Дверь в лето

АВТОР: Мать Метели
БЕТА: Аlastriona

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: , OFC
РЕЙТИНГ: R
КАТЕГОРИЯ: gen
ЖАНР: angst

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: Какими путями приходят в ПСы и что может навоображать себе юная девушка, поддавшись рождественскому очарованию тёмной стороны. И почему Беллатрикс Лестранж вышла из Азкабана именно в 1995 году?

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: насилие, намёк на фемслэш.

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ АВТОРА: Посвящается софандомнику и просто хорошему человеку sschWARzz.

ЦИКЛ: "Сказочки мамочки Близзард". История вторая.


ОТКАЗ: Никакой прибыли не извлекаю. То, что принадлежит J.K.Rowling - то пусть принадлежит J.K.Rowling, а что моё - то моё.




Они знакомятся под Рождество. После того как Руди несколько дней подряд делает страшно загадочный вид и нарочно хмурит брови, силясь не рассмеяться.

- Ну, что там? Что? – Беллатрикс до жути интересно узнать, что он придумал на этот раз. Тем более, ей так скучно.

- Что-нибудь видишь? – он подводит её к окну. Она начинает вглядываться в заснеженный парк, застывший от мороза, но увы. Парк как парк.

- Вот и я о том же, - Руди не выдерживает и хохочет. – Слишком рано для Санты, не находишь?

Развёл! Она, шутя, ударяет его в плечо и отворачивается якобы с обидой, но с улыбкой на губах.

Утро Сочельника – вот удача – не серое и безжизненное, как обычное зимнее утро: солнце выползает на середину неба, и снег начинает переливаться под его лучами тысячами искр. Беллатрикс даже слышится пение птицы в лесу.

Но стук дверного молотка ей уж явно не чудится. Латунное кольцо дважды ударяет по дереву, и некто снаружи затихает, будто точно уверен, что и двух ударов будет вполне достаточно для того, чтобы его услышали и впустили внутрь.

Беллатрикс настораживается, но только на секунду. Если бы это был… скажем так, кто-то нежеланный, вряд ли он стал бы утруждать себя вознёй с дверным молотком. Но, если подумать, друг стучал бы иначе, а то и вовсе пришёл бы другим способом.

Невнятные голоса в холле – она подавляет в себе желание подойти к двери и прислушаться.

Солнечный луч проникает сквозь окно, и в нём сразу начинает беззвучно кружиться пыль. Странно – зимой, и пыль. Слабый запах яблочного пирога и имбирных пряников – всяких, в виде звёзд и полумесяцев, – они станут есть их вечером, когда совсем стемнеет и зажгутся свечи. Будут просто она, Руди и Рождество. И звёздчатые пряники. И, наверное, печенье с корицей.

- Где ты взяла хроноворот, Беллатрикс? – Руди распахивает дверь. О чём это он? – Позволь представить – мисс Шварц.

Девушка опирается о дверной косяк. Какое эксцентричное платье. Длинные тёмные волосы распущены, щёки бледные – верно, от холода. Прядь волос падает ей на лицо, она одной рукой убирает её, а вторую протягивает Беллатрикс – высоко, словно для поцелуя.

- Какой хроноворот? – сама не зная зачем, невпопад спрашивает Беллатрикс, пожимая тонкие пальцы, такие маленькие даже по сравнению с её изящной рукой. Испачканы чем-то – вот странно!… О, Мерлин! Мисс Шварц! Руди со своей шуткой так некстати – да, она понимает, ему тоже, верно, стало скучно. Так вот кто это!

Модный живописец. Просто сверхмодный, иначе не скажешь. Какой Руди хороший! Как можно не любить его?! Ну, конечно, вот он – сюрприз на Рождество.

Маленькие пальцы, измазанные краской, выскальзывают из её руки.



Вычурное платье ограничивает свободу движений. Так сказала ей подруга. Плевать. Она любит вычурность. Хотя кто сказал, что это вычурность? Что все вообще прицепились к дурацкому слову? Просто это платье – её платье, сшитое на заказ по её рисункам. И оно ей нравится. Ещё нравятся распущенные волосы – как крылья у птицы. И, кто бы что ни говорил, они нисколько не мешают работать… Нет, нет, нет, Мерлин мой! О, нет. Сочельник, Лестранжи и дом за кованой оградой. Она не пойдёт туда, нет, только не сегодня. Это просто немыслимо – ведь уже идёт, ну надо же!

Конечно, идёт, куда она денется. Потому что ей нужны деньги. Да, вот так всё просто. И она рисует – лица, лица, лица, гордых, надменных людей в дорогих одеждах, которые ещё секунда – и, может, шагнут навстречу из позолоченных рам. Шварц рисовала всегда, как правило, обломанным пером на обрывках пергамента. Или на полях учебника по чему-нибудь жутко важному. По этому жутко важному после были отработки; ну, что ж, тогда она возит мокрой тряпкой по полу, любуясь тем, что получилось, или пальцем по пыльным партам, или где-нибудь ещё. Обрывки пергамента валяются везде, и однажды подруга взвизгивает и говорит, что её чуть не схватил за руку придуманный шестиногий зверь с неизвестного острова в неизвестном море пергаментного обрывка, захватанного пальцами. Нет-нет, таким заляпанным он становится уже после, её школьные принадлежности такие же, как у всех, не лучше и не хуже, однако она чётко знает, сколько стоит каждый пергаментный лист и каждое перо. Выше голову, чистая кровь, ты выберешься, даже если приходится есть на завтрак, обед и ужин один ржаной хлеб. Выше голову, потому что кроме ржаного хлеба существуют ещё неоткрытые острова и неназванные звёзды. И всё это можно нарисовать. И она рисует. Она знает, какие там тучи и чем пахнет ветер. Ей интересно всё, но стрелки часов неумолимо бегут, и наступает осознание того, что придётся разделить то, что надо, и то, что хочется. Её картины так хороши, что галлеоны всё чаще и чаще звенят в доселе пустых карманах. Только чистокровные родовитые семьи, ведущие свою историю со времён Мерлина, и никаких грязнокровок: она не может позволить себе такой роскоши - нарисовать нечистокровного. Надменных породистых лиц становится всё больше и больше, её услуги ценятся уже не на вес золота, а гораздо дороже, она берётся за работу только по протекции, но часы тикают, стрелки бегут быстро, очень быстро, так, что и не заметишь. И у неё почти не остаётся времени на волшебные картинки из других миров, на пейзажи неизведанных земель, куда, кажется, можно попасть, просто переступив раму, из-за которой порой дует ветер странствий и долетают брызги шторма ревущих сороковых широт. Потом времени не остаётся вовсе. Шварц надевает шитое на заказ платье, которое курьер с поклоном доставляет ей на дом, дорогую накидку, подбитую мехом, и покупает огромную студию в престижном районе магического Лондона.

Кованая ограда. В дверной молоток – не более двух ударов. Довольно и этого, данное правило она помнит как одну из непреложных истин. Огромный старинный дом, наполненный запахами Рождества. Тяжёлые драпировки, дорогие безделушки и мистер Лестранж, учтиво целующий её руку. Он весел, шутит с женой, которую Шварц ещё толком не разглядела, и говорит что-то, наверное, забавное, про хроноворот.

- Вы любите печенье с корицей? – спрашивает её Беллатрикс Лестранж, слегка сжимая в руке её почему-то вдруг похолодевшие пальцы…



- Голову чуть правее, миссис Лестранж, - Шварц улыбается. – Будьте так добры.

- Просто Беллатрикс, прошу вас, - вот ещё, миссис, подумать только.

- Хорошо, Беллатрикс, - рука чуть вздрагивает. И даже не чуть, но она исправляет огрех, это не страшно.

Миссис Лестранж… Беллатрикс неподвижно сидит перед ней в кресле – старинном, как и всё в доме, с ручками-завитушками. Почему-то только это слово приходит в голову. И с высокой спинкой, как у трона. Хотя что здесь странного, вот если бы она сидела на стуле, или табуретке, или даже банкетке, вот это было бы странно, думает Шварц. Королеве не пристало сидеть на чём-то помимо трона. Как напыщенно, наверное. Она бы улыбнулась, услышав такое от кого-то.

- Скажите что-нибудь, мисс Шварц, - Беллатрикс улыбается уголком губ. Совсем ещё девочка, но сама серьёзность. Короткие резкие штрихи, она так всегда рисует? – Вы всё время молчите?

- Нет. Наверное, нет. - Ну, хоть слово вымолвила.

Тени деревьев перемещаются заметно правее; на небе ни тучки, но день идёт к вечеру. То есть, не просто день, ведь Сочельник же, в самом-то деле!

- Скоро Рождество, мисс Шварц, - Беллатрикс пробует на вкус это новое "мисс Шварц". Странно звучит. Колючее какое-то, как каштан в скорлупе; странно, при чём здесь каштаны, ведь их едят во Франции, а не в Германии. Чёрная. Забавно. Шварц – Блэк.

- Пожалуйста, просто Шварц, - может быть, и самой необычно это слышать. Как твоё имя перекатывается во рту и потом выплёвывается вместе с каким-то чудным "мисс". – Наверное, это утомительно, - это вопрос или утверждение?

- Перерыв, - не терпящим возражений тоном решительно говорит Беллатрикс.

- Пожалуй, - какая милая, когда смущается. А отчего? Щёки порозовели, она, верно, чувствует это и склоняется ниже, чтоб было незаметно.

- Вы милая, - Беллатрикс распрямляет спину и с интересом смотрит, как Шварц снова краснеет. Действительно милая. Такие маленькие пальцы, холодные – наверное, от волнения.

Милая-милая-милая, бьётся в мозгу. Правильные линии лица, волосы убраны с нарочитой небрежностью, но как же она идёт ей, эта небрежность! Ей всё идёт.

Беллатрикс, Беллатрикс, Беллатрикс.

Крошки печенья с корицей на кофейном столике.

Лёгкая улыбка – не надменная, нет, просто улыбка – просто так, для неё, Шварц.

Ну, почему, почему – просто так?

Беллатрикс, Беллатрикс, Беллатрикс.

Локон волос на виске.

Кожа белая-белая, и к ней так и хочется притронуться, но не пальцами.

Может быть, лебединым пером. Или цветком, например розой. Бархатистой, пурпурной, как кровь. Или губами.

Беллатрикс, Беллатрикс, Беллатрикс.

Звон фарфора маленьких чашек. У них такие тонкие стенки, что кажется, будто они – китайские ветряные колокольчики, и серебристо зазвенят, только тронь.

Тень от ресниц, таких же густых и чёрных, как смоляной завиток на виске.

"У вас такие маленькие пальцы…" А они, как всегда, перемазаны в красках – вот досада.

Беллатрикс, Беллатрикс, Беллатрикс.

Грохот упавшего подноса – как взрыв. Домовик не успевает подняться, как его настигает луч Crucio.

К стулу будто приморозило. Сейчас окно распахнётся, и министерская сова… Нет, о чём она? Какая сова?! Это же Непростительное, чёрт возьми! Люди из аврората не будут посылать никаких сов. Они заявятся сами, и немедленно. Вот в эту дверь…

- Шварц! Мисс Шварц! – в тёмных глазах что-то… Насмешка? – Вам налить ещё чаю?

Хорошо, что она взяла чашку без блюдечка, и незаметно, что руки дрожат. Проклятая чашка норовит выскользнуть из рук – невесомая чашка-колокольчик стала вдруг тяжёлой, как свинец. Корица и сахар осыпаются вниз, прямо на платье – щелчок изящных пальцев, и кто-то маленький кладёт ей на колени вышитую салфетку. Вензель с латинской "Эл" – что значит "L", ведь должно быть "B" – Bellatrix? Ах, да, Лестранж…

На каминной полке с хрустальным звоном оживают часы. Насмешливо прищуренные глаза напротив, какой-то разговор, – Шварц даже не может понять смысла – потому что думает о том, что её просто невозможно будет отлепить от стула, и ещё – о Беллатрикс, Беллатрикс, Беллатрикс… Часы между тем отзванивают ещё раз. Полчаса. Стоит тишина, иногда откуда-то доносятся звуки рояля, но дверь по-прежнему закрыта.

- Вы думали, сюда примчится весь аврорат из-за этого Crucio? – спрашивает вдруг Беллатрикс. Шварц не остаётся ничего другого как кивнуть. Ей почему-то жутко стыдно, хотя она ничего такого не сделала. Серебристый смех, как звон льдинок на морозе. И ей становится холодно, будто она вышла на улицу без меховой накидки и стоит, коченея и силясь сдвинуться с места. И не может. А почему?

Шёлковое платье касается её руки, и Беллатрикс опускается на ковёр. Кофейный столик в крошках, она сметает их рукой и облокачивается на полированную поверхность, локтём касаясь колена Шварц. Кажется, что гладкий шёлк обжигает холодом через слой ткани, обтягивающей колени, и от этого Шварц почему-то вдруг бросает в жар, и она краснеет, как раскалённая каминная решётка. Вот проклятье! Только угли помешать осталось, и искры так и полетят.

- Вы боитесь. А чего вы боитесь? – о, Мерлин, как скучно, и это канун праздника, подумать только! – А ведь мы с вами почти однофамильцы, может быть, у нас есть что-то общее? Моя девичья фамилия – Блэк. Вы не знали? – действительно, забавно, Блэк – Шварц.

Шварц качает головой. Ручка чашки удивительно прочная, если не треснула до сих пор, с такой силой она её сжимает.

- Вы приносите боль другим, но и сами вы – часть боли. Вот в чём всё дело, - как она вцепилась в чашку, это будет, пожалуй, действительно интересно. И вовсе не скучно. Ну, что ж, канун Рождества удался.

Подбородком оперевшись на сложенные руки, смотрит – глаза в глаза. Никакой легилименции, нет, зачем? Просто забавно, вот и всё. Совсем ещё девочка, сидит прямо, как учили в школе, и ходит, наверное, так же, шаг в сторону боясь сделать.

- Давай на "ты"? – предлагает Беллатрикс весело. Несколько лет разницы – это не преграда, в конце концов. Почему бы и нет? Никакого моветона.

- Давайте. Давай, - какая улыбка, и снова для неё, Шварц. Как та звезда, Беллатрикс, дай Мерлин памяти, в созвездии Ориона? И глаза – так странно – совсем рядом. Странно и прекрасно. Шварц думает только об этой улыбке, глазах, и об этом локте, касающемся её колена, и она хочет, чтобы волшебный миг не кончался, а тянулся вечно. Ей предложили говорить "ты", ей, трусливой дурочке. Так и останешься маленькой девочкой, да? Знающей, что использование любого из Непростительных – это путь в Азкабан? Потому что они приносят боль и смерть? Тебе вдолбили это в голову, а где твоё собственное мнение? И ты всю жизнь теперь будешь бояться министерских сов, как школьница, из шалости колдовавшая на каникулах? Или ты просто не можешь не бояться, в отличие от Беллатрикс? И этот миг, возможно, никогда не повторится, потому что она… столь прекрасна, столь недосягаема, столь смела…

- Боль – это тоже сила. - Ну что ж, играть так играть, в руке у Беллатрикс появляется серебряный кинжал, лезвие узкое, такое красивое и смертоносное. Она, любуясь, проводит по руке – раз, другой, третий. Кровь стекает на пол и пропитывает пушистый ковёр, расплываясь бесформенными кляксами. Руди не понравилось бы. Ну да ладно, домовик мигом уберёт, стоит только позвать. – Боль и смерть – это всё части одной силы, которая правит миром. Дай руку.

Чашка-колокольчик опускается на стол, и Шварц протягивает пальцы – несмело, как во сне, когда кажется, что видение рассеется, как дым, уйдёт прочь вместе с алеющим на востоке рассветом.

- Ну же, дай, что ты, в самом деле! – металл ещё не успевает коснуться кожи, как Шварц инстинктивно отдёргивает руку, и Беллатрикс хохочет, поднося пальцы к губам – серебристые ветряные колокольчики или кусочки льда в хрустальном бокале – хохочет до слёз. Так прекрасна – кровь продолжает стекать по руке и пачкает шёлк платья.

- Не бойся, - наконец говорит она. Проклятье! Шварц – ты просто маленькая трусливая дурочка, вот кто ты.

Беллатрикс берёт салфетку и проводит по руке. Крупные красные пятна расплываются невиданными цветами. Цветами, выращенными на крови и боли. Пальцами она чуть сдвигает рукав, и Шварц видит – какое-то мгновенье, но этого достаточно – чёрную вязь татуировки. На левой руке. Быстрый взгляд блестящих глаз.

- Ты ведь этого не видела, правда, дорогая? – нет-нет, конечно, нет. – Что ж, надеюсь, тебе понравилось печенье с корицей?



Шварц возвращается домой. Солнце, целое море солнца, оно заливает студию, не оставляя ни одного тёмного уголка. Чёртов свет! А ведь Шварц так любит солнце. Но только не сейчас, нет. Она быстро наколдовывает занавеси, тяжёлые, такие же, как в доме Лестранжей. Окна словно гаснут одно за другим, и комната погружается во тьму. Она садится на кушетку – какая жёсткая обивка, и кто это придумал? Со всей силы оттолкнувшись руками, встаёт и садится к зеркалу. Не лучше. Чёрные волосы, чёрное платье, шитое на заказ. Чёрные. Шварц – Блэк. Она ударяет по зеркалу, и то отзывается гулом, низкой густой вибрацией толстого стекла. Низкий басовитый гул стекла – и хрустальный звон чашек-колокольчиков. Крошки печенья с корицей. Беллатрикс, Беллатрикс, Беллатрикс…

Шварц ударяет по зеркалу ещё раз, желая разбить, и пусть её отражение кусками рухнет на пол, никому не нужное, и по руке потечёт кровь и станет больно, больно, больно… Но стекло снова только гудит, и не бьётся. Она не сможет. Она никогда не сможет. А вот Беллатрикс бы смогла, и стекло разлетелось бы на миллиард осколков…

Шварц закрывает лицо руками, чтобы не видеть ничего, что ещё можно разглядеть во мраке комнаты. Слабая. Проклятая слабая маленькая дурочка. Не способна ни на что, даже изрезать руки гадким стеклом, так, чтобы было больно, больно, больно…

Она снова срывается с места и садится за стол, придвигаясь вплотную, и кладёт руки на подлокотники. Проклятый жёсткий стул, просто стул, не кресло-трон с завитушками, которые можно трогать пальцами. На тронах сидят только те, которые могут, МОГУТ, а она, Шварц, не может…

Рука дрожит, открывая баночку с чернилами, и перо царапает пергамент. Беллатрикс, Беллатрикс, Беллатрикс. Этот завиток на виске, маленькие прелестные уши с капелькой жемчуга в мочке, правильная линия носа и губы – такие надменные, издевающиеся… Губы вздрагивают – Crucio, Crucio, Crucio. И Шварц хочет, мечтает быть на месте того домовика, потому что Беллатрикс может, а она нет.

"Хочешь ещё печенья, дорогая?" И она рисует печенье с корицей – круглое, квадратное, треугольное, просто с корицей, с корицей и с сахаром, с осыпавшейся корицей, и сахаром, упавшим вместе с крошками на кофейный столик… всякое. Целое, разломанное на кусочки, превращённое в бесформенные обломки – печенье с корицей. Лежащее в вазочке, на столе, на блюдечке возле чашки-колокольчика, и в изящной руке возле желанных губ – пальцы такие красивые, тонкие, а губы надменные, насмехающиеся – ну и пусть – губы той, что может…

Перо рвёт пергамент и прочерчивает на столе длинную полосу. Шварц кладёт голову на скрещенные руки, и чернила расплываются от слёз, падающих на портрет той, что сидела в кресле с завитушками. Той, которая может. Может быть частью боли – а, значит, и частью смерти, – а, значит, и частью силы, и может не бояться иметь на левой руке чёрное клеймо…

Эти пальцы – такие тонкие – и такие сильные. Всё, что угодно, чтобы ещё раз прикоснуться к ним. И пусть Беллатрикс сожмёт её руку и сжимает так сильно, как только сможет, чтобы слёзы выступили из глаз. И тогда она, возможно, поймёт, что сможет и Шварц. Ведь сможет же?…



- Это твоё дело, дорогая, - Беллатрикс пожимает плечами. Совершено равнодушно. – Да, конечно, я могу… кое-что сделать для тебя. Но ты ведь понимаешь…

Вычурное платье прикрывает простой чёрный плащ, капюшон опущен низко, как можно ниже. Но ты ведь понимаешь? Она точно сможет. Шварц – Блэк. Чёрные, как этот плащ, как небо без звёзд, они могут стать одним целым. Могут, если сможет она.

- Присядь, - изящная рука указывает – о, Мерлин – на кресло с завитушками. Шварц опускается туда, как на перину из лебяжьего пуха. Завитушки под пальцами в точности такие, как она представляла себе, чуть шероховатые, ещё хранящие тепло милой руки. О, Мерлин, Мерлин, Мерлин!

- Ты ведь об этом? – шёлк беззвучно скользит по снежно-белой коже, и Шварц видит татуировку целиком – череп и змея, на всём левом предплечье, чёрные, как безлунная ночь. Она кивает.

- Я не буду спрашивать, уверена ли ты, - говорит Беллатрикс и повторяет: – Это твоё дело, дорогая. Но ты ведь понимаешь.

Да, она понимает. И тогда протягивает руку к Беллатрикс, как тогда, ладонью вниз. Серебряный кинжал рассекает плоть, крупные капли крови беззвучно падают на ковёр и расползаются кляксами. Она сможет, ведь правда?

Блестящие тёмные глаза близко, совсем близко, и она уже не чувствует боли, ей наплевать на всё, кроме этих глаз. Беллатрикс, Беллатрикс, Беллатрикс… Беллатрикс ловит каплю крови, – какая она, оказывается, красная – и растирает между пальцами.

- Хорошо, - красивая бровь изогнута – и плевать, что насмешливо.

- Я очень люблю печенье с корицей, - говорит вдруг Шварц, сама не зная зачем, и сжимая изо всех сил завитушки подлокотника.



Это оказалось не так уж сложно. Просто зелёная вспышка. А потом какие-то лица, и – боль, боль, боль. Это просто большой-большой серебряный кинжал, вот и всё, только раскалённый добела кинжал в изящных пальцах, которые она теперь, может быть, протянет мне, и я буду целовать их, а потом её руки, и губы, и грудь, и плечи. Шварц – Блэк. А потом наступит лето.

И она рисует его – этот мир, где лето. Там полуразвалившаяся башня над небольшой рекой, а вокруг растёт клевер, только четырёхлистный – так не бывает, но она так хочет, и, значит, всё так и будет. Там, в этом лете, с небосклоном, полным звёзд, падающих в реку за башней. Но самая яркая сияет и не упадёт никогда – звезда по имени Беллатрикс…

Но лето не наступает. Просто приходят какие-то люди, рывком заводят ей руки за спину и называют мразью и дерьмом. Наверное, это сон. Страшный сон. Где только холод, сырой камень и грохот волн о скалы. Ведь в Азкабане не бывает лета.

Но Шварц сможет. Пятнадцать лет пройдут, и тогда она сможет – теперь уже просто подойти и сказать. Или нет, ничего не говорить. Просто поцеловать. И будет лето…

Крошечное зарешёченное окошко почти под потолком, так высоко, что невозможно разглядеть даже небо. Может, только маленький-маленький кусочек. И света нет. Но это хорошо. Ведь она смогла и сможет. Она – часть ночи. Шварц – Блэк.

Серебряный кинжал был бы лучше, кто спорит, но, что есть, то есть. Заточенная о стенку ложка – и краски сколько хочешь. Пока бьётся сердце.

И она рисует на стенах – до одури, до звона в ушах, до темноты в глазах, когда меркнет даже квадратная дырка под потолком. И вовсе не оттого, что ночь.

Маленькое ухо и нежная кожа под ним. Беллатрикс, Беллатрикс, Беллатрикс.

Ключица, округлое плечо, локоть в скользящем шёлке платья и пальцы, одновременно слабые и сильные. Беллатрикс, Беллатрикс, Беллатрикс.

Шея с бьющейся синей жилкой. Беллатрикс, Беллатрикс, Беллатрикс.

Высокая грудь, полукруглый вырез платья и милая ямочка у основания шеи. Беллатрикс, Беллатрикс, Беллатрикс.

И ещё она рисует лето. Башню над рекой и поляну с четырёхлистным клевером. Много клевера, только подходи и загадывай желания, сколько угодно. Шварц пишет сверху дату. Это будет… Дайте-ка подумать… Тысяча девятьсот девяносто пятый год. Ну и пусть. Она дождётся. Она сможет. Иногда она чувствует запах клевера, там, в лугах под полуденным солнцем в зените, и ощущает на своём лице ветер с маленькой речушки, названия которой она не знает.

Пятнадцать лет – это долго. В четырёх стенах с железной койкой и почти без света. "Ещё хорошо отделалась, девочка", - сказал ей кто-то. Она даже не помнит, кто. Аврор, другой заключённый или кто-то из Визенгамота. Применение Непростительного, поддержка Тёмного Лорда. В темноте она не видит выжженной на руке Метки, и наугад по памяти проводит по ней пальцем. А перед её глазами Беллатрикс, Беллатрикс, Беллатрикс. В те промежутки времени, которые оставляют ей дементоры, позволяя помнить хоть что-то в беспросветной темноте пятнадцати лет беспамятства. Но она дождётся, она сможет. Шварц – Блэк. Чёрные, как эта темнота. И выйдет она через дверь, нарисованную ею на стене, и попадёт туда, в лето, звенящее сверчками и звёздами на чёрном бархате неба. Шагнув на бархат ковра четырёхлистного клевера.



Проходит время. По небу над каменным стаканом тюремного двора, нависшему прямо над крепостью, низкому серому небу, с которого начинают падать редкие колючие снежинки, Шварц понимает, что наступила осень, уже почти зима. Какого года? Какого века? Ей всё равно. Тюрьма наполняется людьми с чёрной татуировкой на левой руке – молчаливыми, озлобленными, волками, запертыми в клетку. Смертники или пожизненное. "Пятнадцать лет – это очень мало, девочка". Шварц всё равно. Даже когда тюрьма начинает гудеть, что хозяина больше нет. Кто это – хозяин? Появляется ещё один Блэк – Сириус. Но и Орион, и Большой Пёс всё равно скрыты облаками. Звёздный охотник и его собака. Блэки – тёмные, как обратная сторона полуночи. Чёрные. Блэк – Шварц…

Рядом с ней стоит женщина. "Лицом к стене, мразь", – надо же, здесь ещё есть авроры. Ну, да, наверное, мразь; это они – мразь, кто же ещё?

Нежные пальцы на отсыревшей кладке, потом кисть руки, запястье, такое тонкое, знакомое, предплечье с чёрным рисунком клейма. Но… Мерлин мой… Тонкие пальцы… Беллатрикс, Беллатрикс, Беллатрикс.

- Шварц? – почти шёпотом - но нет, ей не чудится.

- Беллатрикс, - одними губами произносит она.

- Он вернётся, Шварц, - говорит Беллатрикс. – Обязательно. И тогда мы выйдем отсюда.

- Кто? – она не в силах пошевелиться, и, может быть, поэтому не может оторвать взгляд от пальцев на бездушном камне в потёках ледяной влаги.

- Хозяин. И тогда мы выйдем отсюда и зальём страну кровью. Их кровью, ты слышишь? Грязнокровая мразь, – она уже почти кричит. – Министерские ублюдки! Чёртовы проклятые магглолюбы! Полукровые выродки! – удар аврора так силён, что она распластывается по каменной стене со вскриком, но продолжает стоять, цепляясь пальцами за выступы в кладке.

- Беллатрикс, я хочу тебе сказать… - как же трудно начать. Но нет, трудно было раньше, в другой жизни, а сейчас она должна, должна это произнести, хоть горло и сжалось, словно ледяной рукой схватили.

- Он вернётся, попомни мои слова, вернётся, и вот тогда мы ещё посмотрим…

- Рот закрой, падаль, - лениво говорит аврор, а Беллатрикс вдруг начинает хохотать, всё громче и громче, и нет серебристых колокольчиков или кусочков льда. Хриплый смех, как будто она долго кричала и сорвала голос. Шварц кажется, что он царапает её, как наждачная бумага. Впрочем, у неё был бы не лучше, голос здесь отсыревает и покрывается ржавчиной, совсем как металл решёток.

- Я люблю тебя, - конец фразы тонет в новой волне хохота. Эти волны накатывают друг на друга, как прибой, а настоящий прибой еле слышным грохотом доносится издалека, из под стен крепости, где, вспениваясь, разбивается о прибрежные скалы.

- О, я тоже люблю его, - тонкие пальцы касаются руки Шварц, и она вздрагивает, как от удара молнии. – Он вернётся, непременно вернётся, ведь мы дождёмся, правда?

- Правда, - темнота наступает, наверное, раньше прихода ночи или дементоров. Чёрная, спасительная. Блэк – Шварц. Выступ в каменной кладке такой надёжный, такой удобный, ей хочется сжимать его вечно, и ни о чём, ни о чём никогда больше не думать. Ветер доносит грохот прибоя и снежинки, которые даже не сразу тают, падая на её руки.

- Чёрта лысого ты дождёшься, - с ненавистью говорит аврор. Новый удар – почему не ей, Шварц? Почему Беллатрикс?

Сильно-сильно вцепиться в проклятую кладку. Кажется, скоро она раскрошится под пальцами, как ржаной хлеб на завтрак, обед и ужин… Как печенье с корицей…



Кабинет – просто кабинет, чей-то. Какая разница? Пергамент на столе, исписанный каракулями, – какая жалость. Был бы чистый, она порадовалась бы. Просто так. Чистый пергамент – это хорошо. Запах нового пергамента, как когда-то, давным-давно, но это ей, верно, кажется. И облупившейся краски на стенах. "Ваш приговор пересмотрен, поскольку вы относитесь к особо опасным преступникам…" Поцелуй… Надо же… И как скоро? Через сутки? Рука, изрезанная заточкой, болит. Есть ещё много краски. Одного цвета, правда, красного, но не беда. И одним цветом можно нарисовать что угодно, было бы желание. Лето, например. Только дата будет… Дайте-ка подумать… Ну да, завтрашняя, если она успеет. Должна успеть, иначе и быть не может. Потому что здесь – холодно. И нет той Беллатрикс. С той Беллатрикс она встретится там, над рекой, и солнце будет в зените, а, может быть, звезда – та самая. Этот кто-то без лица и с исчирканным пергаментом на столе говорит, что сутки она проведёт в камере смертников, а потом… И пусть. Там ведь тоже есть стены. И тогда она просто откроет дверь в лето.



- Лицом к стене, - лбом упереться в шершавый камень, и стоять так, чтобы никто не увидел усмешки на губах.

Скрежет двери. Заткнуть бы уши, хоть так, хоть пальцами попробовать отгородиться от ржавого визга несмазанных петель. Но не выйдет, чёртовы наручники врезаются в плоть с такой силой, что руки немеют. Забавно было бы, если бы сейчас Руди попросил её сыграть что-нибудь на рояле. Собачий вальс, к примеру. О, нет, тюремный, скорее. Вальс азкабанских решёток. Или ещё лучше блюз ржавых петель.

Рывок, шершавый камень царапает кожу, но кому до этого есть дело? Никому, и ей в том числе. Уровнем выше из оконца было видно небо. А здесь? Не видеть даже неба плохо – да, в общем-то, и чёрт с ним. Кому оно нужно?

- Руку оторвёшь, – говорит она, – просто так, чтобы что-то сказать.

- Рот не закроешь – оторву, - напугал, она уже дрожит. – Или тоже стены пачкать собралась? Как эта?

Глазам не надо привыкать к темноте. Они давным-давно к ней привыкли. Как бы отвыкать теперь специально не пришлось. Беллатрикс входит внутрь. Камера такая же, только оконце поменьше. А, может быть, и такое же, какая разница. Стены? А что не так со стенами?

Она подходит ближе. Женский профиль, фас, анфас, полукруглый вырез платья – у неё было когда-то такое же, там, в другой жизни. Бурые линии чёткие, уверенные, рука, проведшая их, не дрожала. Пальцами она касается изображения, пальцами, которые вдруг – почему-то, вот странно, – начинают дрожать так, что она пытается сжать их в кулак и не может. Платье – её, профиль – её, правильные линии носа, скулы, овал лица – её. Она глядит на себя и – не находит сил, чтобы ещё раз притронуться пальцами к бурым линиям засохшей крови на стене. Беллатрикс становится так холодно, как будто это не камера, а ледник. Она со всей силы обхватывает себя непослушными руками и тут видит ещё один рисунок. Дом… или нет, башня над рекой – под крошечными огоньками звёзд. И дата – девяносто пятый год. Беллатрикс срывается с места – и откуда только силы берутся, они всегда берутся в самый идиотский момент, но когда уже совершенно не нужны – и колотит в дверь.

- Руки обобью, сволочь. Не накушалась ещё? Мало? – дверь распахивается стремительно, так, что даже петли успевают только взвизгнуть пронзительно и тут же замолкают.

- Кто здесь был до меня? – пусть он ударит её, она уже привыкла, в конце-то концов, разом больше, разом меньше, что изменится?

- А тебе что за дело? Может, тебя в гостинице поселить, если тут не нравится? – ещё чуть-чуть – и ударит. Из-за неё и таких, как она, находиться рядом с дементорами – ну, что ж, борьба за правое дело, наверное, стоит того, не правда ли?

- Просто скажи. Пожалуйста, - Беллатрикс еле выговаривает последнее слово, но так надо, даже если придётся сейчас ещё говорить "спасибо" и "извините" какому-то грязнокровке.

- Художница какая-то из ваших, только её, в отличие от тебя, Поцелуй завтра ждёт. Всех вас давить надо, как… - он не договаривает и резко закрывает дверь, так, что Беллатрикс еле успевает отдёрнуть руку, догадываясь, что он специально хотел разбить ей пальцы. Ишь ты, сравнения даже не нашёл, мразь аврорская. Пальцы… Маленькие пальцы, испачканные разноцветными красками. Такие холодные в тот вечер Сочельника. А потом такие горячие, дёрнувшиеся от боли, когда серебряное лезвие рассекло плоть. У неё были овальные крошечные ногти и заусенец, который она пыталась отгрызть, когда думала, что никто не видит. Маленькие пальчики, и Беллатрикс тогда подумала ещё, как ей, наверное, сложно было бы взять на рояле октаву…

Дата – тщательно выведенными цифрами. Беллатрикс садится на койку, вздрагивая от холода, и смотрит – долго, пока не наступает ночь и тьма. Чёрная, как чернила, разлившиеся из нечаянно опрокинутой баночки – на рисунок с летом. Чёрная, как они. Блэк – Шварц…



Человек в смешном котелке, в галошах и с зонтиком останавливается перед старинной картиной, которую он купил на сегодняшнем аукционе. Поистине волшебная картина. То есть, в прямом смысле волшебная; маленький человек – маг, и он знает это. Но даже для волшебной картины… Он подходит ближе.

Башня с бойницами, похожая на ту, которая была рядом с его домом в детстве, и они играли там, в разбойников и прятки. За башней река, маленькая, но быстрая, и полуденное летнее солнце в зените – вот что он видел в аукционном зале. А сейчас над зубчатой, местами выщербленной стеной – алмазная россыпь звёзд, и, вот досада, он не может угадать ни одной, никогда не был силён в астрономии.

Человек в котелке медленно протягивает вперёд руку, и плоскость, ограниченная рамой, поддаётся, колеблясь, как вода в озере, как прозрачная мембрана, за которой тот, другой мир. И этот мир вроде бы совсем рядом. Смешной волшебник нерешительно тянется вперёд, а потом резко отскакивает обратно, словно боясь, что чужой мир затянет его целиком, вместе с котелком, галошами и зонтиком. Переведя дух, он разжимает руку. На ладони лежит маленький листок клевера с четырьмя лепестками – надо же, можно загадать желание или, как считают магглы, обрести власть над лепреконом – и с чем-то крошечным и красным на нём. Волшебник извлекает из кармана замшевый футляр, надевает очки в старенькой оправе и подносит листок поближе к глазам, а потом осторожно прикасается пальцем. Крошечная капля крови. А, может быть, всё-таки краски?…

…Тихий ночной ветер пролетает над клеверной поляной и уносится куда-то вдаль, за башню и за реку. Переливаются льдистым блеском на полотне мириады звёзд. И имя одной из них – Беллатрикс…



The end



Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni