а порой – и самое жизнь, на то, чтобы привести его к власти.

Да, харизма у него была. И звали ее Игорь Каркаров.

Вдохновенный оратор Игорь Каркаров, который говорил, что наш Лорд - творец великих, новых слов и дерзновенных идей, провидец и духовный вождь будущего, обновленного магического сообщества… Говорил так, что ему – верили.

И шли на боевые и карательные операции с горящими глазами и стойкой верой в наше дело, которое всегда правое.

Пусть даже тот, кто внушил им это, выблевывал кровавую желчь после каждого «акта устрашения».

* * *

У него были желтые от никотина зубы. И пижонская трубка, которую он непременно раскуривал после обеда или за чаем, вызывая перешептывания наших дам и легкую оторопь мужчин. В Британии увидеть с трубкой можно было разве что какую-нибудь деревенскую ведьму или дряхлого хогсмидского бакалейщика, из тех, что сами казались древнее Хогвартса.

Игорь, со свойственной ему рассеянностью, не замечал впечатления, производимого его шокирующей привычкой. А может быть – делал вид. Скорее все же второе; чем ближе я его узнавал, тем больше убеждался в том, что он действительно не боится быть смешным.

Поначалу я не мог понять, как это сочетается с блестящими ораторскими способностями и умением «держать» любой зал, а потом пришел к выводу, что образ нелепого чудака обеспечивал Каркарова постоянным вниманием публики. А уж обратить это внимание на нужный ему предмет он умел превосходно.

И вообще - мне нравилось, что он курил. От него всегда хорошо пахло - не терзающим обоняние дорогим одеколоном, как от большинства наших аристократов, не потом и свернувшейся кровью, как от бригады Долохова после очередной акции, не едкими экстрактами и ингредиентами зелий, как от меня самого, и не мятным шоколадом, как от сладкоежки Нарциссы, а хорошим трубочным табаком. Такой… густой бархатный аромат, тянувшийся за ним, как шлейф. И мне нравилось смотреть, как он священнодействовал, зачерпывая чашечкой трубки пахучую смесь, приминая ее большим пальцем, а потом прикуривал от палочки, выпуская пушистые кольца отдающего ладаном дымка.

Даже спустя много лет книги, которые он читал в библиотеке Блэков, хранили этот запах. Люпин смешно обижался, а Блэк впадал в ярость, когда я после очередного собрания Ордена останавливался у книжных шкафов, чтобы вновь перелистать «Историю оборотничества» Вуда и вдохнуть поднимающийся вместе с пылью пряный аромат латакии*. Впрочем, на четвертый раз книги я не нашел. Скотина.

* * *

Когда в некоем человеческом сообществе оказывается всего двое мужчин нестандартной сексуальной ориентации, роман между ними предрешен.

Стоит им найти общую тему для разговора, как окружающие начинают понимающе переглядываться и выразительно поводить бровями в сторону несчастных. Быть в центре подобного внимания не слишком приятно даже взрослому и привыкшему к публичности человеку, а уж вчерашнему школьнику, да еще и изрядно затюканному однокашниками…

В общем, на первые ухаживания Игоря – такие же архаичные и нелепые с точки зрения подростка из рабочего квартала Галифакса, как и сам русский маг - я отвечал со свойственной подросткам благовоспитанностью. Проще говоря – огрызался и хамил почем зря.

Но обидеть Игоря, когда он не хотел обижаться, было сложно до чрезвычайности – сарказма он не понимал, а прямые оскорбления каким-то удивительным образом просто не слышал. При том, что слух у него был отменный – на общих собраниях он умудрялся комментировать разговоры, ведущиеся на другом конце обеденного зала в Малфой-мэннерс, который, конечно, уступал размерами Хогвартскому Большому, но не так, чтобы на порядок величины. А комментарии Каркарова, надо сказать, отличались изрядным ехидством – что заставляло сомневаться в его непонимании какой бы то ни было язвительности так же, как и в выборочной глухоте.

Нет, с ним, конечно, можно было просто не разговаривать. Игнорировать. Если бы не одно «но». С Игорем было интересно. По-настоящему. То есть не он сам был мне любопытен – в качестве очередного экспоната в моей «человеческой коллекции», как я это именовал в силу молодости, глупости и амбициозности, и как были любопытны фанатики-Лестранжи или идеальный приспособленец Малфой, нет, было именно интересно. И именно – с ним.

Интереснее было только с Лордом, но поболтать с ним об истории или литературе было несколько сложнее, чем с Игорем Каркаровым.

Поэтому я общался с Игорем. Его познания в истории магии, происхождении и культурном развитии различных магических сообществ были глубже, чем у кого-либо из моих знакомых, включая Хогвартских профессоров. Его вкусы в литературе и музыке до странности совпадали с моими – с поправкой на чудовищные пробелы в моем образовании, которые он охотно заполнял, не выказывая при этом никакого презрения к моему вопиющему невежеству. Более того, в разговорах со мной ему, казалось, бывало неловко не за мою провинциальную отсталость, а за свою академическую образованность.

Он был очень странным человеком.

* * *

Через пару недель после начала нашего романа мы были поставлены в известность, что о нем – знают. Малфой, весь - сияние платиновых волос и бьющий в глаза аристократизм, брезгливо поинтересовался у Каркарова, как тому не стыдно ронять себя отношениями с грязнокровкой.

Игорь, который легко прослеживал свою родословную до волхвов языческой Руси и шаманов Хазарского каганата, мягко улыбнулся в ответ:

- Ну что ты, Люциус. Разве можно обращать внимание на такие мелочи? - и пояснил, ехидно прищурившись. - Ты же понимаешь, что с точки зрения моего происхождения разница между тобой и Северусом настолько незначительна, что даже говорить о ней неудобно.

Люциус позеленел, взмахнул гривой и удалился. А Игорь мелко и совсем не аристократично захихикал, ухватил меня под руку и потащил в библиотеку показывать какие-то редкие манускрипты.

* * *

Порою я испытывал страшную неловкость, бывая с ним на людях. Он мог, увлекшись интересным разговором, перепачкаться за столом, как ребенок. И искренне не замечать этого – как и ехидного перешептывания сестричек Блэк у себя за спиной. Вот уж кто любил перемывать всем косточки!

Я даже не запомнил, о чем говорил в тот вечер Руквуд, которого слушали все – кроме наших прекрасных дам. Ну конечно, политика – это не для их нежных ушек, куда интереснее поупражняться в остроумии на безответной мишени. Стервы.

Когда их взгляды начали перебегать с Игоря на меня и обратно, сопровождаясь уже совершенно откровенным хихиканьем, я не выдержал. Больше всего мне хотелось сбежать – и пусть этот хренов мечтатель изображает клоуна в одиночку. Ненавижу быть смешным.

Но я все-таки дождался, пока Август закончит, переждал град вопросов, которым его засыпал мой, будь он неладен, любовник, и только после этого выволок наконец его под руку в сад.

- Ты что, Sevushka? Что-то случилось?

- Ты. Похож. На стукнутого Риддикулосом боггарта! – выплюнул.

Зло. Желая обидеть. Достать наконец, пробиться через его вечное прекраснодушие.

Игорь поморгал удивленно, потом в голубых глазах заблестело лукавство, и он очень ласково ответил:

- В таком случае мы и в самом деле неплохая пара, друг мой. Боггарт до изгнания и – сразу после, согласись, это символично. Отражает внутреннюю гармонию наших отношений, глубинное единство, скрытое за внешним противоречием…

- Игорь, - простонал я.

- Да, Sevushka?

- Заткнись…

- Ну почему же? Разве это не удивительно? Такое зеркальное отражение внутренней сути… Или ты обиделся? Но на что же? Мне казалось, классическая красота никогда не была предметом твоей гордости… Да и мечтаний. Или я ошибся? Тебе не нравится быть… пугающим?

- Скажи уж прямо – страшным.

Игорь наклонил голову, внимательно меня разглядывая. В лунном свете. Подчеркивающем размер моего носа лучше любого карикатуриста.

- А мне нравится. Знаешь, я всегда любил Пикассо…

Затыкать мужчине рот поцелуем – последнее дело. Но что мне оставалось?

Под возмущенное фырканье направлявшегося к дому Эйвери мы аппарировали к Игорю в спальню.

* * *

При всей своей недотепистости в обыденной жизни, Игорь был на удивление хорошим любовником. Умелым, ласковым и совершенно не эгоистичным. Он так искренне радовался моему наслаждению, так старался его доставить, что я невольно начинал… ревновать. Он только со мной такой или? А в том, что «или» - были, сомневаться не приходилось. Никакое чутье не дает такого точного понимания желаний партнера – только опыт. И опыт изрядный.

Но в этом Игорь всегда был джентльменом: никогда не говорил - ни со мной, ни, насколько я знаю, с кем-либо другим – о своих прежних «амурных делах», как он выражался. Он вообще использовал бесконечное количество эвфемизмов, чтобы только не называть вещи своими именами. Меня это когда забавляло, когда – раздражало, в зависимости от настроения.

Впрочем, действовал я в обоих случаях одинаково – переходил на язык настолько буквальный, что это граничило со скабрезностью.

По-моему, его это возбуждало.

* * *

Джентльмен… Он умел поставить хамов на место, не опускаясь на их уровень. И не выходя из себя.

Даже когда Нотт во время одного застолья завел разговор на «пикантную» тему, и Уолден ржал, как гиппогриф:

- Какая, на фиг, фобия? Я их нежно люблю – педиков. Правда, не так как им того хочется, - от упершегося мне в скулу наглого взгляда у меня все волосы на теле стояли дыбом, но огрызаться за столом у Лорда было плохой идеей, и я молчал, отчаянно делая вид, что все это ко мне не относится.

- Ведь чем их больше – тем больше баб достается нам! – закончил свою глубокую мысль Макнейр, вновь разразившись утробным хохотом.

По счастью, к нему мало кто присоединился – все-таки чувство юмора большинства представителей «ближнего круга» было несколько тоньше туалетного. Но зато это дало повод высказаться другому нашему остряку.

- Что ты, Уолли, - томно протянул Малфой со своего места на другом конце стола, по левую руку Лорда, - ты путаешь причину и следствие. Разве могут они конкурировать за женское внимание с нами? Вот им и остается наслаждаться обществом друг друга.

На этот раз рассмеялись многие. А посмотрели на нас в ожидании ответной реакции почти все. Хоть Малфой и не называл имен, утаить что-либо в столь замкнутом обществе, как наше, было невозможно. О нас с Игорем знали практически все. И теперь разглядывали, как зверей в зоопарке. Даже Лорд.

Я не выдержал - уткнулся взглядом в тарелку, мучительно мечтая о том, чтобы это быстрее закончилось – как угодно. Хоть Круцио Лорда. Все лучше, чем быть вот так выставленным на потеху.

Тем сильнее поразила меня реакция Игоря:

- Конечно, Люциус, - с обычными своими ласковыми интонациями отозвался он, - конкурировать с вами мы никак не можем. У Северуса всего лишь маленький домик в маггловском районе, а у меня и вовсе нет недвижимости в Британии…

Лорд смеялся редко. И сейчас только изогнул тонкие губы в улыбке, но для тех, кто его знал, этого было более чем достаточно.

Первой среагировала настроенная на него как камертон Белла. Впрочем, мужа сестры она не любила вполне искренне.

- В самом деле, - с явным удовольствием протянула она, обращаясь к Нарциссе, но так, что ее слышали все присутствующие, - у некоторых мужчин основным достоинством является толщина их кошелька.

Это было понятно даже Макнейру.

А судя по лихорадочным пятнам, проступившим на скулах Люциуса, роль всеобщего посмешища ему понравилась ничуть не больше, чем мне.

* * *

Однажды я видел Каркарова пьяным. По-настоящему. В стельку, в хлам.

После казни Регула.

Мы тоже выпили тогда – чуть не единственный раз я пил на пару с Малфоем, у которого непрерывно дергалось в нервном тике веко. Левое. Почему-то я это запомнил. После третьей рюмки перестало; и я решил, что мне тоже хватит.

И пошел искать Игоря.

Он сидел на полу нашей спальни с полупустой бутылкой дешевого огневиски в руке. О пустую я споткнулся.

- Зачем так, Северус, - почему-то шепотом повторял он, когда я раздевал его и укладывал в постель, - зачем – так?

Так… Макнейр с Долоховым постарались. Превзошли себя.

- Я все понимаю – предателям не место среди нас, не место – среди живых, но так… Так-то зачем?! Ведь ребенок же…

Он еще бормотал что-то по-русски, беспокойно ворочаясь в постели, я подбирал бутылки и думал, что надо бы, наверное, влить в него гидроксид алюминия, пока язва снова не открылась. И еще – что я вовремя остановился с выпивкой. А то хороши б мы сейчас были – оба.

А потом Игорь вдруг затих, и когда я обернулся проверить, все ли с ним в порядке, посмотрел на меня почти совершенно трезвыми глазами. Трезвыми и тошнотно тоскливыми.

- Неужели нельзя было – иначе? Обязательно – так?

Можно подумать, это я распоряжался Долоховскими костоломами.

Это всегда поражало меня в Игоре – сочетание истовой веры в террор как средство политической борьбы и – физической неспособности к насилию. Его тошнило при виде работы наших карателей. Он совершенно не переносил вида крови – до обморочной бледности и испарины на лбу.

В ближнем кругу Лорда знали эту его особенность и практически никогда не брали Каркарова на серьезные операции – только пошуметь и погонять магглов. Morsmorde у него получалось очень эффектным. Эйвери шутил, что за счет акцента.

Но на показательную казнь согнали всех.

А теперь Игорь сидел в нашей постели, бледный, потный, жалкий, с прилипшими ко лбу спутанными волосами, и глядел побитой собакой. Тряпка. Трус.

- А как ты хотел? Чашу с ядом поднести? Или чтоб он одной Авадой отделался? Чтобы следующий, кто решит поискать иной правды, знал, что единственной платой за измену будет его жизнь? Жизнь, которой мы и так рискуем на службе у Лорда? – я отхлебнул из отобранной у Игоря бутылки, закашлялся.

Как мог он пить такую дрянь?

- Нет, дорогой. За предательство платят рассевшимся чревом и выпущенными кишками. Всегда.

- Какой ты жестокий, Sevushka...

- Ой, да спи ты уже, наконец! Жалостливый ты наш…

Наутро он, как мне показалось, забыл этот разговор. Я тоже не вспоминал о нем… Долго. Больше пятнадцати лет.



~~~1980-1981~~~

Ненавижу разведку. Не-на-вижу. Всегда ненавидел. Интуитивно. Еще даже до того, как понял, что за каждый успешный ход в шпионских играх каждая из сторон платит жизнями своих.

Но самое отвратительное, что через какое-то время начинаешь получать извращенное удовольствие от этих многоходовых комбинаций и собственной незаменимости в них. Иллюзия собственного почти что божественного могущества пьянит, до поры известные только тебе тайны дарят особую власть – решить, кому это знание подарить, кого осчастливить своей верностью…

В которой уверены обе стороны, и даже сам ты не можешь сказать, кто из них ошибается.

Прав был Каркаров. Когда я сообщил ему, что Лорд выбрал меня для внедрения в организацию Дамблдора, Игорь посмотрел, смешно морща губы, и тяжело вздохнул:

- Это же аморально, Sevushka. Нельзя так…

«Молчал бы уж, теоретик», - хотел я ответить, но промолчал.

Время идеологических противостояний и акций устрашения было позади, начиналась настоящая война. Война, в которой нет места прекраснодушным теоретикам. В которой нужны нерассуждающие бойцы вроде Макнейра и хитрые лисы, умеющие заметать следы и выкручиваться из любых ситуаций, такие, как Малфой.

Я хорошо понимал это и со снисходительным превосходством выслушивал очередные идеалистические рассуждения Игоря, но почему-то совершенно не был готов к тому, что это понимание разделяют и другие. И делают вполне логичные выводы.

Выводы, обернувшиеся арестом и заключением в Азкабан единственного близкого мне человека.

Его взяли на операции, которую я еще на стадии подготовки сдал Дамблдору. С благословения Лорда, конечно. Операции, на которой Игоря не могло и не должно было быть – его никогда не брали в серьезные рейды. И мне не надо было спрашивать планировавших ее Лестранжей, отчего это неписанное правило вдруг было нарушено. Я и так знал, что услышу – про провал боевой группы перед этим, про нехватку людей…

Возможно, я заразился Каркаровским идеализмом, но почему-то был совершенно уверен, что Дамблдор так со мной не поступил бы. Нет, он бы отправил близкого мне человека на смерть, если бы это было нужно для Дела. В этом у меня не было ни малейших сомнений. Но он бы оговорил это со мной. И заставил бы меня понять и принять необходимость таких мер, и я бы чувствовал себя иудой…

Но я бы знал.

Говорят, я сменил сторону из-за Лили Эванс? Ну-ну.

* * *

В те месяцы я часто вспоминал наши последние проведенные вместе ночи. Три подряд – редкая роскошь для военного времени.

Они отличались какой-то отчаянной, почти истерической нежностью, мы в самом деле любили друг друга – как в последний раз. Словно перед казнью или расставанием навсегда. Как будто знали… Впрочем, подспудно, наверное, и впрямь догадывались. Я - так уж точно. И капризное искусство Трелони тут ни при чем. Просто время уходило сквозь пальцы, ощутимо утекало – как песок из разбитых часов. Партия неумолимо приближалась к эндшпилю, и на размен шли все более крупные фигуры…

И почему-то самое яркое воспоминание тех дней – Игорь, вытянувшийся на постели у меня в ногах, медленно и лениво делающий мне минет. Для меня это уже второй раз за ночь, и я балансирую на зыбкой грани предоргазменного наслаждения, длящегося какие-то невозможно долгие минуты.

Или это Игорь удерживал меня на этой грани? То заглатывая почти до основания, так что я чувствовал, как сокращается его горло вокруг головки, то отстраняясь, неспешно и обстоятельно обрисовывая языком вены, пока член почти полностью не выскользнет из его мокрых и темных от прилива крови губ… И снова – вниз, медленно, одуряюще медленно, заставляя стонать в голос и мотать головой по подушке.

Смешно: мне безумно хотелось – быстрее, хотелось – вскинуть бедра, задавая свой собственный ритм, резкий, частый, вколачиваться в этот восхитительный рот… И было лень. Или - не лень, а просто вот так, отдаваясь на милость его рук и губ, было слаще…

А может, я просто пытался оттянуть неизбежное – ночь, сон и незаметно подкрадывающееся утро.

Потом он лежал рядом, подперев рукой щеку с пробивающейся черной щетиной – Мерлин, она отрастала у него с такой скоростью, что я вечно просыпался с саднящей от едва заметных царапинок физиономией, - и улыбался. Чуть насмешливо, но почему-то совершенно не обидно.

- У тебя всегда такой удивленный вид, когда ты кончаешь. Как будто это у тебя в первый раз.

- Ой, да иди ты… Скажи лучше, что ты думаешь об этой затее Лестранжей по ликвидации Ордена Феникса?

- Ай-яй-яй, о работе – в постели? Да разве ж такое можно делать?!

Он смеялся и снова целовал мои ключицы, а мне отчаянно хотелось растянуть эту ночь, чтобы утро вечно было - потом. Не сейчас.

Ох, Игорь…

До его ареста и заключения в Азкабан оставалась неделя. До падения Лорда и конца войны – почти год.

* * *

Меня оправдали. Я так и не понял, почему. Точнее – зачем.

Зачем Дамблдору понадобилось меня выгораживать и спасать от тюрьмы?

Единственное объяснение, приходящее мне в голову - что после ухода Слагхорна директору сложно было найти приличного зельевара на его место. Да и разбираться с факультетом, на котором у каждого третьего кто-то из родственников был под следствием…

Если я что-то ненавижу больше, чем разведку, так это преподавание.

Хотя повторяющаяся изо дня в день школьная рутина… Помогает. Не оставляя времени на праздные раздумья и самокопание. И на воспоминания.

* * *

Игоря я больше не видел - на суд Альбус меня не пустил. Хотя после показал мне его – в думосборе. Я так понимаю, чтобы окончательно убедить меня в аморальности проигравшей стороны. Они иногда оперировали до смешного схожими терминами и понятиями – Каркаров и Дамблдор. Идеологи. Властители дум, мать их.

- Мне очень жаль, мальчик мой, - сказал Альбус, открывая нишу с думосбором.

Можно подумать, я не знал, что в нем увижу.

Хотя – нет, не знал. Я понимал, что Игорь сдаст всех – он был слишком слаб, чтобы выдержать допросы, не говоря уже о дементорах. И слишком трус, чтобы не продать все и вся за избавление от этого кошмара. А вот чего я не мог себе представить, пока не увидел своими глазами, это как они сумели его сломать за этот год.

Он был жалок. Не нелеп, как обычно, а именно жалок. Убог. Почти отвратителен.

Я поднял голову от думосбора, вежливо поблагодарил Альбуса, по извечной своей привычке порывавшегося «поговорить об этом» и объяснить, что я там, по его мнению, увидел и что должен по этому поводу чувствовать, и сбежал к себе в подземелья.

В голове крутилось заученное в детстве: «Не судите, да не судимы будете…»



~~~1994-1995~~~

Тринадцать лет – достаточно большой срок, даже для мага. Особенно для мага, предавшего все, во что верил, и всех, кто верил ему. Я ожидал, что он постареет. И все-таки увидеть брюнета-Игоря белым, как полярная сова, как Дамблдор…

Который приветствует приехавших дурмштанговцев, а я прячусь в тени и стараюсь избавиться от неожиданных неприятных ассоциаций. Это сложно. Когда они стоят рядом – оба высокие, сухощавые, синеглазые… седые.

Сколько же Игорю лет? Он никогда не говорил…

А я стеснялся спрашивать.

Он изменился не только внешне. В нем появились властность, апломб, которых не было прежде – но какие-то вымученные, с напряжением в спине и нервной оглядкой по сторонам. Раньше Малфой со своим вечно задранным подбородком и раздувающимися ноздрями казался карикатурно смешным по сравнению с абсолютно естественным в своей рассеянной нелепости Игорем.

Теперь… Я радуюсь, что Люциус – холодный, заматеревший в своем некогда напускном снобизме Люциус - не появляется в школе. Не хочу сравнивать.

Мне до сих пор не все равно? Спустя столько лет? Половину моей сознательной жизни…

Да. Не все равно. Настолько, что скулы сводит – я понимаю это совершенно отчетливо во время вечернего пира, когда вижу, как Игорь опекает этого мальчишку, болгарского ловца.

Глупо, нелепо, просто стыдно, наконец – ревновать его вот так; я же знаю, что ничего там нет, быть не может, Каркаров никогда, как бы его не перекорежило, не опустится до отношений с учеником… А на языке все равно – горечь.

- Каким ты стал желчным, Северус, - скажет он мне потом.

И будет прав. Желчь стоит у меня в горле, разъедая пищевод и вызывая неудержимое желание сплюнуть, когда я вижу, как он с мягкой улыбкой склоняется к худому чернявому парню с орлиным носом.

«Вкусы у него не меняются», - думаю я... ну да, с обидой.

И делаю вид, что мы незнакомы.

Ну что я за идиот?

* * *

У меня бессонница. Третью ночь.

Не то чтобы это было для меня внове, да и причин более чем достаточно – одного Хмури, шляющегося по школе, хватит на дюжину ночных кошмаров - но это все кажется убедительным только при свете дня.

Ночью, когда я ворочаюсь с боку на бок в своей постели, я точно знаю, почему не сплю. И чего жду. Точнее - кого.

Нет, в самом деле, не мне же к нему на корабль идти?!

Тем не менее, я уже почти готов именно это и сделать – отправиться на проклятый дурмштанговский парусник пугать мальчишек и выяснять отношения с их директором - когда Игорь стучится вечером в двери моих комнат.

С бутылкой водки за пазухой и смущенной улыбкой на губах. Редкой нелепости зрелище.

Мерлин, как же я, оказывается, соскучился…

И как же мы надрались.

Нет, не с одной бутылки, конечно. Я всегда держу хороший виски в кабинете. В периоды обострения самокритичности, которые со мной случаются с регулярностью лимоннодолечных приступов Дамблдора, мне даже кажется, что бутылки в моем шкафу пустеют слишком быстро для того, чтобы владелец мог с негодованием отвергать обвинения в алкоголизме.

Но одного вечера, проведенного за рюмкой в компании Игоря Каркарова, оказалось достаточно, чтобы убедиться в необоснованности подобной самокритики. Для алкоголика я слишком медленно напиваюсь.

А вот Игоря развозит быстро. Пугающе быстро. Раньше так не было. Что это – возраст? Или…

Не хочу. Категорически не желаю представлять себе его тихо спивающимся в своем роскошном директорском кабинете самой известной темномагической школы Европы. Или не тихо? И у них там в порядке вещей шумные коллективные попойки, как рассказывал когда-то Долохов?

Нет. Даже думать об этом не хочу. И не буду. Лучше уж пить водку.

В результате Игорь засыпает в кресле у камина, а я отрубаюсь, сидя за столом и уронив голову на свитки с непроверенными эссе.

На утро мне приходится устраивать внеплановую контрольную пятому курсу. Северус Снейп не подготовился к уроку. Позорище.

Прячу глаза от Дамблдора и желчно завидую Каркарову, который спокойно отсыпается на своем плавсредстве. И даже под Круцио не признаюсь, что причиной моего отвратительного настроения является не благополучно снятое зельем похмелье, а то, что мой бывший любовник ко мне даже не притронулся.

Я и в самом деле идиот.

* * *

Он боится. Он так боится, что смотреть больно.

Весь сжимается при виде Хмури, словно удара ждет. Заводит озабоченные разговоры где ни попадя – на святочном балу, это ж надо было додуматься! И все иносказаниями, ничего не называя своими именами, как обычно. Только раньше мне в этом мнилось безобидное чудачество, своеобразный способ борьбы с грубостью и жестокостью окружающего мира, а теперь я четко вижу слабость и страх. Обыкновенная пошлая боязнь за свою жизнь.

Трусливый мечтатель, чьи убеждения осыпались пожухлой листвой при первом серьезном столкновении с реальностью, вот кто он такой. Мне стыдно, что я – с ним… Пусть не сейчас. Раньше.

Врать себе - последнее дело. Можно подумать, это «не сейчас» я выбрал.

Да, мне за него стыдно. Он слаб и жалок. Мне тошно видеть его таким. Но вдвойне тошно от того, что я… ну, да – все равно хочу его. И стыжусь этого, что самое мерзкое.

Я злюсь. И больше всего от того, что не могу помочь. Ничем.

Только и остается сказать, глядя в полные животного страха глаза:

- Беги. Беги, Игорь, я что-нибудь придумаю в оправдание.

* * *

Я всегда знал, что страх – материален. Все наши боязни овеществляются рано или поздно. Но я никогда не думал, что это может происходить – так. Что страх может вплавляться в живую плоть, меняя ее почти до неузнаваемости.

Он бросил курить. Зубы остались желтыми, а запах, неповторимый, принадлежащий только ему аромат смеси латакии с берли* – ушел. Исчезли пятна никотина с пальцев, руки стали белыми, холеными… чужими. И седина – избитый до банальности признак пережитого ужаса.

И все равно. Все-рав-но…

Он смотрит на меня, склонив голову к плечу, касается костяшками пальцев моего запястья, и – все.

- Ты стал таким взрослым, Sevushka...

Мерлин! Мне тридцать пять лет!

И я снова чувствую себя мальчишкой.

* * *

Заниматься сексом со старым любовником – это как перечитывать заученный в школе манускрипт. Вроде и не открывал его годами, и забыл уже десять раз, что в нем написано, но вот заглянул случайно – и вспомнил, где замята страница, где пометки на полях, над каким параграфом корпел особенно прилежно…

Он запрокидывает голову, эспаньолка смешно и трогательно задирается вверх, а я скольжу от ямочки между его ключиц – вниз, по бледной, как змеиное брюхо, коже между полами расстегнутой мантии, вниз, сражаясь с непривычной застежкой – Мерлин, ну кто в наше время носит брюки с гульфиком на пуговицах? – туда, где я знаю каждую выступающую венку, и вкус, и запах – там он не изменился…

Игорь.

А потом он лежит, закинув руки за голову, и его седые волосы кажутся странно-инородными на моей подушке. Как будто я делю постель со стариком. Хотя я и сам чувствовал себя стариком весь этот год, и еще несколько часов назад... А сейчас мне хорошо. Так непристойно, бессовестно хорошо, что даже трудно понять, как оно может так быть – когда вокруг все настолько плохо.

- А это как раз естественно, - отзывается Игорь, и я понимаю, что сказал это вслух, - ощущение приближающегося краха неизбежно обостряет все чувства и инстинкты, в том числе – основной. Многократно обыграно в литературе – тема «пира во время чумы»…

- Игорь.

- Да?

- Заткнись.

Его кудахчущий смех теряется под низкими сводами моих комнат.

* * *

Проходит несколько месяцев, и мне уже кажется, что вовсе он не изменился. Те же интонации, та же застенчивая и одновременно лукавая улыбка… Даже бровь заламывает как раньше. Это мой Игорь, пусть седой и без трубки.

Наедине со мной он - прежний. Но стоит ему оказаться на публике…

Подумать только, когда-то я стеснялся его неуклюжести. Капель соуса, которые он сажал на мантию за ужином, застревающих в его бородке крошек… Теперь он омерзительно элегантен. Почти по-малфоевски. Его манеры безупречны, осанка идеальна, меха, в которые он нарочито кутается, всегда белоснежны…

А мне по-прежнему стыдно сидеть рядом с ним за столом.

Впрочем, Игорь и не стремится оказаться возле меня, когда мы встречаемся за едой в Большом зале. Старается подсесть к Дамблдору, заводит с ним какие-то приватные разговоры вполголоса, доверительно склоняя голову к его плечу… Альбус улыбается в бороду. Понимающе.

А я – не понимаю. Мало что вызывало у Игоря такую неприкрытую насмешку, как снобизм Малфоя и неуклюжие попытки Кребба выглядеть респектабельно. Что же заставляет его теперь уподобляться им в самых худших проявлениях этих слабостей?

И ведь это – не от того, что он боится. Не страх заставляет его пошло надувать щеки и пыжиться, пытаясь придать себе значимости и стараясь ни в чем не уступить Дамблдору и мадам Максим, и влезать в разговоры с бесцеремонностью, переходящей в прямое хамство… Или все-таки страх?

Боязнь показаться смешным? Но откуда?

Ему же всегда было плевать, как он выглядит, и что по этому поводу думают окружающие. Его уверенность в себе – не показная, а настоящая, глубинная, не нуждалась в подпорках подобных демонстраций…

Вот и ответ, в общем. Знать бы еще, где он ее растерял – в азкабанских камерах в тот проклятый год, или…

* * *

Терпеть не могу серьезных разговоров в постели. Верх дурновкусия.

Но сам же их и завожу, лежа щекой у него на плече. Потому что есть вещи, которые я хочу знать. А вести задушевные разговоры, будучи застегнутым на все пуговицы, я могу только по долгу службы. В Ордене.

Но Ордену нет никакого дела до того, как Игорь Каркаров прожил эти тринадцать лет. Северусу Снейпу – есть. Как ни нелепо. Спустя столько… всего.

Он отвечает мне странно звучащей русской фразой, потом переводит:

- Сказали мне, что эта дорога меня приведет к океану смерти, и я с полпути повернул обратно. С тех пор всё тянутся передо мной кривые глухие окольные тропы...**

Я поднимаю голову, смотрю ему в лицо. Он улыбается, а глаза тоскливые.

- Откуда это?

- Да так, - он двигает плечом, и я скатываюсь подбородком на простыню, - маггловская беллетристика.

* * *

- Мы ста'аемся облехчить маглоpожденным студентам адаптацию в волшебном ми'е - не только в рамках школьной прог'аммы, но и вне ее, - рокочущее контральто мадам Максим гулко разносится над учительским столом, не давая игнорировать сказанное. - Уже несколько лет мы организуем совместные поездки чистокpовных и магглорожденных учеников на мо'е во время летних каникул – под п'исмотром учителей и некоторых из родителей-волшебников.

На словах все просто мармеладно, но мысль о том, насколько они отражают реальное положение дел в Бобатоне, заставляет меня кривить губы в недоверчивой усмешке. Чемпион-то у них весьма и весьма чистокровна. И свой хорошенький носик задирает не хуже Драко Малфоя.

Но критический настрой – это не то, чего стоит ждать от Альбуса Дамблдора, когда речь заходит о школе.

- Какое замечательное начинание, не правда ли, - радостно подхватывает он, и даже стеклышки очков блестят от возбуждения. - Северус, как ты думаешь, не перенять ли нам опыт коллег?

Минерва сдержанно хихикает при виде кислого выражения, которое невольно приобретает моя физиономия. И ведь знаю, что шуточки это все, а сделать с собой ничего не могу. Бесит меня этот подростковый энтузиазм, охватывающий директора при малейшем намеке на усовершенствование педагогического процесса.

Я отделываюсь невнятным бурчанием, и Дамблдор переключает внимание на моего соседа по столу:

- А как вы относитесь к перспективам интеграции магглорожденных в магическое сообщество, Игорь? - Альбус говорит негромко, как всегда, но его слова все равно стелятся над учительским столом, как пар от чашек с горячим чаем, привлекая внимание не меньше, если не больше, чем органные ноты Директрисы Бобатона.

- Мы не делаем различий между чистокровными и магглорожденными, - с плохо скрытым раздражением отвечает Игорь. – В Дурмштанге у всех равные возможности.

Я не успеваю удивиться – и понять, что удивляться нечему, - как он торопливо добавляет, сглаживая прорвавшуюся резкость:

- И, конечно, мы всячески приветствуем неформальное общение учащихся разного происхождения, ведь их успешное сотрудничество в будущем - залог стабильности магического сообщества.

Да, я не удивлен. Я шокирован. Я понимаю, что можно отказаться от своих убеждений – но вывернуть их наизнанку? А ведь это даже не допрос – просто застольная беседа…

Ох, Игорь…

* * *

Предплечье жжет все сильнее, времени остается все меньше, а я…

Я снова избегаю Каркарова. Я просто устал - от его вечного страха, от постоянной оглядки через плечо, от того, как любой разговор он рано или поздно сворачивает на возвращение Лорда. А я не могу говорить об этом – слишком много пришлось бы врать. Не хочу.

И, мать вашу, мне тоже страшно!

Игорь заявляется ко мне на урок.

- Неужели ты не видишь? – побелевшие губы едва движутся, в глазах тихая паника.

Метка проступает уродливой меланомой на нетронутой загаром руке. У него она, правда – заметнее. Аристократ с тонкой кожей. Во всех смыслах.

И я вдруг понимаю, что мне плевать. На все его грехи, на все мои, на то, сколько нам осталось…

Спрятавшись за своим котлом, возится с осколками разбитой колбы Поттер. Мантикора раздери этого проныру.

Тьфу-тьфу-тьфу, не дай Мерлин.

Пока я выгоняю шпионящего засранца, Каркаров, разобиженный, уходит.

Я запираю класс, возвращаюсь в свои комнаты, достаю непочатый Гленливет*** и, спрятав бутылку под мантию, иду на дурмштанговский парусник.

На следующую ночь Игорь приходит ко мне, и на следующую тоже…

Альбус хмурится, глядя на нас в Большом зале, но мне действительно - плевать. Потому что это – последнее. Потом не будет уже ничего. И Альбус молчит.

А мне каждую ночь снова – двадцать, и я вцепляюсь в худые Игоревы плечи как в далеком восьмидесятом, и шум крови в ушах вторит его нелепому и такому нежному: «Sevushka».

В последний раз я слышу это у стен лабиринта в день третьего состязания Турнира.

- Береги себя, Sevushka.

И страх в его глазах смывает… то, что в них еще было, когда он смотрел на меня.



~~~ 1996 ~~~

Когда я вновь увижу его – следующим летом на севере Шотландии, ворвавшись с группой Пожирателей смерти в маленькую хижину, в его взгляде уже не будет страха. Только тоскливая обреченность и бесконечная усталость. И тогда я в первый раз услышу это проклятое: «Северус, пожалуйста».

И отвечу так же, как и год спустя на Астрономической башне, глядя в такие же измученные голубые глаза:

- Avada Kedavra.



The end


* - латакия, берли – сорта табака;

** - цитата из романа Стругацких «За миллиард лет до конца света»;

*** - Гленливет – сорт односолодового шотландского виски.


Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni