Другая история

АВТОР: Снарк и Svengaly

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Волдеморт, Северус
РЕЙТИНГ: G
КАТЕГОРИЯ: gen
ЖАНР: drama,

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: WIP, «…личность Северуса Снейпа – воспитателя Томаса Снейпа - является полумифической. А потому нам видится недостаточно обоснованной двухтомная работа наших итальянских коллег под редакцией L. Ferry «Педагогическая система С. Снейпа: дошкольное воспитание» и «Педагогическая система С. Снейпа: трудный возраст». До сих пор исследователи вынуждены основываться всего лишь на двух дошедших до нас источниках: так называемых Большом и Малом Завещании Северуса. Если учесть, что аутентичность Большого Завещания подвергается серьезным сомнениям со стороны ведущих снейпологов, а сам Томас Снейп не упоминает об этих документах ни в одном из своих выступлений или статей…» (из монографии Нарциссы Снорк и Svengaly Lupin «Томас Снейп – сильная личность или историческая закономерность?» N.Y., 2067)

ПРИМЕЧАНИЯ: до прочтения ознакомиться с фиком "Пасынок" Ferry


ОТКАЗ: все принадлежит JKR.




Пролог

Мысли, словно взбесившиеся кони, били копытами в виски. И каждый раз, когда Снейпу казалось, что решение принято, они снова уносились испуганным табуном. Из этой ловушки не было выхода, который устроил бы всех; стало быть, Снейпу необходимо отыскать единственно правильный, а в данном случае наименее опасный выход. В конце концов, нужно было только рассмотреть вероятности и, отодвинув свои желания, сделать то, что велит долг.

Северус встал, покрепче сжал палочку в руке и пошел в комнату сына. Спальня была погружена в полумрак. Даже во сне Том хмурился, меж бровей залегла складочка, но вместе с приоткрытым ртом это придавало лицу выражение какой-то детской обиды.

Рука с палочкой поникла, Северус закрыл глаза и, покачав головой, вернулся в кабинет.

Солнечный свет уже залил столешницу, когда он снова поднялся и побрел в комнату Тома. Решение было принято – оставалось только разбудить сына и попрощаться.

- Томми, - тихо позвал он.

Юноша заворочался и улыбнулся во сне. И тут Северус понял, что не сможет сказать о своем выборе, глядя сыну в глаза.

Да Том и не отпустит.

Снейп стоял, привалившись к косяку, запоминая, жадно впитывая каждую черточку знакомого лица. Сердце опять болезненно закололо.

Наконец, он вздохнул, бросил взгляд на настенные часы. Мерлин, оставалось всего лишь десять минут до того момента, когда хроноворот начнет отсчитывать время назад. Северус метнулся к столу – нужно было оставить мальчику хотя бы записку. Как назло, чистых листов в ящике не оказалось, Северус оторвал чистую полосу от пергамента с каким-то рецептом. На пару мгновений его рука с пером застыла – сейчас он должен был найти самые важные слова для сына, слова, которые не позволят Тому наделать тех ошибок, которые приведут на край пропасти и его и весь волшебный мир. И перо полетело по пергаменту. Исписав почти всю страничку, Северус последний раз оглядел комнату, припоминая, не забыл ли что-нибудь важное, и поднялся, сжав в руке хроноворот. И, уже взявшись было за ручку двери, он обернулся, бросился к столу, приписал в самом конце своего письма строчку.

Спотыкаясь и бормоча себе под нос: «Дурацкая сентиментальность!», Северус почти выбежал из дома – нужно было отойти на достаточное расстояние, чтобы не попасть в дом или во двор к незнакомым людям – и взялся за хроноворот.

Земля больно ударила по ногам, и Северус упал в мокрую траву. Вокруг все потемнело, яркие солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь кружево зелени, исчезли, и только низкое серое небо и мелкий дождь приветствовали Северуса. С трудом поднявшись, он глянул через плечо на разросшуюся деревню, на незнакомые дома. Мысль вернуться и посмотреть, что изменилось в деревне, и кто живет в их доме, мелькнула и пропала - необходимо было добраться до Малфой-мэнор, это сейчас было главным. Молясь всем святым, чтобы замок оказался на месте, Северус взмахнул палочкой и аппарировал.

Фамильный замок Малфоев стоял на месте. Вот только вид его не предвещал ничего хорошего: окна третьего этажа были выбиты, и черные полосы копоти, тянувшиеся от них вверх по стенам, свидетельствовали, что не так давно там бушевал пожар. Антиаппарационные заклятия были сняты, как и все другие защитные чары, одна из створок тяжелой дубовой входной двери была сорвана с петель. Увиденное остро напомнило Северусу последствия фашистских бомбардировок Лондона. Утренняя тишина не нарушалась посторонними звуками, хотя бой явно бушевал тут не так давно.

Шатаясь, вступил Северус в большой хорошо знакомый малфоевский холл и отчетливо почувствовал запах паленой плоти и волос, тот самый запах, который преследовал его в воспоминаниях долгие годы. Его замутило, внезапно зазвенело в ушах. Ничего не видя за красной пеленой, вдруг затмившей глаза, Северус сделал несколько шагов вперед, споткнулся и упал на пол, засыпанный осколками стекла и каменным крошевом. Зрение возвращалось постепенно, Северус разглядывал подрагивающие пальцы собственной руки, несколько осколков камня, обгоревший кусочек кожаного ремешка, белую пыль на полу рядом со своим лицом. Потом его внимание привлек маленький металлический цилиндр, валявшийся поодаль. Северус медленно сел, потянулся к странному предмету – с одной стороны цилиндр был запаян и оканчивался маленьким колечком, в который была продета цепочка, с другой была завинчивающаяся крышечка. Снейп бездумно отвинтил ее.

В его руку скользнул скатанный в крепкий каточек пергамент, Северус потянул за край, разворачивая, и увидел, что у самой кромки затертого листка его торопливым почерком написаны слова: «Береги себя, сынок!» В пожелтевшем куске пергамента с поблекшими чернильными строчками Северус узнал письмо, написанное им полчаса назад.

Десять минут спустя шаги нескольких человек нарушили тишину в холле.

- Постойте! Это же сальная гадина – Снейп-младший!

- Да какой же это Снейп-младший? Посмотри, этот старше лет на двадцать…

Но Северус уже не слышал этих слов. Его сердце остановилось.

В тот же самый час полувеком раньше молодой человек, стоя у большого письменного стола, потерянно сжимал в руке кусок пергамента.



Глава 1

Июнь 1976

Пресс-конференция готовилась на скорую руку, и поначалу неразбериха получилась страшная. Никак не могли отладить защитное поле – чары «Огнезем» то и дело принимались работать сами по себе и осыпали собравшихся снопами искр.

Нотт вдруг принялся рычать на Линкея*, и Томасу пришлось его одернуть. Начальники обеих Служб безопасности, Бытийной и Магической, находились в традиционных контрах. Томас этому не препятствовал, покуда соперничество шло на пользу дела, но стоило сторонам зарваться, как он тут же принимал меры. Впрочем, спокойный Линкей обычно гасил конфликты, не доводя их до скандала: постоянная работа с Незримым способствовала обретению внутреннего равновесия.

Радио-эльфы бегали туда-сюда, подключая звуковую аппаратуру и покрикивая на журналистов, если те оказывались на пути. Кабели вились в воздухе черными змеями, уходя в никуда, и лишь подключив Магическое Око, можно было увидеть вибрирующие полосы энергетических линий.

Томас моргнул, когда сзади послышался громкий хлопок. Бонкар крякнул и обернулся с неожиданным проворством, Нотт вскинул палочку, но тут всё успокоилось: это распылили гремлина, подгрызавшего кабель.

Наконец, благодаря нервной энергии Бетельгейзе и удавьему хладнокровию Линкея, порядок удалось восстановить.

Сначала предполагалось, что большую часть времени займет программное выступление, а журналистам будет позволено задать лишь несколько вопросов, предварительно согласовав их с пресс-службой, но Томас решил иначе.

«Мне не нужны вопросы, подготовленные заранее, - сказал он. – С моей программой знаком каждый британский маг, умеющий читать - а таких, согласитесь, подавляющее большинство».

Все согласились. С Томасом было трудно не соглашаться.

Появилась команда осветителей, повесила Fulgere* над трибуной - вспыхнул яркий свет. Сначала он почему-то отдавал прозеленью, напоминающей об «Аваде», но Бетельгейзе бросил в сторону бригадира осветителей свирепый взгляд, и тот мигом все поправил. Свет приобрел жизнерадостный оранжевый оттенок.

Зал был до отказа забит людьми. Репортеры толпились возле трибуны. Обычно они делали снимки спокойно, относясь к этому, как к рутинной работе, но сегодня все было иначе: они толкались в надежде поймать наиболее удачный ракурс, и глаза их вспыхивали одновременно со вспышками камер. Томас повернулся, стараясь не щуриться от блицев, кивнул Бетельгейзе, и тот подал знак, чтобы начинали.

Гомон в зале стих. Репортеры подобрались в ожидании своей очереди, каждый – с Быстропишущим Пером наизготовку, перекатывая на языке подготовленный вопрос.

Томас заговорил.

- Добрый вечер, леди и джентльмены. Я не стану утомлять вас длинным предисловием. Все мы знаем, какие события привели нас сюда. «Революция», - говорят мои сторонники. «Мятеж», - говорят мои противники. «Переворот», - говорят те, кто еще не определился со своей позицией. Леди и джентльмены! Вы вольны не только иметь свое мнение, но и открыто его высказывать. Я взял власть в свои руки для того, чтобы сделать общество более справедливым, и полагаю свободу слова одним из непременных условий справедливости. А потому, прошу вас – не нужно делать реверансов. Задавайте мне любые вопросы, какие пожелаете. Я отвечу на все.

- Учитывая количество представленных здесь изданий, - прохладно сказал Бетельгейзе, - просьба к собравшимся: ограничиваться одним вопросом и представляться.

- Джейсон Лонгтан, «Ежедневный пророк», - выступил вперед долговязый маг с профилем ищейки и холодными, внимательными глазами. – Здравствуйте, мистер Снейп. Уверен, что вопросом, который я озвучу, в настоящий момент задается каждый маг в Британии. Вы добились власти. Как вы планируете ей распорядиться? Какие перемены ожидают магическое общество под вашим руководством?

Томас выдержал краткую паузу, чтобы дать улечься взволнованному ропоту, поднявшемуся в зале.

- Я люблю эту страну и думаю о том, чтобы сделать жизнь в ней лучше. Полагаю, даже мои политические противники не сомневаются в моих намерениях. Мне пришлось взять власть силой, поскольку не было никакой надежды на то, что люди, веками заправлявшие политикой в этой стране, уступят свое место добровольно. Мои многочисленные попытки добиться компромисса неизменно отвергались. И то верно: с какой стати отказываться от части данных от рождения привилегий в пользу каких-то там грязнокровок, а то вовсе сквибов или инородцев, которых и за людей-то считать не принято?

Краем глаза Томас заметил, как поморщился Септимус Уизли, только что прибывший через портал, и добавил:

- Если бы у власти оказались не эти узколобые консерваторы, а та часть прогрессивно настроенных магов, которые все эти годы оказывали мне поддержку, и которых я счастлив называть своими друзьями, крайние меры сделались бы совершенно ненужными. Вы хотите знать, что ожидает страну в ближайшем будущем? Так вот, террора не будет. Обратите внимание, что при захвате Министерства никто не пострадал. Бывший министр Магии не подвергся и не подвергнется никаким репрессиям. Моя цель – не уничтожить политических противников, но уравнять в правах всех магов, вне зависимости от их происхождения и богатства. Отныне единственным способом преуспеть станут личные способности человека, а не родители и заслуги предков. Разве мы – племенные фестралы, чтобы наши достоинства определялись густотой родословного древа? «Знания и талант – против спермы и крови!» - чуть улыбнулся он, повторяя лозунг с предвыборных плакатов своей партии.

Почитатели Томаса разразились восторженными криками, и большинство журналистов, поддаваясь общему настроению, тоже оживилось. Однако в толпе Томас видел настороженные лица, а кое-кто выглядел откровенно враждебно. Не то, чтобы его это волновало, скорее – пробуждало азарт. Сейчас ему хотелось перетянуть на свою сторону их всех, и он чувствовал, что в силах это сделать.

Томас выждал немного и поднял руку, унимая возгласы. Зал смолк.

- Спасибо. Спасибо, друзья мои, но я хотел бы продолжить.

- Светониус Трэнк, «Коридоры власти», - представился осанистый журналист с римским профилем и значком коллегии авгуров на лацкане мантии. – Мистер Снейп, только что вы говорили о неравенстве. Правда ли, что когда-то вы просили места преподавателя Защиты от Темных Искусств в школе Хогвартс, и вам отказали по причине вашего происхождения?

Вопрос камнем упал в воды памяти, взбаламутив их, подняв со дна темный ил.

Томас опустил глаза, заново переживая полузабытые события.



Июль сорок пятого года радовал на диво хорошей погодой. Ясный утренний свет обливал башни Хогвартса солнечной глазурью, придавая им почти радостный вид.

Томас оглядел замок и улыбнулся. Совсем недавно он был рад выбраться отсюда, но теперь все изменилось: уезжал он учеником, а возвращается учителем.

«Тебя еще не приняли на должность», - напомнил ему знакомый голос.

- Не ворчи, отец, - шепнул Том. – Все будет хорошо; я уверен. Здравствуйте, Филч.

- Здравствуйте, мистер Снейп, - проскрипел Аргус.

Том решительно пересек вестибюль. Несмотря на солнечный день, здесь царил сумрак. Добравшись до восьмого этажа, он бросил горгулье: «Магнолия».

- Входите, мистер Снейп, - крикнул Диппет в ответ на его стук. - Добрый день.

- Добрый день, сэр.

Том взглянул на директора и насторожился. Ему не понравилась манера Диппета отводить глаза, равно как и выражение тщательно скрываемого смущения на его лице.

- Прошу вас, садитесь, - Диппет указал Тому на кресло перед столом, а сам принялся ворошить какие-то пергаменты на столе.

Жужжание и пыхтенье приборов на столах раздражало. Том начал нервничать.

- М-м-м… Я проглядел ваше резюме – не то, чтобы мне было это нужно, я прекрасно осведомлен о ваших успехах, и все же порядок есть порядок... да, вот оно.

Диппет мельком взглянул на Тома и снова уставился в бумаги.

- Скажите мне, мистер Снейп, по какой причине вы решили претендовать на должность преподавателя З.О.Т.И.?

- Мне бы хотелось выполнять работу, на которой я смогу приносить максимум пользы обществу, - гладко ответил Том. - Я считаю, что уровень моих знаний достаточно высок, чтобы я сумел обучить студентов защитить себя и близких от возможной опасности со стороны темных сил. Кроме того, на этой должности я мог бы заниматься научной работой.

В этих словах не было ни кната лжи: отец писал, что знания и магические таланты Тома должны быть направлены на созидание и, в конечном итоге, приносить благо людям, а что могло быть более созидательным, чем обучение маленьких магов?

- М-да. Да. Ваши намерения чрезвычайно похвальны, равно как и ваша целеустремленность, но… - Диппет вздохнул. - К сожалению, многие молодые люди полагают, что достаточно получать отличные отметки в учебном заведении, чтобы занять ответственную должность. Вы ведь не станете отрицать, что должность преподавателя З.О.Т.И. является ответственной? Лишь через некоторое время приходит понимание, что теория и практика – разные вещи.

- Думаю, что коль скоро я надлежащим образом овладел теорией, то и с практикой у меня особенных трудностей не возникнет.

- Боюсь, мистер Снейп, что вы не совсем правы, - Диппет побарабанил пальцами по столу. - Да, ваши способности велики, но над ними еще нужно работать и работать. По крайней мере, так считает Совет Попечителей. Что касается меня, то я был целиком на вашей стороне, поверьте - но большинство членов Совета против того, чтобы должность учителя замещал молодой человек без опыта работы и каких-либо научных достижений. Кроме того, ваше происхождение…

Диппет вновь испустил тяжкий вздох.

- Будем откровенны, мистер Снейп. Попечители в большинстве своем люди консервативные. Они предпочитают, чтобы их детей обучали магии представители хорошо известных в магическом мире семейств.

Том мог сохранять невозмутимое выражение лица, но не в силах был сделать что-либо с прилившей к лицу кровью. Только что его обозвали ублюдком без роду, без племени… и ему нечего было на это ответить.

– Претендуй на это место только вы, полагаю, вопрос решился бы в вашу пользу, - продолжал Диппет, - но есть еще один кандидат. У этого человека превосходные рекомендации с прежнего места службы. Он некоторое время проработал в Министерстве, где, без сомнения, приобрел надлежащий опыт. Принимая во внимание все эти соображения, я вынужден отказать вам, мистер Снейп. Мне очень жаль.

Он поглядел на Томаса со смешанным выражением любопытства, жалости и снисхождения.

Том застыл. Невероятно. Ему отказали.

Он сжал руку в кулак, и душа его закрылась так же, как ладонь. Нельзя было, чтобы кто-то понял, какие муки он испытывает, насколько сильно он унижен. Если его пожалеет человек, который только что его отверг, он этого не вынесет.

«Уходи, не проси его ни о чем больше, - шепнул отец. - Ты все равно ничего не получишь».

- У вас наверняка есть какое-то другое место на примете, - произнес Диппет. – Я могу дать вам наилучшие рекомендации. Чаю не желаете?..

- Нет, не желаю, - твердо сказал Том, поднимаясь. – Мне пора, господин директор. Что касается рекомендаций - в тех местах, которые, как я понял, мне доступны с моим теперешним уровнем знаний, таковых не требуют. Прощайте.

Диппет не стал его удерживать. Том мог бы поклясться, что услышал вздох облегчения, прежде чем дверь захлопнулась за его спиной.

Том добрался до Хогсмида, все еще не веря в случившееся. Зашел в «Три метлы», но заказанное пиво встало ему поперек горла. Он бросил монету рядом с недопитой кружкой и аппарировал в Лондон прямо с порога трактира. Словно в кошмаре, который никак не желает заканчиваться, он бродил по безликим улицам; голова кружилась от гнева и бессилия. Ни одно из заклинаний не могло помочь ему сейчас. Стоит только сорваться - и в ближайшей перспективе посещение Азкабана.

«Что может быть хуже отказа? Тюрьма, разумеется. Все познается в сравнении».

Том попытался усмехнуться, но тут же его вновь скрутило в приступе злобы. Ударь он сейчас кого-нибудь, ему бы полегчало. Особенно, если бы то оказался Диппет.

Том вышел на набережную, оперся на парапет и стал глядеть на проплывавшие мимо суда, перебирая в уме названные директором причины отказа.

Слишком молод? Когда он заговорил с Диппетом об этой должности впервые, тот и не заикнулся о возрасте Тома.

Нет опыта? Да, опыта нет. Но его диплом, его знания, его, черт возьми, способности – неужели все это не компенсирует отсутствие опыта?

Тогда почему?

«Это же очевидно, - холодно ответил голос отца. – Диппет прямо сказал тебе об этом. Ты ведь умный мальчик, Том, неужели тебе все нужно разжевывать: тебе предпочли другого, поскольку у него есть то, чего у тебя нет, и никогда не будет. Он чистокровный, Том. Только и всего. Кроме того, не забывай о Дамблдоре».

Как же он сразу не подумал? Кто настроил против Тома членов Совета? Вообще, с какой стати директору Хогвартса для назначения нового преподавателя понадобилось одобрение попечителей? Дамблдор, разумеется – он никогда не скрывал своей неприязни и готов был пойти на все, чтобы не допустить Тома в Хогвартс.

Вода блестела так ярко, что глаза заслезились.

Что-то темное, жуткое, поднялось из глубины сознания, во рту стало горько, и Том выплюнул проклятие, словно сгусток этой отдающей желчью тьмы.

- Будь проклята эта должность – чтоб никто на ней больше года не задерживался! Чтобы тот, кто займет ее, покрывал себя позором, а то и вовсе…

«Том! Не распускайся!»

Том виновато вздрогнул.

Что с ним такое? Вот идиот. Довольно. Надо покончить с этим слюнтяйством. Том повернулся на каблуках. Как отец. Вскинул подбородок. Как отец. Тот никогда не раскисал, как бы тяжко ему ни приходилось. Он, Том, тоже не раскиснет. Не дождутся.

Он заложил руки назад и пошел по набережной – красивый молодой человек с решительным, мрачным лицом и очень прямой спиной.

«Значит, чистую кровь общество ценит дороже, чем ум и знания, чем даже сами магические способности? Такое положение дел меня не устраивает, а стало быть, придется его поменять. И если при этом прольется немного пресловутой чистой крови…»

Том вздрогнул: набежавшая туча закрыла солнце, порыв ледяного ветра отбросил волосы со лба.

Отец бы этого не одобрил, подумал он с раскаянием. Именно от этого он предостерегал в своем последнем письме (сердце болезненно заныло: нет, никогда он не забудет, никогда не ослабнет боль потери).

С усилием задавив в себе недостойные мысли, Том аппарировал в свою квартиру. Ему еще предстояло подумать, с каким лицом и в каких выражениях он сообщит друзьям о своем поражении.



Воспоминания заняли какую-то секунду, но это краткое мгновение молчания и пристальный взгляд ушедшего в себя Командора заставили журналиста заметно занервничать.

Томас мысленно усмехнулся. Месяц назад эти гончие информации облаивали его на все лады и осыпали его насмешками, а теперь он вызывал у них страх.

- Я просто был слишком молод, - сказал он мягко. – Директор Диппет оказался совершенно прав, отказывая мне. Дело тут вовсе не в чистоте крови. Следующий вопрос.

- Ксантиппа Лал, медиахолдинг «Абракадабра», - тонкая женщина с узкими темными глазами подалась вперед стремительным движением - будто прянула кобра, сверкнули рубины в рукоятях ритуальных кинжалов Астарты, воткнутых в узел волос наподобие шпилек. - А ваши собственные родители принадлежали к древнему роду?

Том спокойно и привычно принялся излагать свою версию собственной жизни:

- Мои родители представляли собой разительный контраст: мать из древнейшего чистокровного рода Гонтов, без единой капли маггловской крови, и отец без тени магических талантов. Однако настоящим отцом, отцом по духу, я считаю человека, воспитавшего меня. Потеряв все во время печальных событий на Востоке, он приехал в Англию без кната в кармане, но его душа оказалась достаточно чиста и благородна, чтобы он взвалил на себя бремя воспитания маленького сироты. Доктор Снейп служил для меня примером истинных магических достоинств…

Перья журналистов летали по развернутым пергаментам.

- Скажите, правда ли, что ваш приемный отец погиб при невыясненных обстоятельствах?

- Мой отец пропал после окончания Второй мировой войны, в неспокойное послевоенное время. Да, я буду называть эту войну именно так. И мы не будем притворяться, что это было лишь противостояние магов Гриндевальду. Мы не должны забывать о том, что плечом к плечу с нами сражались наши соотечественники-магглы.

- Сенхан Торпест, «Лиа Фаль» *, - Томасу пришлось приложить усилие, чтобы разобрать слова рыжеволосого репортера – мешал ирландский акцент. - Вы упоминали о том, что при захвате Министерства удалось обойтись без крови. Но в принципе, вы готовы были к тому, что придется применить насилие?

- Разумеется, - хладнокровно ответил Томас.

- И вы бы его применили в случае сопротивления?

- Сослагательное наклонение неуместно, когда речь идет о свершившемся историческом факте. Впрочем – да, если бы нам оказали сопротивление, мы бы сломили его с применением силы. К счастью, в этом не возникло необходимости.

- Понятно. А каковы вообще ваши взгляды на допустимость применения насилия по отношению к гражданам вашей собственной страны?

- Государство зиждется на насилии, - заметил Томас. – Почти все государственные институты основаны на применении к гражданам принуждения. Налоги, скажем – кто из присутствующих здесь стал бы платить налоги, если бы его к этому не принуждали?

По залу пробежала волна смешков.

- Вот видите. А ведь здесь собрались исключительно добропорядочные члены нашего общества.

- Я это не имел в виду, - упрямо произнес Торпест. – Это принуждение необходимое. Как вы относитесь к насилию, выходящему за те рамки, к которым привыкли граждане нашей страны?

- Вы имеете в виду террор? – уточнил Томас. – К нему я отношусь отрицательно.

Торпест отступил от трибуны. Вид у него был недовольный, словно он ожидал услышать иное. Должно быть, сепаратист из Лиги Нуаду*. Томас обменялся взглядом с Ноттом. Линкей перехватил этот взгляд и равнодушно отвернулся: сепаратистами занималась Бытийная Служба.

Этот человек и его слова о насилии напомнили Томасу еще один эпизод из прошлого.



В погожий летний день 1958 года на одной из парижских мансард собралось замечательное общество. У окна худая черноглазая девушка с копной нечесаных волос курила сигарету за сигаретой, за столом пристроились два студента, еще один молодой человек маленького роста, чрезвычайно энергичный, расхаживал по комнате и, жестикулируя, говорил. Казалось, воздух в комнатке пропитан не только сигаретным дымом, но и молодым задором.

Томас Снейп в старомодном сюртуке и белоснежной рубашке, с аккуратным маникюром, смотрелся в этой компании маргиналом. Он удобно устроился в единственном кресле, положив ногу на ногу, и внимательно слушал маленького оратора.

- Ваша критика современного мира мне понятна, однако как же вы собираетесь достичь своих целей? – задал Томас очередной вопрос.

- Террор! – провозгласил маленький с воодушевлением. – Мы можем организовать серию терактов в разных уголках страны. Вычислить нас не будет никакой возможности, так как все будет непредсказуемо и абсурдно!

- Но, позвольте, - слабая, чуть снисходительная улыбка исчезла с лица Снейпа, - ведь таким образом вы не наносите никакого урона своему противнику.

- Нет, мы делаем главное, - мы сеем страх и неуверенность. Хаос среди врагов – вот чего мы добиваемся! Страх – это то, что переворачивает душу людей. То, что разрушает их устоявшийся мещанский мирок. Это то, что послужит прологом к книге перемен.

Студент с впалой грудью вскочил из-за стола и заговорил страстно, разминая папиросу тонкими желтоватыми пальцами:

– Поймите, террор - не самоцель. Враги не исчезают по взмаху волшебной палочки, – тут Том Снейп хмыкнул, - и мы должны истреблять их без пощады, потому что они тоже не будут нас щадить. Но враги наши не отдельные люди, люди-муравьи, а весь капитализм в целом с его вещным миром. И только кровь может смыть эту скверну!

- Постойте, но как же пропаганда, структурная перестройка? – Том подался вперед в кресле, расстегивая верхние пуговицы, не обращая внимания, что странная подвеска выскользнула из-за ворота и повисла, раскачиваясь на цепочке.

- Нет, бумажки ничего не дадут! И ваша пропаганда тоже! – казалось, горячечное воодушевление маленького француза передалось и его друзьям. – Этот хищный капитал перемалывает все! Сегодня вы сочиняете революционную песню, от которой обыватели трясутся в своих постелях, а послезавтра они покупают эту песню на виниле, чтобы чинно отплясывать под нее в своих гостиных.

- А как насчет паники среди населения?

- Паника будет – и это хорошо! Паника не дает забыть человеку, что он на грани. Когда смерть где-то далеко, ты забываешь, что такое – быть человеком, забываешь, что такое свобода. А вот когда ты знаешь, что в любой момент рядом с тобой в толпе бомба может разнести в клочья человека, и ты сам можешь оказаться на его месте – только тогда и начинает раскрываться экзистенция человека. Чем больше взрывов, тем больше экзистенции в мире!

- Так вас не смущают жертвы среди простых людей? – английский гость испытующе смотрел на молодых людей, словно бы что-то решая для себя. Его пальцы поглаживали металлический амулет, похожий на пулю.

- Не смущают! – ответ прозвучал как-то неуместно дерзко, и студенты заметно смутились.

- Что ж, - сказал Том, поднимаясь, - думаю, что ваш путь мне не подходит.

Только ступив из прохладного парадного в неподвижно-жаркий воздух улицы, Том заметил, что в задумчивости гладит капсулу с отцовским завещанием. Не было смысла открывать ее: четвертый пункт, как и все остальное, он помнил наизусть: «Помни, что насилие не приведет тебя ни к чему хорошему».



- Насилие ради насилия не приводит ни к чему хорошему, - повторил Томас, хотя сейчас он и не был полностью уверен в том, что держать население в страхе всегда неуместно. – Следующий вопрос.

- Майкл Мун, «Горячие Новости». Скажите, мистер Снейп, верно ли, что вам предлагали пост в Министерстве, и что вы его не приняли?

Верно ли?

Томас прикрыл глаза.

О да, верно. Ему действительно предлагали должность, и он отказался. Это правда – но не вся. Всей он им не расскажет. Потому что пережитое тогда унижение до сих пор жгло его, как раскаленные угли.



Лицо у Джарвиса Шорта было длинное и острое, как дровяной колун, и столь же выразительное. Маленькие глаза прятались под набрякшими веками.

- Я восхищен глубиной вашего ума, - произнес он, и Том сдвинул брови.

Не о своем уме он пришел сюда говорить. Он считал, что и говорить-то не о чем – место ему было обещано давно и уверенно. Долгожданная вакансия, наконец, освободилась, и Том явился к Шорту, полагая вопрос решенным.

- Ваши познания, - Шорт моргнул, - вызывают у меня искреннее удивление. Вы, мистер Снейп, ученый, каких мало. Для чего вам понадобилась эта скучная должность в Министерстве?

- Я ее скучной не нахожу, - кратко ответил Том.

Шорт чуть приподнял веки, кольнул просителя иголками бесцветных глаз.

- Вы слишком хороши для места, на которое претендуете. Будем откровенны. Вы – человек яркий, честолюбивый, наделенный выдающимися талантами. Простите меня, мистер Снейп, но мне нужен человек иного склада – тихий, старательный исполнитель. Делает, что говорят. Ничего лишнего не думает. Я не могу вас принять. Для этого места вас слишком много.

Том опустил глаза.

- Очень жаль, - произнес он ровным голосом. – В таком случае, мне остается лишь уйти и не отнимать у вас более времени.

Шорт задумчиво прищурился поверх его головы.

- Но вы меня не дослушали, мистер Снейп. Нам нужны такие люди, как вы. Мы не можем разбрасываться выдающимися магами. В настоящий момент свободна вакансия заместителя директора Департамента Магических Спорта и Игр. Если вы пожелаете, место ваше.

- Благодарю за щедрое предложение, мистер Шорт, - Том светски улыбнулся. Набрякшие веки Шорта дрогнули, а на равнодушном лице появилось выражение некоторой тревоги. – Если я слишком хорош для места, о котором просил, то предлагаемая вакансия, напротив, чересчур хороша для меня. Магические игры и спорт… боюсь, мне этого не потянуть. Засим честь имею откланяться.

Том аккуратно прикрыл за собой двери. Его лицо сохраняло безразличное выражение, и молодые люди, вместе с которыми он вошел в кабину лифта, скользнув по невольному соседу беглым взглядом, спокойно продолжали начатую ранее беседу.

- …Да, это уже решено, - сказал один из них, смутно знакомый Тому человек приятной, но незначительной наружности. – Отец поговорил с Шортом – они члены одного клуба чуть не со студенческих времен – и тот, конечно, согласился. Правда, место уже обещали какому-то грязнокровке, но Шорт сказал, что отказать ему не проблема.

- Прекрасно, Пруэтт, - заметил второй с улыбкой. – Значит, будем работать вместе.

Том уставился на дверцу лифта невидящими глазами. Теперь он узнал этого парня – «загонщик» из Хаффлпаффа, отличный игрок в квиддич и полнейший ноль в науках. Чистокровное ничтожество, которое заняло место, принадлежащее Тому по праву.

- Я отказался, поскольку не пожелал быть связанным обязательствами с Министерством, мистер Мун, - сообщил Томас. – К тому же, в то время я не задумывался всерьез о политической карьере. Я был занят научными исследованиями и много путешествовал.

- Лакшми Сарасвати, «Ведьмополитен».

Голос Сарасвати был тягуч и сладок, как аромат благовоний, воскуряемых в храмах Виджаянагара, а в ее духах Томас почувствовал ноту приворотного «лунника».

- Слушаю вас внимательно, мисс Сарасвати.

- Скажите, откуда у вас горгул? Это так необычно!

- Как вы уже заметили, мисс Сарасвати, я не самый обычный человек. И знакомые у меня тоже необычные. Горгула мне подарил человек, у которого я когда-то учился.

- А как его звали?

- Он предпочитал, чтобы его называли доктор Ф.

- Он был родом из Китая?

- Нет. Доктор Ф родился в Германии и проживает там по сей день. Он очень интересный человек и очень не любит известности.

Девушка бросила на Томаса недоуменный взгляд. Она не понимала, как это можно – не любить известности.

Последовала еще пара вопросов, вслед за чем объявили короткий перерыв.

Томас спустился с трибуны, придерживая Бонкара, чтобы не оттоптал чьих-нибудь ног каменными лапами.

Журналисты сбились в кучки; кто почти кричал, кто шушукался. Томас не прислушивался.

К Нотту подобрался какой-то ушлый добытчик информации. Вопрос был невнятен, но ответ прозвучал слишком зычно, чтобы его можно было не услышать.

- Да, я его человек. Со всеми моими потрохами. Для него я готов на что угодно – хоть землю жрать. Кое-кто говорит, что он – тиран. Херня все это. Он просто знает, чего хочет, и хочет этого не только для себя. Усекли, в чем разница между ним и всеми этими болтунами-политиками? Не для себя!

Томас слегка улыбнулся.

Бетельгейзе принес кофе в толстостенной фаянсовой кружке. Томас, надежно защищенный цепью «церберов», уселся на жесткий деревянный стул в углу и прихлебывал напиток, поглаживая массивный затылок Бонкара. Горгул пыхтел от удовольствия, шевелил вывороченными ноздрями: его тревожил запах Огненных чар, сохраняющих кофе горячим.

- Что, скучаешь по прежнему хозяину? – тихонько спросил Томас у горгула.

Бонкар поднял огромную голову (на пол посыпалась пыль) и заворчал. Было ясно, что ни по каким прежним хозяевам он не скучает. Хозяин у него один, и он здесь. Какая может быть скука? Надо работать - охранять.

- Значит, забыл доктора Ф? А я нет. Все же, хорошее было время, - задумчиво сказал Томас и сделал еще глоток.



Примечания.

Линкей – в греч. мифологии сын Афарея, участник похода аргоновтов. Отличался небывалой остротой зрения, видя под землей и водой, был убит Полидевком, одним из братьев Диоскуров.

Fulgere (лат.) – сверкать.

Лиа Фаль – в ирландской мифологии магический камень, по преданию находившийся в Таре - королевской резиденции правителей Ирландии. Камень Лиа Фаль испускал крик под тем человеком, которому было суждено править в стране. Симпатичное название для газеты, специализирующейся на политических обзорах.

Сенхан Торпест - полулегендарный ирландский поэт. Ему приписывается несколько поэм, а также так называемое «Великое Сочинение», которое, возможно, послужило основой ирландской письменной генеалогической традиции.

Нуаду – воинственное ирландское божество, один из племени богини Дану. Его меч является одним из четырех сокровищ Туатта Де Дананны.

Виджаянагар (Хампи) - город в штате Карнатака, Индия. «Его давно покинутые храмы и обезлюдевшие дворцы стоят посреди пустынного, усеянного валунами пейзажа удивительной красоты». В мире магов может оставаться обитаемым.



1953 год.

Часы на городской ратуше еще не пробили полночь, но улицы Виттенберга успели совершенно обезлюдеть. Кованые фонари у дверей наглухо запертых домов разбавляли неубедительным светом синеватое молоко тумана, в котором даже звук собственных шагов казался чуждым и странным. Улица закончилась, за ней лежал пустырь (здесь туман сделался гуще, и невозможно было разглядеть, что же происходит на пустыре; между тем, там кто-то двигался, и слышались то отрывистые голоса, похожие на лай, то протяжный лай, похожий на голоса). А дальше потянулась длинная, ровная, удручающая однообразием и неимоверной протяженностью стена. Кладбище, вспомнил Том.

Идти было скучно, но аппарировать к нужному ему дому оказалось невозможным – Тома все время выносило в какие-то несообразные места. Один раз он очутился в венецианском канале, прямо в гнилой, мутной воде – промок, разумеется, да еще пришлось стирать память туристам и гондольеру, случившимся рядом; потом его забросило в смрадную пещеру, заваленную костями, вроде бы – человеческими, и громадная тень чутко зашевелилась в углу, так что пришлось стремглав уносить ноги. После этого Том покорился и решил явиться к доктору Ф заведенным путем.

Особняк, ладно выстроенный, хоть и обветшалый, выплыл из белесых испарений, будто «Летучий Голландец», посверкивая огнями Святого Эльма, на поверку оказавшимися освещенными окнами в одной из угловых башенок. Том поднялся по стертым ступеням и взялся за медный дверной молоток в виде драконьей головы, намереваясь постучать, но голова предупредила его намеренье, разинув пасть и заунывно заревев.

Дверь отворилась. На пороге стоял низенький коренастый человек.

- Добро пожаловать, господин, - произнес он на английском с сильным немецким акцентом. – Следуйте за мной.

Он принял отсыревший плащ из рук Тома, набросил его на вешалку, подскакавшую к ним дробной рысью, равнодушно шикнул на услужливо заметавшуюся подставку для тростей и повел гостя по коридорам, превращавшимся в лестницы, коридорам, превращавшимся в залы, и коридорам, превращавшимся в другие коридоры, покуда не вывел его в огромную библиотеку, а оттуда – в небольшой рабочий кабинет, этим вечером исполнявший роль кофейной комнаты.

Том представлял себе доктора Ф похожим на Альбуса Дамблдора. Несмотря на неприязнь, а подчас и ненависть, которую он испытывал к Дамблдору, он не мог отрицать того факта, что нынешний преподаватель ЗОТИ, его враг и конкурент - единственный подлинно могущественный чародей из всех магов, когда-либо встреченных им. Прочие не годились носить за ним волшебную палочку.

За круглым столиком, поставленным перед камином, сидели двое мужчин, и ни один из них не соответствовал мысленно нарисованному Томом портрету. Один был довольно молод, но его широкие плечи уже ссутулились от привычки к кабинетным занятиям, а лоб избороздили ранние морщины; впрочем, его гладко выбритое бледное лицо, обрамленное белокурыми прядями, было довольно красиво. Второй был поджарый, как борзая, восточный человек в алой чалме, искусно обмотанной вокруг небольшой хищной головы.

- Добрый вечер, - произнес Том в пространство и отвесил нейтральный поклон, опять же ни одному из присутствующих в особенности не предназначенный.

Белокурый человек поднялся из кресла и вежливо кивнул.

- Герр Томас Снейп, рад приветствовать вас в своем доме. Надеюсь, вы добрались благополучно, - сказал он низким, хрипловатым голосом.

Теперь, когда Том увидел его глаза, он ясно понял, что человек этот намного старше, чем кажется; возможно, старше и самого Дамблдора. Если верить легендам, так и было. Если верить легендам, доктор Ф состоял в переписке, посвященной поискам Философского камня, с пресловутым Николя Фламелем и оборвал эту переписку, когда достиг желаемого ему результата иным, не алхимическим путем.

- Я добрался без приключений, благодарю вас, доктор…

- Ф, - хозяин указал Тому на свободное кресло и вернулся за стол. – Просто – доктор Ф.

- Благодарю вас, доктор Ф, - гладко закончил Том. – Для меня огромная честь увидеть столь прославленного ученого, а быть приглашенным в его дом – предел мечтаний.

Доктор Ф посмотрел на него с любопытством, вычисляя процент искреннего уважения, содержащийся в медовой чаше лести. Очевидно, результат показался ему удовлетворительным, поскольку он благосклонно сказал:

- Ваши познания и способности, герр Снейп, сделали это посещение возможным. Я не принимаю глупцов и дилетантов. Позвольте представить вам моего старого друга – Масиха аль-Даджжала из Исфагана, главу парсской общины этого дивного города. Ознакомившись с вашими изысканиями в области изготовления «черных зеркал», он пожелал увидеть вас лично.

Человек в алой чалме оглядел Тома и церемонно поклонился. Поначалу он произвел на Тома неприятное впечатление: его горбоносый профиль напоминал о грифах, пожирающих тела усопших в Башнях Молчания, а затянутый бельмом левый глаз смотрел, казалось, сквозь мутно-радужную пленку прямо в душу и видел в ней лишь скверное и злое. Однако парс улыбнулся, и темное лицо его преобразилось. Том мгновенно ощутил, что человек этот преисполнен многими достоинствами, и, несомненно, общение с ним – большая удача.

Несмотря на то, что во время процедуры знакомства Том неизменно сохранял на лице вежливую мину, доктор почувствовал метаморфозы, произошедшие с его восприятием, и странно улыбнулся.

Слуга, впустивший Тома, принес еще один прибор для гостя, тарелку с горячим хлебом, испеченным с апельсиновыми корочками, и блюдо с сырами.

- Спасибо, Вагнер, можете идти, - доктор Ф собственноручно налил Тому кофе в тонкостенную чашечку. – Утолите свой голод, друг мой – дальняя дорога вызывает аппетит. Не желаете пирожных? Они очень хороши.

Эти слова напомнили Тому о Дамблдоре и его манере пичкать гостей сластями.

- Простите, доктор Ф, а не знакомы ли вы с Альбусом Дамблдором?

- Лично не знаком, но мне приходилось читать его труды. Кроме того, я наслышан о профессоре Дамблдоре как о маге с весьма неординарными способностями, - отвечал доктор Ф тем безупречно вежливым тоном, какой принимает человек светский, говоря о персонах, в силу каких-либо причин не слишком ему приятных.

Том мгновенно почувствовал прилив симпатии к доктору Ф.

В доме было тихо, только потрескивали в камине дрова и шуршали шелковые одежды аль-Даджжала. Том принялся за еду. Он не торопился начинать беседу первым. Хотя из переписки доктору было известно, зачем Том искал встречи с ним, приступить сразу к делу казалось Тому ошибкой. Доктор Ф молча дожидался, пока гость не поест. Он также никуда не торопился. Пауза начинала затягиваться.

Первым молчание нарушил аль-Даджжал.

- Вижу, ты явился сюда по делу, о господин мой, - промурлыкал парс. - В правой руке у тебя вежливость, левая же наготове, дабы принять помощь.

- Для нашего любезного хозяина не секрет, что я нуждаюсь в консультациях специалиста. При этом вряд ли в Европе найдется еще один человек, который может назвать себя специалистом в интересующей меня области с большим основанием.

- Путешествия во времени, вообще-то, представляют для меня лишь умеренный интерес, - заметил доктор Ф.

- Тем не менее, подобных успехов в этом деле еще никто не достигал.

- Откуда вам знать? – доктор Ф пожал плечами. – Такими вещами не хвастают.

- Слухи-то все равно расходятся. Пусть молва и приукрашивает действительные события, но зерно истины всегда можно обнаружить.

- Мир полон досужих людей, которые, за неумением занять себя чем-то поистине полезным, развлекаются досужими сплетнями.

- Верно, - согласился Том. – Иные даже утверждали, будто в вюртембергской гостинице «Лев» некоему магистру философии черт свернул шею по истечении подписанного между ними двадцатичетырехлетнего контракта.

- Есть такое слово – «инсценировка», - буркнул доктор, а аль-Даджжал рассмеялся тихо и с удовольствием. – Не стоит дразнить невежественных современников призраком жизни, которую они могут посчитать вечной.

- Но вечной жизни не существует? – наполовину спросил, наполовину констатировал Том.

- Не в этом мире, - ответил доктор Ф, а аль-Даджжал одновременно с ним промолвил:

- Нет, не существует. Ни в одном из миров.

Доктор Ф нахмурился и покачал головой.

- Тут я с тобой не согласен. Вечная жизнь существует, как рьяно ты, маловер, не отрицал бы это.

- Мы не можем сойтись во взглядах на этот предмет, как и на множество прочих, - аль-Даджжал сделал глоток кофе и запил его водой из стакана, облизнул губы. В здоровом глазу зажегся огонек. – Тем не менее, нас можно назвать близкими друзьями. Дружба выше таких пустяков, как разногласия по вопросам жизни вечной или же жизни, имеющей пределы и границы.

Насмешливая теплота, с которой аль-Даджжал произнес «близкие друзья», заставила Тома припомнить некоторые толки о восточных нравах.

- Вы часто бываете в Европе?

- Мне милее родной Исфаган… и все же я провожу в Европе большую часть своих дней. И ночей, - красные губы изогнулись в усмешке.

Доктор Ф разглядывал огненные арабески в камине и настолько увлекся этим занятием, что не обращал на своих гостей никакого внимания.

- Скажи мне, - аль-Даджжал доверительно наклонился к Тому, так что тот почувствовал запах мускуса, исходящий от крашеной хной бороды, - почему столь привлекательный юноша проводит время над пыльными томами, вместо того, чтобы наслаждаться жизнью и тешить свою юную плоть?

Доктор Ф выпрямился в кресле и с любопытством поднял бровь. Тут Том понял, что его дразнят, и принужденно улыбнулся.

- Я предпочитаю тешить свой разум, - ответил он, хотя и понимал, что ответа от него не требуется: лучший друг доктора Ф изволил развлекаться.

- Путешествия во времени, - хозяин дома прикрыл глаза. – Это все, что вас интересует?

- Нет, - Том зорко вгляделся в его лицо, выискивая признаки недовольства. – Если мое любопытство вам не докучает, я бы хотел расспросить вас о том времени, когда вы управляли имперской провинцией.

- Тема обширная, а час поздний. Поговорим об этом завтра. Или же вам не терпится?

- Терпения у меня хватает, - Том опустил глаза и превратился в змея, огромного, черного, бесконечно терпеливого змея – разумеется, лишь духом.

Эта практика, изученная мимоходом, оказалась ему чрезвычайно полезна. Она не только сберегала нервы, но и воспитывала ум, очищая его от эмоций и страстей, мешающих размеренному течению мысли.

- В таком случае, отдохните – Вагнер укажет вам вашу спальню – и сформулируйте вопросы, которые намереваетесь задать. Ибо правильно поставленный вопрос заключает в себе половину ответа.

В подобных советах Том не нуждался, но спорить не стал.

Молчаливый Вагнер проводил его до спальни и, распахнув перед ним дверь, откланялся. Том подождал, пока шаги в коридоре не стихнут, наложил охранные заклятия (осторожность еще никому не вредила), разделся и лег в непривычно огромную кровать. Он погасил свечи в шандале, и теперь лишь языки пламени в зеве камина освещали комнату.

Том долго смотрел на огонь. Он вспомнил, как однажды во время каникул захворал (поступив в Хогвартс, он почти перестал болеть и помнил все такие случаи наперечет); отец уложил его в постель, поил отварами и читал ему вслух, а маленький Том, завороженный сплетением огненных рун, воображал себя рыцарем, сражающимся с силами Тьмы.

Тогда она еще не звала его, не манила призраками славы и власти. Мир казался простым и ясным, и отец всегда был рядом.

Неожиданно картина из прошлого встала перед глазами так отчетливо, как будто его желание исполнилось, и он перенесся во времени на десять лет назад: отец положил ему руку на плечо и прошептал на ухо: «Смотри!» На угольях плясал маленький зверек, похожий на ящерку, но гибкий и ловкий, как куница; он вскидывал перепончатые лапки, гордо выгибал шею, топорща гребень на голове; чешуя сверкала расплавленным золотом. Вдруг ящерка распахнула крылья, хлопнула ими и исчезла.

«Саламандра», - объяснил отец.

Уголки его губ приподнялись, жесткие складки у рта смягчились. Когда он перевел взгляд на Тома, глаза его светились тем же теплым, золотым светом, что и шкурка саламандры.

Том сам не заметил, как заснул - а заснул он, улыбаясь.

Утром в Виттенберге поднялась небывалая метель. Том выглянул в окно: снежная буря билась о стекло грудью, как огромный белый кречет, а больше не видно было ни зги.

- Это козни ваших северных колдуний, - бранился аль-Даджжал, кутаясь в меховой плащ. – Они ненавидят солнце, лупоглазые распутницы! Им подавай непогоду, чтобы ворожить у своих очагов да сбивать с дороги подгулявших простаков.

Привычный к сквознякам и прохладе Том сочувственно кивал, а доктор Ф засмеялся и обронил:

- Здешним распутницам найдется, чем себя занять и без того, чтобы сеять соль на перекрестке.

Витражное окно, потускневшее от непогоды, вдруг озарилось краткой, резкой вспышкой света. Затем сквозь вой ветра послышался глухой рокот: гром.

- Молния среди зимы?

Том бросил вопросительный взгляд на помрачневшего доктора, а аль-Даджжал торжествующе фыркнул и тут же расчихался.

- Вагнер, принеси глинтвейну, - велел доктор. – Сейчас тебе сделается легче, мой бедный дьявол.

Аль-Даджжал сверкнул на него глазом, покосился на Тома, но тот сделал вид, что ничего не заметил.

- Ведьмы? Настоящие деревенские колдуньи? Разве такие еще остались?

- Да, но живут они обычно не в деревнях, предпочитая уединение: хутора, мельницы, хижины в горах.

- И каковы они – страшные старухи, как в маггловских сказках?

- Напрасно вы улыбаетесь, герр Снейп. Эти колдуньи обладают большой силой, и тому, кто придется им не по нраву, может не поздоровиться. Обычно такие ведьмы - плод любви какой-нибудь волшебницы или мага с духами лесов и вод, и в своих поступках руководствуются не доводами рассудка, а единственно своими капризами.

- Разве ваши авроры их не контролируют? – удивился Том.

- Я не интересуюсь такими вещами, - равнодушно ответил доктор Ф. – Но мне представляется, что ограничивать деятельность колдуна, обитающего в диком лесу или зачарованной горной долине, колдуна, связанного тесными узами со стихийными духами и владеющего древней магией, столь затруднительно, что лучше вовсе не браться за такое дело.

- Наверняка кто-то брался.

- Святая Инквизиция, - любезно подсказал аль-Даджжал. – И Лютеровы псы.

- Вы упоминали, герр Снейп, что отношение к нечистокровным магам со стороны древних магических родов вам представляется крайне несправедливым. Но знаете ли вы, что в наших краях совсем нет волшебников, в чьих жилах бы текла хоть капля маггловской крови? И причиной тому – не родовая спесь, а страх. Страх магов перед магглами. Слишком долго горели костры в Европе. Древние семьи скорее породнятся с вейлами или оборотнями, чем с магглами.

- А что же с теми детьми, наделенными магическими способностями, которые рождаются в семьях магглов?

- Видите ли, герр Снейп, есть такая наука – генетика и есть такая наука – физика. Нечто не появляется из ничего. Если в семье магглов родился ребенок-волшебник, стало быть, в жилах его родителей течет хоть капля крови магов. Подумайте сами: когда-то население Европы было несравненно меньше, чем теперь. Откуда теперешним магглам знать, кто у них в роду? На Островах такое положение дел сохраняется по сей день, но в центральной Европе, особенно в Княжествах, всех магглов, кто выказывал хоть какие-то колдовские способности, просто истребили.

- У магов всегда было больше возможностей защитить себя, - заметил Том.

- Вы полагаете, что это оправдывает злодеяния охотников на ведьм?

- Нет, - помедлив, признал Том. – Я противник любой несправедливости.

- Сражаясь с несправедливостью, трудно самому не впасть в этот грех. Мы, люди, ни в чем не знаем меры и всегда заходим слишком далеко. Справедливость… справедливость каждый представляет по-своему. И охотники на ведьм так же уверены в своей правоте, как ведьмы – в своей.

- А ты, господин мой, - вмешался аль-Даджжал, - мог бы отправить человека на смерть за то, что его убеждения отличны от твоих?

- Нет, - ответил Том.

«Да», - прошептал Змей.

В последнее время Змей повадился являться без зова; его холодный, трезвый голос отметал, как ненужную шелуху, порывы сострадания («Слюнтяйство», - говорил Змей. - «Будь сильным и помогай сильным») и сомнения («Не рефлексируй. Ты собираешься что-нибудь сделать или всю жизнь оглядываться на резонеров, что тебя окружают?»)

Но завещание отца оставалось неприкосновенным. Стоило Змею подвергнуть сомнению хоть слово в завещании, как Том свирепо его осаживал, и Змей замолкал, но вскорости появлялся снова. Иногда Том даже забывал, что Змей – это всего лишь часть его собственной натуры.

- В моей провинции ведьм не сжигали, - доктор Ф прикрыл глаза, вспоминая. – Но вешали бунтовщиков. Я сам отправлял их на смерть. А они всего-то и хотели, чтобы им оставляли больше, чем десятину от урожая, собранного на их скудных полях. Но я строил дамбы, я заставлял море отступить, чтобы появилось больше земли для крестьян. Я желал им добра. И мне нужны были деньги. Поэтому я вешал тех же крестьян, не желавших платить налоги и прогонявших моих мытарей. Теперь я жалею об этом.

- Вам никогда не хотелось вернуться в прошлое, чтобы исправить свои ошибки?

- Это невозможно, - доктор Ф покачал головой, словно само предположение его изумило. – Что сделано, того не переделаешь.

- Но вы покидали настоящее ради прошлого.

- Теперь и то настоящее тоже стало прошлым… как давно это было. Я оставил эти эксперименты. В них нет пользы, - ответил доктор Ф.

- Меня поразило, что вы не пользовались хроноворотом, - Том пытливо взглянул на доктора. – Это удивительно – безо всяких устройств, пользуясь одними только формулами, заставить свое физическое тело переместиться во времени!

- Такого рода перемещение удивительно само по себе, и неважно, что использует путешественник, чтобы его достигнуть, - отозвался доктор.

- Хроноворот? Судя по названию, устройство это призвано обращать время вспять? – полюбопытствовал аль-Даджжал.

- Верно.

- Но каким образом это происходит?

Том объяснил принцип действия хроноворота.

- Механизмы, опять – механизмы, - проворчал аль-Даджжал. – Вся западная магия сведена к механизмам. Нелепо брать неодушевленный предмет и пропускать сквозь него свою душу, тем самым, лишаясь ее части навеки – и все лишь для того, чтобы посредством этого предмета дать выход силе, присущей тебе отроду. Это все равно, что пытаться утолить жажду, опустив в чашу один конец полоски полотна, а другой вложив себе в рот и высасывая жалкие капли – в то время как можно осушить чашу залпом! Неужто ты думаешь, что без куска дерева с пером феникса внутри не сможешь творить волшбу?

- Он не сможет, - отстраненно сказал доктор Ф. – Современная метода обучения необратимо искажает механизм применения магии. Человека, воспитанного в одной из нынешних школ, переучить невозможно. Так они и ковыляют по жизни, обремененные костылями и палками, и более всего на свете боятся их потерять, поскольку без этих предметов магия останется заключенной внутри них самих. Они подобны масляной плошке: для того, чтобы давать свет, им необходим фитиль.

- Стало быть, можно колдовать и без палочки? – уточнил Том.

Эта мысль его поразила. Все прочие рассуждения он отмел, как не имеющие отношения к делу.

Доктор Ф и аль-Даджжал переглянулись.

- Не желаешь ли сделать еще попытку, Георг?

Доктор Ф произвел странное движение рукой, будто собирался погладить несуществующую бороду.

- Нет, - решил он. – Если ему суждено научиться подлинной волшбе, пусть сделает это сам.

- Нет механизма более совершенного, чем человеческое тело, - молвил аль-Даджжал и, посчитав тему исчерпанной, обратился к изготовлению «черных зеркал».

Через некоторое время беседа (не без некоторых ухищрений, предпринятых Томом) вновь свернула на путешествия во времени.

- Оставим прошлое. У вас никогда не возникало искушения переместиться в будущее, чтобы узнать, какие последствия будут иметь ваши действия и решения, доктор Ф?

- Для наблюдений такого рода не нужно покидать свое время. Достаточно переступить через порог.

- Суть же так называемого перехода через порог заключается в перемещении ума на другой уровень опыта и ощущений с целью отыскать ответы на интересующие тебя вопросы, - пояснил аль-Даджжал.

- Ты обижаешь нашего молодого друга, растолковывая вещи, известные любому новичку, - попенял парсу доктор Ф.

- Допустим, я имею цель, отличную от наблюдений и приобретения новых познаний, - Том решил оставить обиняки. – Предположим, что у меня возникла настоятельная потребность переместиться в прошлое… или в будущее в моем подлинном, физическом теле. Я знаю, что это возможно. Я столкнулся с подобным явлением на собственном опыте.

- Вы перемещались в прошлое при помощи своего… хроноворота?

- Не я, - Том поколебался секунду и решил, что сказал уже достаточно, и от признания вреда не будет. – Мой отец. Он явился из будущего и воспитывал меня до моего совершеннолетия, после чего оставил меня. Я хочу найти его… я хочу спросить…

- Нет, - хором воскликнули доктор Ф и аль-Даджжал.

- Не совершайте этой чудовищной ошибки, герр Снейп, - серьезно промолвил доктор Ф. – Как можете вы быть уверены, что попадете именно в тот вариант будущего, который вам нужен? Ведь от точки, в которой вы находитесь сейчас, разбегается неисчислимое множество троп, ведущих к тому пункту, где вы жаждете оказаться. Вероятность, что человек, в котором вы узнаете своего отца, окажется нужной вам персоной, ничтожно мала; возможность благополучного исхода подобного путешествия почти невероятна. Ни вам, ни вашему отцу такая встреча не принесет ничего, кроме неприятностей.

- Помимо проблемы выбора нужного направления, существует и проблема энергии, - добавил аль-Даджжал, - за настоящим тянется как бы коридор, проторенная тропа, облегчающая путешественнику возможность перемещения, однако преодоление темпорального барьера, преграждающего путь в будущее, потребует чудовищного расхода энергии. Где ты собираешься взять ее в таком количестве, о неосмотрительный гость моего лучшего друга?

Том задумался. Он не видел смысла в том, чтобы попасть в свое прошлое. Впрочем… он мог бы побеседовать с отцом. Тот не ожидает увидеть взрослого Тома, следовательно, не сможет уклониться от встречи, а там уж Том потребует от него полноценных объяснений.

- Что произойдет, если я совершу путешествие в прошлое, и там столкнусь с самим собой?

- Ты исчезнешь, - уведомил его доктор Ф. – Уж если решишься покинуть настоящее, так выбирай время, когда тебя еще не существовало. Впрочем, должен и от этого тебя предостеречь: всякое нарушение установленного хода времени искажает существующий миропорядок. Даже если ты не совершишь в прошлом ничего, что повлияет на нынешнее положение дел (а возможно такое лишь в случае полного бездействия с твоей стороны, и к чему тогда вообще все это затевать?), резонанс, вызванный движением во времени, нарушит надлежащую структуру мироздания, и, вернувшись, ты можешь обнаружить, что жизнь вокруг изменилась. Изменилась к худшему.

- Но вы же совершали подобное путешествие, и даже взяли в супруги даму из прошлого, - указал Том.

- Было ли это на самом деле? – доктор Ф откинулся в кресле и соединил кончики пальцев. – Порой мне кажется, что я лишь видел сон. А порой – что я попал не в реальное прошлое, а в прошлое, измышленное поэтами и сделанное равным реальности силой человеческой веры. Моя Елена была слишком хороша, чтобы вправду оказаться неверной супругой царька крохотного греческого государства. Она предстала передо мной поистине царицей, но какова была та, подлинная Елена Троянская – этого я никогда не узнаю. Тем лучше.

Он оторвался от своих грез, и грусть в его глазах мгновенно растаяла, когда он серьезно сказал Тому:

- Вы представляетесь мне человеком практического склада, герр Снейп, так что мой вам совет – не гоняйтесь за призраками, не ищите власти и славы в магии. Есть иные способы достигнуть желаемого. Реальная борьба в реальном мире вам больше пристала. Вы – политик, а не кабинетный ученый. Мне жаль это признавать, потому что, повторюсь, ваши способности велики; вы, несомненно, далеко пойдете, но ваш путь – это путь базилевса, а не мага.

- Я сумею совместить то и другое, - ответил Том.

- Если тебе это удастся, ты станешь величайшим из великих, - вмешался аль-Даджжал. – Если нет, потеряешь жизнь.

Том неожиданно ощутил приступ страха, который тут же превратился презрение к себе - за то, что поддался слабости.

- Если я не попытаюсь, то потеряю себя, - сказал он коротко. – А это куда больше, чем жизнь.



Беседы с доктором Ф расширили границы воззрений Тома, и вселенная стала представляться ему бесконечно огромным, сложным механизмом, закономерности работы которого можно было постичь частично, однако общий принцип его действия и назначение раздражающе ускользали от осмысления. Речи же, которые вел аль-Даджжал, заставляли задуматься о других вещах, находившихся, впрочем, в неразрывной связи с постижением мира и своего места в нем; не ничтожной песчинкой, не мелкой деталью чувствовал себя Том, но ступицей колеса. Это не было проявлением мании величия. Том ни на секунду не возомнил себя равным Богу. Но он ощущал себя фактором, определяющим рисунок грядущего, камнем, положенным в основу, водоразделом между отжившим и еще не родившимся; большие и маленькие происшествия его жизни вымащивали ему дорогу, конец которой был определен заранее.

Том не посвящал доктора Ф в свои размышления. Он должен был разобраться с этим сам, к тому же, доктор оставался для него загадкой, а Том, недоверчивый по природе, становился еще подозрительней, сталкиваясь с теми, кого не понимал. Молчаливый, безучастно приветливый, доктор производил впечатление человека, снедаемого какой-то печалью или болезнью, к которой уже успел притерпеться, но с которой не сумел смириться, однако при этом он оставался сильнейшим магом и искушенным ученым. Том пытался прощупать разум своего любезного хозяина, но гостеприимство того распространялось только на дом, не на сознание, и Тома ждала сокрушительная неудача: с тем же успехом он мог доискиваться мыслей каменной стены.

С парсом Тому поначалу было проще. За время, проведенное в Виттенберге, Том успел понять, что аль-Даджжал – человек непредсказуемых поступков. Он был то говорлив, остроумен и насмешлив, то вдруг становился гневлив и раздражителен, то замыкался в неприязненном молчании. Однако, проникнув в его сознание, Том не увидел там ничего, кроме пустоты. И гнев, и смех – все это оказалось рябью на воде, под которой хранила молчание ледяная бездна.

Оба, гость и хозяин, представляли собой тайну, и в час, когда доктор Ф, аль-Даджжал и Том собрались в их излюбленном кабинете, речь зашла именно о тайнах.

- Я против того, чтобы доверять сокровенные тайны толпе, - так ответил доктор Ф на вопрос Тома о том, почему он не публикует результаты своих исследований. - Светоч знания угасает в руках невежд. К чему людям мудрость? Легко тому, кто живет просто. Люди счастливы, покуда слепы. Открой им глаза – и они увидят свое ничтожество, но, не имея сил и талантов исправить положение вещей, примутся уничтожать сначала тех, кто превосходит их, а потом – и себя самих. Неразумные завладеют секретами, с помощью которых можно управлять стихиями и подчинять себе духов, и обрушат мироздание в попытке удовлетворить свои потребности, лишь чуть менее низменные, чем потребности животных. Нет. Нас оберегает их невежество и наша сдержанность. Тайны открываются достойным, прочих же следует держать от них на расстоянии. Поэтому я не спешу делать свои открытия всеобщим достоянием. Я делюсь ими в переписке с избранными мной людьми; есть вещи, о которых я могу говорить лишь со старыми знакомцами; есть секреты, которые я не доверю никому, ибо их надлежит хранить, как зеницу ока.

- Ты и себе не вполне доверяешь, Георг, - усмехнулся аль-Даджжал. – Что пользы в твоих знаниях, если они умрут вместе с собой?

- Ни в чем нет пользы, Масих, - ответная усмешка скользнула по губам доктора Ф. – Все – суета сует. Я занимаюсь науками не для того, чтобы осчастливить человечество, а единственно потому, что не могу жить иначе.

- Когда-то ты держался другого мнения, - аль-Даджжал выглядел странно взволнованным. – Неужели ты ничего больше не хочешь?

- Тот, о ком ты говоришь, по-прежнему полон желаний, - отозвался доктор, - он не умер, он лишь уснул; но я не хочу ничего, что может потревожить мой покой.

- Как это можно – хотеть и не хотеть одновременно? – удивился Том. – Когда я желаю чего-то, я желаю этого всей душой, как может быть иначе?

- Вы полагаете, что человеческая душа представляет собой единую, неделимую сущность?

- Разумеется. Это так же верно, как и то, что Земля имеет форму шара, - твердо сказал Том.

- Земля имеет такую форму? – удивился аль-Даджжал. – У меня другие сведения.

- Вы шутите? – уточнил Том.

Он был лишен чувства юмора, и чужие шутки всегда вызывали в нем чувство внутреннего сопротивления. Если он подозревал, что смеются над ним, сопротивление принимало осязаемую форму, что не всегда было кстати.

- Нисколько. Почему ты, господин мой, решил, что Земля – шарообразна? Пифагор и Платон обосновывали эту свою теорию тем, что шар, двигающийся по кругу, является совершеннейшим из всех тел и в наибольшей степени соответствует принципам мировой гармонии. Сомнительные рассуждения. Серьезный ученый не может принимать их в качестве научного доказательства. К утверждениям же Аристотеля, касающимся естественных наук, вообще нельзя относиться всерьез – достаточно почитать его наблюдения о приливах и отливах.

- Я не искушен в античной философии, - сухо ответил Том. – Рассуждения Коперника, подкрепленные выкладками Галилея, мне представляются достаточно убедительными. Кажется, после кругосветного путешествия магеллановой «Виктории» никому не приходило в голову в них усомниться.

- Клянусь духами Огня! – парс ударил ладонью по колену и со смешком посмотрел на доктора Ф. Тот глядел на роскошные тенета в углу и задумчиво моргал. – Венед, который знаком с эль-джабер-эль-мокабела – это чудо, затмевающее шарообразность Земли! Кстати, Георг, помнишь ли ты молодого Ретика? – доктор Ф кивнул. – Он очень увлекался теорией Коперникуса.

- Это не теория, - решительно сказал Том. – Это – истина.

- Истина, мой господин? – аль-Даджжал пожал плечами. – Нет, это только плоды размышлений досужих философов. К слову, путешествие Магеллана доказывает одно: Землю можно объехать кругом, то есть, она изолирована в пространстве, но это не доказывает её шарообразности. И вообще, эти моряки – кто знает, где они плавают на самом деле? Вон, Улисс восемнадцать лет до Итаки добирался! Между тем, господин мой, ты так уверен в своей правоте, словно сам наблюдал Землю в виде шара.

- Я наблюдал, - твердо ответил Том.

В сущности, форма Земли ему была глубоко безразлична, и бессмысленный спор вызывал у него досаду, тем не менее, он не собирался соглашаться со всякой ересью лишь для того, чтобы его прервать.

Доктор Ф подпер голову рукой, аль-Даджжал же воззрился на Тома в совершенном восхищении.

- О, достопочтенный господин Снейп! Не дал ли тебе Всемогущий пару крыльев, с помощью которых ты можешь подняться в поднебесье? Или, может быть, ты забирался на Луну по стеблю турецкого боба, как тот смешной старик, фон Мюнхгаузен?

- Нет, не забирался, - Том говорил с подчеркнутым терпением. - Но магглы поднимались в поднебесье на летательных аппаратах и сделали изображения Земли – чуть сплюснутого с полюсов шара, висящего в черной пустоте.

- Картины? Вот такие? – в руках аль-Даджжала возник фолиант, раскрыв который, парс продемонстрировал Тому старинную гравюру, на которой три слона, попирающие спину гигантской черепахи, держали на себе плоскую Землю.

- Довольно мистификаций, друг мой, - вмешался доктор Ф, увидев, что Том начинает сердиться всерьез. – Для чего ты затеял эти пререкания?

- Не верь глазам своим, - наставительно вымолвил аль-Даджжал. – Они лгут. Не верь ученым. Они лгут. Не верь цифрам – они тоже лгут. Не верь никому.

- И вам? – ядовито осведомился Том.

- Если ты поверишь мне, то будешь первейшим глупцом среди всех живущих, - аль-Даджжал рассмеялся гортанным, клекочущим смехом, доктор Ф же нахмурился и покосился на него с нескрываемой досадой.

- Вернемся к вопросу о человеческой сущности. Душа может быть разделена на несколько частей, живущих вечной жизнью вне человеческого тела.

- Вы имеете в виду Ка?

- Не совсем.

- Друг мой, прошу оставить эту тему, - вмешался доктор Ф. – Эта скользкая дорожка может завести нас туда, куда человеку лучше не ступать.

- Ты ли мне это говоришь, торящий тропы в нехоженых местах? – пробормотал аль-Даджжал, но больше на тему разделения души не говорил.

Не говорил при докторе.

Они возобновили беседу однажды вечером, в часы, которые доктор Ф проводил в обсерватории, рассчитывая положение звезд, благоприятное для начала очередного опыта.

- Для чего может понадобиться разделять душу на несколько частей? – с притворным равнодушием осведомился Том. – Это опаснее, чем играть в «угадайку» со Сфинксом.

- Безусловно. Всегда следует соразмерять степень риска с ценностью результата, - согласился аль-Даджжал. – Однако, для могущественного мага, окруженного врагами, разделение души и помещение ее в материальные объекты - хоркруксы, может оказаться единственным способом сохранить жизнь.

- Но каким образом?

- Посредством особого обряда можно расколоть свою душу на несколько частей и каждую из них поместить в избранный на свое усмотрение предмет. После этого враг может даже уничтожить твое тело, но ты не погибнешь, поскольку душа останется на земле, привязанная к своему хранилищу.

- Это будет жалкое подобие жизни, – Том передернул плечами.

И все же в идее хоркруксов было нечто, не допускающее отбросить ее без размышлений.

- Тем не менее – это будет жизнь. А тело? Тело можно восстановить. Или добыть себе новое.

- Что же требуется для проведения обряда?

- Сущие пустяки – принести жертву да произнести определенную формулу.

- Жертву какого рода? – уточнил Том.

- Человеческую, - аль-Даджжал насмешливо оскалился. – Человеческую жертву, мой господин.

- Это отвратительно, - холодно произнес Том.

«Разрушенная, гниющая душа – лучше умереть, чем влачить существование в таком виде», - добавил бесстрастный голос отца.

- Пусть у меня когда-нибудь возникнет нужда поступить подобным образом, - Том скрестил руки на груди, отгораживаясь от собеседника, - я не стану делить свою душу.

- Можешь ли ты сказать сегодня: «Я знаю, что будет завтра. Завтра я буду таким, и никаким иначе»? Чтобы познать истину, тебе придется познать ложь, но, познав ложь, ты любую истину с неизбежностью станешь подвергать сомнению. Да полно – что такое истина? Человек выторговал себе у природы привилегию считать себя отличным от прочих живых тварей, но платит он за это чувством одиночества и оторванности от прочей вселенной. Он перестал быть ее частью-по-необходимости, но так и не научился быть ее необходимой частью, и это противоречие приводит лучшие умы человечества в исступление. Чувство своей ненужности они изживают тем, что создают мысленный образ Абсолюта, а затем принимаются изрекать от его имени так называемые истины. Однако они – всего лишь люди, и в истинах, изрекаемых ими, слишком много человеческого. Если Абсолют и говорит им нечто, они его не слышат, если же слышат, то не понимают, если же понимают, то неправильно.

- Я не силен в теологии, - равнодушно сказал Том. – Я предпочитаю изучать искусства, которые можно будет применить на практике, использовать для достижения цели.

- Стало быть, так, - аль-Даджжал сдвинул брови, размышляя. – Для тебя знания подобны стрелам: в дни мира ты набиваешь ими колчан, в дни войны пускаешь в ход. К какой же цели они полетят?

«Цель?»

Том задумался.

«Власть», - зашептал Змей, - «сила и власть – какие еще цели стоят того, чтобы к ним стремиться?»

Тому хотелось услышать голос отца, но тот молчал.

- Сила и власть, - произнес Том, словно размышляя вслух; затем повторил уже как утверждение:

- Сила и власть.

Просторный кабинет вдруг сделался еще просторнее, стены и потолок разошлись, вспыхнул и угас разноцветный огонь витражей, запахло сыростью и мертвечиной. Тому показалось, что он очутился в подвале, глубоко под землей. Над его головой глухо прогремел взрыв. Посыпалась каменная крошка. Том поднял руку, прикрывая лицо, и вздрогнул: рука была чужой, с огрубевшей кожей; это была рука человека, перешагнувшего порог зрелости. На указательном пальце сидело вросшее в плоть кольцо из черного металла, с изображением колеса Фортуны на печатке.

Том прикрыл глаза, тряхнул головой.

- Все ли в порядке с тобой, господин мой? – аль-Даджжал прихлебывал кофе, посмеиваясь в бороду.

- Я видел странную вещь.

Аль-Даджжал собрался сказать что-то, но тут послышались шаги, и на пороге появился хозяин дома. Парс мгновенно изменил свое намерение и заговорил о соколиной охоте.

Когда они расставались, чтобы отойти ко сну, аль-Даджжал прижмурил свой поврежденный глаз и промолвил:

- Человеку, который желает переделать существующий порядок вещей, всегда приходится совершать великое множество неблаговидных поступков, дабы удержаться у власти и добиться своего. Таков наш мир, полный скверны: чего ожидать от материи, изначально отягощенной злом? И не удивительно ли, что губят владык не их злодейства, а поступки благородные, которые они позволяют себе, уступив светлой стороне своей натуры?

Том принял эти слова к сведению.

- Благородство означает отречение, - заметил доктор Ф. – И, совершая благо, не жди за это ни благодарности, ни почестей, ни удачи. По всей вероятности, ты не услышишь себе хвалы, лишь внутренний голос, который зовется совестью, скажет: «Правильно». Увы, совесть и благоразумие – извечные враги.

Том запомнил и это.

Ночью Тома разбудили необычные звуки: как будто кто-то царапал дверь и тяжело сопел. Спросонья он подумал, что Вагнер принес ему утренний кофе, но стрелки на циферблате напольных часов показывали четверть пятого утра. Том сел на постели, прислушиваясь. Звуки больше не повторялись, и Том снова улегся, но спал плохо, а утром, выходя из комнаты, обратил внимание, что дверь сверху донизу покрыта свежими царапинами или, скорее, бороздами; кое-где от прочного мореного дуба отслоились щепки.

Том указал на царапины Вагнеру. Слуга пожал плечами. Выражение его лица можно было истолковать как: «Здесь и не такое случается». Затем он пригласил Тома следовать за ним.

В кабинете за креслом зачем-то лежала большая каменная глыба. Доктор Ф, заложив руки за спину, стоял у окна с витражом, изображавшим охоту Святого Губерта.

- Сдается мне, герр Снейп, что вы сожалеете о своем приезде сюда, - сказал он приветливо. – Желаемого вы не получили. И все же, надеюсь, я доказал вам бесполезность путешествий во времени.

Том кивнул. Он действительно отказался от мысли поискать отца в будущем, однако на путешествиях в прошлое ставить крест не спешил. Ему казалось, что они каким-то образом смогут пригодиться ему в дальнейшем.

- Я не сожалею о своем визите, доктор, - ответил он. – Уже самый факт знакомства с вами и господином аль-Даджжалом доставил мне величайшее удовольствие; ваши же советы и уроки, полученные от вашего достопочтенного друга, заставили меня взглянуть на мир иначе и принять решение, которое изменит всю мою дальнейшую жизнь. Не исключено, что оно также изменит дальнейшую жизнь целого народа. Нет, доктор, позволю себе с вами не согласиться: выгода, извлеченная мною, несомненна.

- Хорошо, - доктор Ф повернулся к креслу и позвал:

- Бонкар!

Глыба раскрыла глаза, выпростала из-под себя четыре лапы и оказалась зверем страшноватого вида и могучего сложения. Из-под верхней губы торчала пара кривых саблевидных клыков, полупрозрачные нетопырьи уши чутко подрагивали, вывороченные ноздри ходили ходуном, впитывая запах незнакомца.

- Горгулья, - Том шагнул ближе, с недоверием и радостью осматривая зверя.

Глыбообразный Бонкар переступил с лапы на лапу и утробно буркнул.

- Горгул, - поправил Тома доктор Ф. – Лучший в мире гардиан. Это мой вам подарок, герр Снейп.

Том даже растерялся. Горгульи встречались редко, еще реже выживали в неволе и почти не поддавались дрессуре. Натасканная горгулья стоила своего веса в золоте – а весили они немало, потому что были организмами не белковыми, а кремнийуглеродными.

- Деньги для меня ничего не значат, - ответил доктор Ф на невысказанный вопрос. – Как ничего не значат ни имя, ни положение в обществе, ни древний род. Я сам выбираю, кто мне по нраву, а кто - нет, кого и чем одарить. Я располагаю высшей властью – свободой воли.

Доктор со значением посмотрел Тому в глаза.

- Приобретая власть над другими людьми, вы лишаетесь своей личной свободы. Отныне вы не принадлежите себе. Вы принадлежите тем, кем управляете. Вы не сможете совершить ни одного поступка, без того, чтобы на них не оглянуться. А что взамен? Недовольство, если не ненависть, интриги, происки врагов. Не остается времени не то, что на приобретение новых знаний – часто не остается времени даже на то, чтобы сесть и подумать: несешься, как корабль на гребне гигантской волны, слева – рифы, справа – мели, до раздумий ли тут? А жизнь утекает сквозь пальцы, как вода. Это жизнь без любви, вечное сомнение, разъедающее душу, точно царская водка; это вечный выбор, предательство лучших друзей; это язвы на душе, которые превращаются в шрамы, пока душа не заскорузнет и не сделается глухой и нечувствительной. Вот что такое – власть над людьми. Вы готовы платить эту цену, герр Снейп? Стоит ли ваша цель того, чтобы так дорого за нее заплатить?

- Если думать лишь о себе – то не стоит, - ответил Том. – Но ведь есть и другие: слабые, униженные, кто подумает о них, если все люди достойные предпочитают отсиживаться по кабинетам? Нет проку в знаниях, если таить их под спудом – знания должны быть обращены на благо человечеству. Как я могу выбрать свободу лишь для себя, предоставив глупцам и корыстолюбцам править моей страной, когда я вижу, сколь губительные последствия влекут принимаемые ими решения? Они приведут мой народ к упадку, если я не вмешаюсь. Наше общество превратилось в гнилое болото. Оно смердит.

- А вы знаете, в чем заключается благо народа? – доктор Ф погладил Бонкара между ушами.

Горгул прислонился к его ноге и блаженно прижмурил свирепые зеленые глаза.

- Я знаю, - твердо ответил Том.

- Опасная уверенность, - доктор покачал головой. – Впрочем, время покажет. Бонкар, вот твой новый хозяин.

Горгул внимательно поглядел в лицо доктора, потом вразвалку прокосолапил к Тому. Нос у него был холодный, от шкуры пахло каменной крошкой.

- Он питается камнями. Впрочем, это вам наверняка известно.

Том кивнул и потрепал зверя по холке. Шкура горгула на ощупь напоминала неполированный, нагретый на солнце гранит. Бонкар беззвучно заурчал, как будто завибрировал – выказывал свое удовольствие.

- Больше всего он любит зеленоватый карийский мрамор – это для него лакомство, вроде сахара. К сожалению, Масих аль-Даджжал был вынужден отбыть в Исфаган по срочному делу и не смог попрощаться с тобой, но он также передал тебе подарок.

Доктор Ф протянул Тому маленькую коробочку из сандала. Открыв ее, Том увидел на алом бархате перстень с изображением колеса Фортуны на печатке. Было ли это предзнаменованием, означавшим, что видение сбудется, или просто жестокой шуткой парса, Том не знал, но он верил в свою счастливую звезду и потому бестрепетно надел перстень на палец.

- Благодарю вас, доктор: одних знаний, полученных от вас, достаточно, чтобы я был благодарен вам всю жизнь; я в неоплатном долгу перед вами за ваши подарки. Надеюсь, мы еще увидимся.

- Боюсь, что нет. Наши совмещенные гороскопы показали, что с этого дня наши пути расходятся навсегда, - доктор Ф помолчал. – Что касаемо даров: вам не следует считать себя должником, ибо они – не плата за будущие услуги, а только лишь знак доброго отношения. Если вы когда-нибудь, достигнув того положения, к которому стремитесь, согласитесь исполнить мою незначительную просьбу, то это не будет оплатой долга, но лишь проявлением приязни с вашей стороны. А теперь пойдемте, друг мой. Я сам провожу вас.

В последний раз они пересекли библиотеку и длинными коридорами вышли в знакомый холл. Дубовые двери распахнулись, и Тома на миг ослепил яркий солнечный свет, от которого он успел отвыкнуть. Рядом недовольно заворчал горгул.

- Что ж, прощайте, герр Снейп. Я рад был познакомиться с вами. Жаль, что наше знакомство оказалось столь непродолжительным. Звезды сулят вам великое будущее. Будьте осторожны, но не слишком – чрезмерная подозрительность подчас опаснее беспечности; не доверяйте случайным людям, но не оскорбляйте подозрением друзей, и пусть вам сопутствует удача. Отговаривать же вас от погони за властью я не стану, ибо это бессмысленно, не так ли?

- Да, такова моя натура, - ответил Том. – Пока смерть не победит меня – или я ее – я буду жаждать власти, и я получу ее. Прощайте, доктор.

Теперь он знал больше, чем раньше, и хотя ни одна из его проблем не была решена, он получил ответ на многие вопросы.

Доктор Ф отступил, растворяясь в полумраке своего дома: тень среди теней, а Том спустился с крыльца навстречу белому дню. Бонкар тяжко топал за ним.



Перерыв закончился. Репортеры набрались сил, и вопросы сыпались со всех сторон. Некоторые были глупыми, но попадались и вопросы-рапиры, и вопросы-«волчьи ямы», ловушки, усаженные кольями.

Томас отвечал без труда; фразы сами слетали с губ, и по вспыхивающим огонькам в глазах репортеров он понимал, что его слова попадают в цель.

Время от времени Томас прощупывал зал, и тогда его внутреннему взору представлялась сеть переплетенных мыслей, мерцающая над залом; огни страха и недовольства, заметные поначалу, меркли, утопая в потоке всеобщего энтузиазма.

- Аннабел Ли, «Источник Норны», - дама была хороша, и улыбка у нее была хорошая. – Скажите, мистер Снейп, а как вообще возникло это прозвище – Командор?

- На одной из дружеских встреч, - ответил Томас, улыбаясь ей в ответ. – Когда я и мои друзья были молоды… как вы сейчас.

- Том, ты гребаный политический гений, – Рабастан оседлал стул, рассматривая Тома сверкающими от вина глазами. – Веди нас за собой, наш… эээ… как же нам тебя называть?!

- Гребаный политический гений, - подсказал Том, подливая в бокал Рабастана шампанского.

- Нет, это длинно, - не согласился тот. – Так, господа, бросаем заниматься херней и дружно придумываем Тому титул.

- Паладин! – предложил Мариус.

- Магистр! – подхватил игру Эймос.

- Капитан, - предложил Бартемиус.

- Командор, - сказал Септимус.

Все примолкли, пробуя слово на вкус.

- Томас Снейп, - Рабастан поднялся; его уже заметно пошатывало, и шампанское выплескивалось на дорогую мантию. – Мы избираем вас командором нашего ордена!

- Наш Командор! - друзья скандировали и смеялись, и Том, поддавшись общему веселью, смеялся вместе с ними.

- Малсибер, - Рабастан всучил камеру ухмыляющемуся Эймосу, - снимок!

- Черт, я тоже с вами хочу! – отбивался Эймос.

- Ну, так зачаруй эту гребаную камеру! – заорал Рабастан. – Ты маг или кто? Давай, я сам!

Камера повисла в воздухе, и все сгрудились вокруг Тома. Он положил руку на плечи Септимуса и Барта, а Рабастан облапил за плечи всех троих.

Они были вместе, и впереди их ждала целая жизнь – новая, прекрасная жизнь, которую они сделают еще лучше.

- Вот так это и было, - Томас посмотрел на Септимуса, и тот кивнул ему.

Его губы беззвучно шевельнулись, повторяя: «Так и было».

Журналистка из «Источника» выглядела растроганной.

«Прекрасно», - прошипел Змей, - «пусть видят, что ты – тоже человек».

Томас недовольно шикнул на него. В конце концов, он действительно тоже человек, и у него тоже есть чувства.

- Что заставило вас принять окончательное решение? – спросила девушка из какой-то провинциальной газетки. – Непросто, должно быть, пойти на такой отчаянный шаг, как государственный переворот. В случае неудачи вас ожидала бы тюрьма, а то и смертная казнь. Что же стало последней каплей?

- Просто время пришло, - Томас прищурился. - Знаете, как это бывает: решение зреет долгое время, порой годами, а потом что-то говорит вам: «Час пробил!», и вы понимаете – сейчас или никогда!

- Словно извержение вулкана, - понимающе кивнула девушка.

- Верно. Словно извержение вулкана, - согласился Томас.

- Мистер Снейп.

Человек, замерший напротив трибуны, сжимал перо, будто кинжал. Глаза у него были отчаянные, и Томас сделал незаметный жест подобравшемуся Нотту – мол, не стоит.

- Знаете, что я думаю? Я думаю, вы преступник. И место вам в Азкабане.

Со своего места Томас разглядел слабый блеск испарины у него на лбу.

- Вы свергли законное правительство ради своих сумасшедших идей. Я не верю, что вы делаете это от чистого сердца. Власть – вот все, что вам нужно. Знаю я таких, как вы – ради власти на все пойдете.

Теперь дернулся Линкей, и снова Томас остановил его.

- Вы, стало быть, считаете, что перемены британскому магическому обществу не нужны?

- Конечно, нет! Разве раньше нам плохо жилось? – горячо воскликнул неизвестный. – Все знали свое место, а теперь – все перемешалось!

- Вам, возможно, жилось неплохо, - заметил Томас. – Однако вы не единственный, кто имеет право на хорошую жизнь. К тому же, почему вы решили, что теперь вам будет хуже? Станете жить, как раньше.

- Я родился в мирной стране, - отвечал неизвестный. – А теперь попал на войну. Как же мне может хорошо житься на войне?

- Если вы полагаете, что счастье заключается в тихой, размеренной жизни, - сказал Томас, - тогда вы правы. Счастливы вы не будете. Вам выпало жить в эпоху перемен. Вы можете винить меня в том, что я явился их инициатором – ради Мерлина. Однако ни один человек не может сделать революции, если в обществе вправду все так хорошо и гладко, как вам казалось.

- Мне не казалось, - твердо проговорил неизвестный. – Так и было.

- Нет, уважаемый, - Томас поглядел ему в глаза. – Все было совсем не так.

В месяцы перед переворотом Томас не знал тихой минуты. Он работал над статьями, руководил разросшейся организацией и умудрялся выкроить пару часов для исследований. Ему казалось, что сутки слишком коротки. Время летело стремительно, и его ни на что не хватало.

Теперь отделения партии Командора имелись во всех городах Британии, и всем им требовалось его руководство. Люди хотели видеть его, говорить с ним; встречи с Командором придавали им силы. Кроме соратников по партии, внимания требовали и союзники: Сообщество поддержки сквибов стремительно приобретало политическое влияние, и оставлять его без присмотра было никак нельзя.

То, что пару лет назад казалось невозможным, становилось реальностью: магглорожденные и даже сквибы превращались в подлинную силу.

Затишье, наступившее в магическом обществе после выборов, напоминало живописную итальянскую долину перед извержением вулкана. Под самой поверхностью почвы уже клокотала лава в поисках выхода… а обитатели долины продолжали любоваться своими виноградниками, не обращая внимания на усиливающийся запах серы.

Покой одного из таких созерцателей Томас и собирался потревожить весенним утром 1976 года.

- Бонкар, оставайся здесь.

Томас неприязненно оглядел знакомые башни. Второй раз он приходил сюда после окончания Хогвартса, и второй раз – как проситель. Между тем, он отвык просить. С тех пор, как он расстался – или правильнее будет сказать, разделался? – с Макгриви, его шея утратила гибкость.

Томас усмехнулся, вспоминая, как был ошарашен и сбит с толку Чезаре, когда его "ручной Мерлин" вдруг слил журналистам и Визенгамоту прелюбопытнейшую информацию про своего босса.

Как же он был счастлив освободиться наконец от своего хитрого, подловатого сеньора, полагавшего, что недостаток магических способностей можно возместить искусным владением интригой, выдававшего свои лисьи уловки за мудрость стратега! Теперь Томас смог сам расправить крылья и взлететь. Он надеялся, что имидж борца за справедливость и чистоту в рядах политиков даст ему те необходимые дополнительные проценты. Однако надежды не оправдались: несмотря на огромную поддержку Томаса Снейпа населением, выиграл Фадж. Что ж, размышлял Томас, следующие выборы через пять лет, и он сможет прийти к ним, серьезно подготовившись. Хотя жаль было бы потерять тот искренний отклик, который появился у магов, благодаря его речам - за пять лет его программа примелькается, новизна померкнет, Министерство из кожи вон вылезет, чтобы забросать его грязью... Впрочем, сейчас он должен сосредоточиться на разговоре с Дамблдором. И Томас вступил в гулкий холл Хогвартса.

Томас не любил Хогвартского замка. Стены, которые должны были пробуждать в нем радостные воспоминания детства, давили, будто выталкивали его, будто сообщали, что его здесь быть не должно.

Быстро, не глядя по сторонам, он добрался до горгульи, охраняющей ход к кабинету директора. Здесь ему следовало подождать Дамблдора: пароля Томас не знал.

Горгулья мрачно покосилась на него. Настроение у нее было неважное.

Ничем, кроме мальчишеского стремления поозорничать, поступок Томаса объяснить было невозможно: приблизившись к горгулье, он издал серию гортанных, ворчащих звуков. Точно так же ворчал Бонкар, ласкаясь к изваянию Сфинкса, украшавшему скверик неподалеку от дома Командора. Бонкар не оставлял надежды улестить холодную красавицу, но Пигмалиона из него не вышло, и Сфинкс оставалась глуха к его мольбам. У дамблдоровой горгульи он наверняка встретил бы большее расположение – заслышав ласковые речи, чудовище с умильным выражением на морде проворно наклонилось и высунуло язык, пытаясь облизать комплиментщика. Томас успел отпрянуть, но кончик языка все же прочертил царапину на его щеке.

- Какая пылкая, - сказал он со смешком, потирая скулу. – Пропусти меня, красавица.

Горгулья отошла, виляя задом. Том ступил на винтовую лестницу и успел увидеть, что монстр состроил ему глазки.

- Никогда не доверяйте женщинам, - произнес он наставительно. – Ради первого же ухажера они готовы послать свой долг ко всем чертям.

Сам он давно перестал им доверять. Пора юношеских влюбленностей миновала.

Он не позволял своим подругам манипулировать собой, хотя они и пытались: Томасу нравились женщины умные, с сильным характером и пылким темпераментом; должно быть, поэтому все его связи длились недолго – рано или поздно во всех его любовницах просыпались собственнические инстинкты. Впрочем, отношения разрывались мягко. В последнее время Томас заводил романы исключительно с женами высокопоставленных чиновников, рассчитывая на помощь, которую они могли бы ему оказать, и на сведения, которые могли бы раздобыть, поэтому превращать этих женщин в своих врагов ему было не с руки. Иногда приходилось прибегать к помощи заклятий и некоторых зелий, чтобы подкорректировать воспоминания, однако чаще Томасу удавалось обходиться без этого.

От плавных поворотов, совершаемых лестницей, у Томаса закружилась голова. Воздух в шахте был затхлый, пропитанный вековой сыростью; пахло ржавым железом. Опустив глаза, Томас отметил, что ступени лестницы основательно истерты. Этот подъем походил на символ: старая, покрытая пятнами цвета засохшей крови лестница как аллегория восхождения к вершинам власти.

Отперев двери движением палочки, Томас вошел. Феникс зашевелился на своей жердочке, искоса поглядел на гостя и отвернулся.

Томас помедлил, раздумывая, стоило ли ему так явно демонстрировать Дамблдору умение попадать туда, куда ему нужно, не испрашивая на то позволения, решил, что неразумно размышлять о целесообразности уже совершенного поступка, и опустился в кресло. Головокружение усилилось.

Он устало потер глаза. Должно быть, они совсем покраснели - пошли четвертые сутки, как Томас обходился без сна. Он никогда не нуждался в длительном отдыхе, и все же усталость давала о себе знать.

«Сегодня непременно высплюсь», - пообещал он себе.

В интересах дела и своих собственных («Прежде всего», - прошелестел Змей) ему следовало сохранять ясный рассудок и отчетливое восприятие окружающего мира.

Между тем, в этом кабинете чертовски трудно было воспринимать что-либо отчетливо. Вокруг щелкали, постукивали и пыхтели маленькие механизмы, по стенам пробегали похожие на насекомых тени, люди на портретах исподтишка поглядывали из-под полуопущенных век.

Томас снова почувствовал себя ребенком, ступившим в страну чудес. Это было неприятное ощущение. Дети всегда находятся в подчинении, за них решают, на них влияют - нет, Томасу не хотелось бы снова стать ребенком. Хотя его детство и не было несчастливым. Отец об этом позаботился.

Томасу повезло. Если бы отец не забрал его, ничего, кроме приюта, ему бы не светило. Интересно, каким он бы стал тогда? Томас передернул плечами. Может, тогда и Хогвартса бы не было… нет, он попал бы в Хогвартс в любом случае, он это знал, и все же порой у него возникало иррациональное чувство, что, не появись в его жизни отец, он остался бы в маггловском мире.

«Не нужно сейчас об этом думать».

«Ты прав», - ответил Томас отцу.

Дурнота прошла. Томас больше не обращал внимания на щелчки механизмов. Мир сузился, уплотнился, как бывало всегда перед принятием решения или важной встречей.

«Он опасен», - предостерег отец.

- Я помню, - Томас произнес это почти беззвучно, но все же произнес, и Фоукс повернул к нему яркую голову, вопросительно склонив ее набок.

Томас слегка усмехнулся. Птица вела себя так, будто знала, что сейчас должно было произойти. Впрочем, учитывая непредсказуемость Дамблдора и его окружения, эту возможность нельзя было полностью исключать.

Решение заключить союз с Дамблдором далось Томасу нелегко. Он не понимал этого человека. Нельзя работать с тем, кого не понимаешь. Понятие же «работать» для Томаса означало «использовать», «влиять», «манипулировать» и, возможно, – «когда субъект исчерпает свою полезность, избавиться».

Отцу не нравилась подобная дефиниция, но Томас продолжал действовать так, как считал нужным.

Он и в школе так поступал. Отец советовал Тому держаться от Дамблдора подальше - Том делал все возможное, чтобы понравиться Мастеру Трансфигурации. Это стремление Томас позже объяснял себе не только и не столько восхищением перед магом и даже не мальчишеской строптивостью, а тем азартом, какое в нем всегда порождали препятствия. Потому что Дамблдор не желал им восхищаться. Он относился к Тому с такой подчеркнутой холодностью, что тот, в конце концов, вынужден был сдаться, теряясь в догадках о причине, по которой Альбус его невзлюбил.

Вот Слагхорн – другое дело. Его очаровать было проще простого… на первый взгляд. Он с готовностью признавал достоинства Тома – и с легкостью забыл о нем, едва подающий надежды студент исчез с горизонта. Однако стоило звезде Томаса вновь засиять, как старина Слагхорн оказался тут как тут со всем своим расположением. Истина заключалась в том, что Горацию Слагхорну не было дела ни до кого, кроме Горация Слагхорна, и Томас не осуждал старого эпикурейца. Он находил естественным стремление человека блюсти свои интересы. Хорошо, когда эти интересы заключались в простых вещах. Томас с подозрением относился к так называемым альтруистам: слишком много усилий приходилось прилагать, чтобы разгадать подлинные мотивы, маскируемые заботой «о всеобщем благе». Вот с Горацием просто. Он любит деньги, вкусную еду и хорошие вина; в этом, да еще в книгах заключалось его холостяцкое счастье. Томас всегда знал, как с ним себя вести.

Томас задумался. Возможно, следовало попросить Горация поговорить с Дамблдором по старой дружбе? Однако он тут же отмел эту мысль. Дамблдор хорошо знал цену своему слизеринскому приятелю.

Дверь распахнулась. Томас открыл глаза и неторопливо поднялся.

Дамблдор не выказал ни малейшего удивления, застав его здесь.

- Доброе утро, Том, - сказал он безмятежно. – Прошу тебя, садись. Могу я предложить тебе вина?

- Я бы предпочел не начинать день со спиртного.

- В таком случае – чай?

- С удовольствием.

Дамблдор кивнул. Он подошел к маленькому шкафчику у двери, достал оттуда вазочку с печеньем. На столике у камина сам собой запыхтел серебряный чайник, взлетела в воздух украшенная иероглифической вязью коробка из палисандрового дерева, и из нее в заварочный чайник посыпались скрученные чайные листья. Томас без любопытства смотрел, как заварочный чайник наполняется водой. Дамблдор обошел свой письменный стол, поглядывая на гостя с легкой улыбкой.

- Ну что ж, Том, - он сделал движение палочкой, и оба чайника перекочевали к нему на стол. – Позволь за тобой поухаживать.

Он перегнулся через стол, собираясь предложить Томасу печенья.

- Полагаю, будет лучше, если мы станем говорить, как взрослые люди, и забудем отжившие свое роли учителя и ученика, - предупредил его намеренье Томас.

- Превосходно, мистер Снейп.

Дамблдор убрал руку от вазочки с печеньем и уселся в кресло, привычным жестом убрав длинные волосы, чтобы не защемить их между своей спиной и спинкой кресла. Он по-прежнему дружелюбно улыбался, но Томас уловил промелькнувшее и мгновенно исчезнувшее выражение досады на его лице.

Некоторое время они молча пили чай. Дамблдор, упершись локтями в стол, пристально глядел на Томаса поверх очков-половинок; его зрачки казались неестественно расширенными. Один из портретов директоров проснулся и тоже уставился на Томаса, прижавшись к самой поверхности портрета, словно собирался выйти наружу.

«Как мертвец из гроба», - подумал Томас с неприязнью.

Внезапно он почувствовал, как чужая мысль осторожной змеей вползает в его сознание.

«Ах ты, ублюдок», - Томас беззлобно усмехнулся и стал ждать.

Ожидание не затянулось. Змей спал чутко. Рывком развернувшись, он прянул вперед и скусил голову чужой змее.

Дамблдор облизнул тонкие губы, снова откидываясь на спинку кресла. Зрачки его сузились.

Томас сделал глоток из чашки. Дамблдор чуть приметно улыбнулся.

Их отношения были определены: Дамблдор не позволил Томасу диктовать условия встречи, Томас ответил ему тем же.

- Итак, мистер Снейп, что привело вас сюда сегодня?

- Полагаю, вам это известно.

Дамблдор чуть склонил голову и развел руками.

- Я не люблю строить предположений о том, что можно узнать наверняка. Скажите мне.

- Я предлагаю вам объединить наши силы против политики Министерства по отношению к магглорожденным, сквибам, а также нечеловеческим расам.

Дамблдор кашлянул и задумчиво пригладил бороду.

- Насколько я помню, эти вопросы вы включали в вашу предвыборную программу.

- Именно так.

- Вы, должно быть, расстроены, что вам не удалось занять пост Министра.

Томас неопределенно улыбнулся.

- Что проку об этом говорить? Если бы я проиграл вам, это было бы не так плохо. Но Фадж в качестве Министра и в такое время – он же всех нас погубит. Вероятно, вы думаете, что меня снедает честолюбие. Что я мечу в диктаторы. Но я хочу кое-чего добиться. Мне кажется, что мы с вами добиваемся одного и того же, поэтому я счел наш альянс целесообразным.

- Чего же мы, по-вашему, добиваемся? – мягко осведомился Дамблдор.

- Я не хочу произносить речей, - Томас аккуратно поставил чашку на стол. – Поэтому скажу кратко - справедливости.

- Том… мистер Снейп. Давайте будем откровенны. Вы говорите, что Фадж не соответствует требованиям, предъявляемым к Министру Магии временем – однако время это делаете неспокойным именно вы. Вы мутите воду. Вы и ваши приверженцы – источник всякого недовольства в этой стране.

- Недовольные были всегда, - возразил Томас. – Мы первые заявили вслух, что не все в нашей стране так благополучно, как вам хотелось бы представить. Вы называете нас возмутителями спокойствия, но чей покой мы возмущаем? Чистокровных магов, которые отлично устроились в подогнанном под них обществе, и которым нет дела до прочих. Но нельзя же вечно жить с закрытыми глазами! Не я, так кто-нибудь другой – рано или поздно им придется считаться с реальностью. И, возможно, это пойдет им на пользу.

- Я и сам не люблю, когда люди держатся за традицию только потому, что не могут вообразить жизни, лишенной привычных стереотипов. Вопрос в том, что предложить взамен. Вы представляете себе, к каким последствиям приведут планируемые вами нововведения?

- Неравенства в обществе станет чуть меньше. Справедливости – чуть больше. Вы находите, что этого недостаточно?

- О, этого было бы совершенно достаточно, если бы я был уверен, что мы одинаково понимаем значение слова «справедливость».

- Вы выступили против билля, призванного ограничить доступ на государственную службу магглорожденным магам. Вы неоднократно выступали в поддержку прав кентавров. В Хогвартсе в настоящий момент учится оборотень…

- Откуда у вас такие сведения? – перебил его Дамблдор.

- Я не выдаю свои источники информации, профессор. Мои союзники всегда могут быть уверены в моей поддержке.

- Уверен, что мистер Макгриви подтвердил бы ваши слова, - серьезно кивнул Дамблдор.

- Я даже мысленно не осмеливаюсь сравнивать вас с Чезаре Макгриви, - невозмутимо ответил Томас. – Совершенно разные величины, если вы понимаете, что я имею в виду.

- Понимаю, - кивнул Дамблдор. – И все же…

- Видите ли, профессор, деятельность мистера Макгриви целиком посвящена одной цели – максимальному умножению и упрочению благосостояния мистера Макгриви. Пока он работал не только на себя, но и способствовал продвижению реформ, за которые я борюсь, я не предпринимал никаких действий против него и был ему преданным помощником. Но как только он вступил в сговор с крайними консерваторами и принял участие в подготовке билля об ограничениях, я принял меры.

- Исключительно в интересах общества, - протянул Дамблдор. – Кстати, Том… мистер Снейп, прошу прощения… как поживает ваш отец? Я имею в виду вашего настоящего отца, Риддла, - прибавил он, бросая быстрый взгляд поверх очков-половинок.

«Том, держи себя в руках», - быстро произнес отец.

«Да», - беззвучно сказал Томас. – «Да. Я держу. Но я ему этого не забуду».

С этого момента он возненавидел Дамблдора по-настоящему.

- Я полагаю, что настоящий отец – это человек, который воспитал меня и сделал меня тем, кто я есть сейчас, - он сохранял непроницаемое выражение лица, мысленный блок не дал ни единой трещинки, и все же Дамблдор наверняка знал, как он себя сейчас чувствует. – Если вы дали себе труд разобраться в моей биографии, то вам известно, что этот человек, Риддл, погубил мою мать и избавился от меня, как от ненужного хлама. Он мне не отец. Он – никто. Я не имею ни малейшего представления о том, что с ним сталось, и не хочу этого знать.

- Но были бы не против узнать, что сталось с мистером Снейпом, который усыновил вас?

- Я бы многое отдал за такие сведения. Но я уверен, что у вас их нет, - Том впился глазами в лицо Дамблдора.

Дамблдор не мог знать о хроновороте, и все же Томас встревожился. Нельзя допустить, чтобы старый дьявол догадался: Северус Снейп, который обучается в Хогвартсе, и Северус Снейп, воспитавший Томаса – одно лицо. Осторожность, заставлявшая его избегать встреч с молодым Северусом, себя оправдала. Ему придется забыть о любых попытках сближения с человеком, который в будущем станет его отцом, до тех пор, пока тот не окончит Хогвартс.

- Нет. Сведений у меня нет, - подтвердил Дамблдор и добавил задумчиво. - Странно, что я никогда о нем не слышал раньше.

- Вы были знакомы со всеми магами, эмигрировавшими из Европы? – парировал Томас.

- Разумеется, не со всеми. И все же это странно.

- Если вам удастся что-нибудь узнать о нем, прошу вас, сообщите мне об этом. Я уже потерял надежду получить хоть крупицу информации о его судьбе, - печаль в голосе Томаса была искренней, и Дамблдор кивнул ему с неподдельным сочувствием.

Любопытно, как он вышел на Риддлов? Старый проныра. Он бы и отца сумел отыскать, если б это было возможно. Как жаль, что никому такое не под силу – ни Дамблдору, ни самому Томасу.

- Итак, профессор, я жду вашего ответа.

- Я не разделяю вашего мнения о необходимости решительных мер, - уклончиво сказал Дамблдор. – Буря только ломает, но строить она не способна. Я сторонник постепенного развития. Оно кажется мне более естественным и более приемлемым. Иными словами, я стою за эволюцию.

- В природе нежизнеспособный вид просто вымирает, - сказал Томас. – Однако в человеческом обществе все обстоит иначе.

- Я бы не назвал чистокровных магов нежизнеспособными, - холодно бросил Дамблдор. – А проблема отношений между магами, магглами, и теми, кто принадлежит к обоим мирам, стара, как наша цивилизация. Не думайте, что вы совершили открытие, мистер Снейп, и что до вас никто над этой проблемой не задумывался.

- Однако она существует до сих пор, и никто не желает за нее браться. Вы не принимаете решения сами и не даете его принять другим.

- Другим – это вам? Я считаю, что ни вы, ни я не уполномочены говорить от имени всего народа.

- Если уж на то пошло, никто на это не уполномочен. Мы с вами, по крайней мере, заслуживаем этого.

- Чем же мы заслужили такую привилегию?

- Единственным, чем ее можно заслужить – знаниями и талантом.

- Ваше заявление не согласуется с вашими требованиями «равенства для всех».

- Я требую равенства в правах, - возразил Томас, - равенство вообще – вещь невозможная. Мы рождаемся свободными, но не равными. Некоторые утверждают, что мы рождаемся и не свободными, но я не приемлю этой позиции.

- Что вы понимаете под «свободой»? Все мы свободны не больше, чем дерево с корнями, - возразил Дамблдор.

- Вот только разума и свободы воли у нас чуть больше, чем у дерева.

- О, если бы это было так…

Упрямый старик приводил Томаса в бешенство, и Змей тихонько зашипел, призывая к осмотрительности и хладнокровию. Томас усилием воли погасил в себе эмоции и снова сделался спокоен.

- Мне кажется, подлинная причина ваших возражений против альянса заключается в том, что вы не верите в искренность моих мотивов.

- Согласитесь, основания для этого у меня есть. В чем, по-вашему, заключается опасность предательства?

- Не стоит бросаться такими словами, профессор.

- Слова – это только слова, яркая шуршащая обертка. Нас с вами занимает суть. Подлинная опасность предательства в том, что рано или поздно вам ответят тем же.

- Это пророчество? Я не вижу здесь стеклянного шара.

- Это всего лишь жизненное наблюдение.

В добродушии Дамблдора проступала угроза, неярко, но явственно, как прожилки на поверхности мрамора.

- Я не стану спрашивать, каким образом вы пришли к такому выводу, - Томас прищурился. – Если вам никогда не случалось обманывать ничьего доверия, вам повезло. Действовать по необходимости не означает получать удовольствие от поступка.

- Ваше отрицательное отношение к поступку его не отменяет.

- Хорошо. А вы сами разве лучше поступаете? Вы играете роль наблюдателя, пока другие делают за вас грязную работу. Неужели вы думаете, что это делает вам честь или снимает с вас ответственность за действия людей, выполняющих ваши поручения? К тому же, имидж человека, который отсиделся в сторонке, может сыграть и против вас. Однажды вас спросят: «А каковы ваши заслуги перед магическим сообществом?», и что вы ответите?

- Мои заслуги? – Дамблдор задумчиво провел ладонью по бороде. – Я не привык похваляться своими заслугами, мистер Снейп, но, полагаю, победу над Гриндевальдом можно посчитать таковой.

- А так ли уж плох был Гриндевальд?

Томас с удовлетворением отметил, как рука директора, в которой тот держал чашку, напряглась. Впрочем, Дамблдор был не так прост, чтобы позволить сбить себя с толку одним замечанием.

- Неужели вы в этом сомневаетесь?

- История пишется победителями, - пожал плечами Томас. – Мне нечего сказать о Гриндевальде. Он повержен. Отныне каждый школьник в Британии, да и по всему миру, вам скажет: Гриндевальд был бесчестный негодяй и подлый тиран.

- Он не был подлецом и избегал бесчестных поступков, - ответил Дамблдор. – Но он был тираном и заслужил свою смерть. Поверьте, мистер Снейп - заслужил.

- Я не сомневался, что вы это скажете.

Губы Дамблдора чуть сжались — едва заметно.

«Том, не увлекайся. Ты же собираешься привлечь его на свою сторону», - напомнил отец.

Томас, однако, уже понял, что Дамблдор не станет его союзником, даже если он расстелется перед ним шелковым ковром.

- Не подумайте, будто я испытываю к Гриндевальду жалость или сочувствие. Я согласен с вами, профессор. Он заслужил свою смерть. Каждый человек выбирает свой путь, а, следовательно – и окончание этого пути. Каждый из нас получит то, что ему причитается.

Дамблдор опустил тонкие пергаментные веки, выражая свое согласие.

- Каждому воздастся по делам его, - сказал он. – Добром за добро. Злом за зло.

«О, черт побери!» - подумал Томас. – «Не может быть, чтобы, прожив полтораста лет, он сохранил подобную наивность. Кого он пытается одурачить?»

- Я говорил о другом… Что касается политики, то такого понятия, как абсолютное зло, в ней не существует. В конфликтах всегда виноваты обе стороны.

- Уж не хотите ли вы развязать гражданскую войну, мистер Снейп? - глаза Дамблдора сверкнули. – Вы слишком много на себя берете. Нет большего беззакония, чем справедливость, оплаченная кровью.

- Я пытаюсь избежать этого всеми силами, - ответил Томас. – Но никто не желает пойти нам навстречу, наших требований не слышат, нам говорят: «Вы – люди второго сорта, будьте благодарны уже за то, что имеете, и не смейте просить о большем». Войны в реальности – это следствие войн в сознании. Последние же не начинаются сами по себе, а являются продуктом неких общественных процессов. Вас не устраивает наша позиция, и вы собираетесь с нами бороться? А вам не кажется, что бороться надо с процессами, а не с нами? Мир не может оставаться таким, как раньше, как бы вам этого ни хотелось.

- Этого хочется не только мне, - мягко сказал Дамблдор. – Множество политически активных граждан будет противостоять вам и вашим реформам. Структура магического общества сложилась раз и навсегда, и вам не удастся ее переделать. Как бы вам этого ни хотелось.

- Вы ошибаетесь, - улыбка коснулась лишь губ Томаса, а глаза оставались холодными. - Ваши политически активные граждане - объекты влияния, а не субъекты. С какой стати мне волноваться по поводу их многочисленности? Вы и вам подобные приучили их существовать в вымышленном мире, в эдакой знаковой паутине; они запрограммированы реагировать на определенные символы – что ж, я заменю одни символы другими. Вот если бы эти политически активные граждане умели думать самостоятельно, тогда ваши предостережения были бы обоснованы. Нравится вам это или нет, но за мной и моими людьми будущее.

- Ваши рассуждения идут от ума. Однако таких, как вы, мало - большинство людей живет велениями сердца. Как вы будете говорить с ними? Они вас не поймут.

- Я сумею найти выражения, которые будут им доступны, - бросил Томас. – А если они примут желаемое за действительное – в том не будет моей вины. За неумение мыслить должно расплачиваться.

- Так же, как и за неумение прогнозировать последствия своих действий.

Дамблдор больше не считал нужным скрываться под маской доброго волшебника. Глаза за стеклами очков поблескивали, как льдинки.

- Стало быть, союза не будет.

Дамблдор выпрямился в кресле, характерным жестом сведя вместе кончики пальцев. Массивный письменный стол отгораживал его от Томаса, как барьер.

- Разумеется, не будет. И не думаю, что вы хотя бы на миг тешили себя надеждой, будто я этого захочу.

- Отчего же? Тешил, - холодно сказал Томас. – Я полагал, что вы сумеете взглянуть правде в лицо, и что интересы общества вам дороже ваших предрассудков.

- У меня нет предрассудков, но есть убеждения, - отрезал Дамблдор. – И я полагаю, что в качестве защитника интересов общества вы несостоятельны и прямо опасны.

- Перемены опасны не для общества, а для тех, кто боится будущего.

- Меня во многом можно упрекнуть, но не в трусости, - Дамблдор поднялся и выпрямился во весь рост. – Не нужно недооценивать меня, Том. Не забывай, насколько я старше тебя.

«И насколько могущественней». Непроизнесенное окончание фразы повисло в воздухе.

«Должно быть, так он и выглядел после того, как убил Гриндевальда», - подумал Томас.

- Я хотел, чтобы мы были на одной стороне, - произнес он с сожалением. – Да, я могу быть безжалостным, но жизнь всегда беспощадна в своем движении вперед. Уберите движение и получите смерть. Жаль, что вы выбрали смерть вместо жизни. Итак, вы отказались от союза. Это ваше последнее слово?

- Последнее.

- В таком случае, нам не о чем больше говорить.

- Нет, не о чем.

Томас кивнул, окинул взглядом затаившие дыхание портреты и вышел, не прощаясь.

Горгулья проводила его печальным взглядом.



«Ты сделал все, чтобы развеять последние сомнение, какие у Дамблдора еще оставались», - подытожил отец. – «Теперь все кончено».

«Или только начинается. Не ты ли предостерегал меня от этого альянса?»

«Да», - коротко ответил отец, и Томас почувствовал, как он удаляется.

Он испытал облегчение и, одновременно, печаль. В последнее время присутствие отца сковывало его, вызывало постоянное ощущение тревоги, их разговоры теперь напоминали поединки, и он был рад, что отец появляется все реже и голос его звучит все тише. Однако мысль о полном и окончательном разрыве этой странной мысленной связи приводила его в ужас, граничащий с паникой (как удивились бы его коллеги и друзья, узнав, что Командор способен испытывать подобные чувства!).

«Не оставляй меня. Что угодно, только не оставляй меня», - прошептал он однажды, и очередная его подруга, изумленная этими словами, принятыми ею на свой счет, воскликнула страстно: «Нет, любимый! Я скорее умру, чем оставлю тебя!»

Это было смешно, но Томас не засмеялся. Он дождался, когда женщина заснет, и обратился к отцу:

- А ты? Ты останешься со мной?

И тот ответил после паузы:

«Хорошо. Но разве я тебе нужен теперь?»

Чем ты недоволен, отец? Я все делаю, как ты хотел. Мы делаем это вместе.

Томас свернул с тропинки. Ему вдруг захотелось побродить по этим свежим лужайкам, под растрепанными солнечным ветром деревьями и подумать. Не о том, как быть дальше – просто подумать.

Упрек Дамблдора в предательстве скорее позабавил его, чем рассердил, и воспоминание о нем немного скрасило тяжелое впечатление от встречи.

Ни один человек, который был знаком с Макгриви, не упрекнет Томаса за то, что он сделал. А если и найдется такой – пусть катится к дьяволу.

Так он, Томас – предатель? Он – чудовище, отгрызшее руку, которая его кормила? Пусть так, но ведь он не пес, чтобы лизать грязные руки своих хозяев. За все, что Макгриви дал ему, Томас расплатился сполна. У Макгриви были его пять минут славы и власти; не было только прозорливости, чтобы почуять грозящую ему опасность, и сил, чтобы устоять на ногах после нанесенного удара. Он дал слабину и отправился в тартарары.

Томас собирался отправить его туда с самого начала.

Когда на одном из званых ужинов у Лестрэнджей его пригласил поговорить Чезаре Макгриви, сын известного в прошлом политика Лаэрта Макгриви, Томас не поверил своим ушам. Невероятная, неожиданная удача! Наконец-то закрытый от непосвященных мир политики, куда он так настойчиво пробивался, открыл перед ним... нет, не двери, но хотя бы калиточку черного хода.

- Держи с ним ухо востро, - сказал Рабастан, передавая приглашение к беседе. – Я знавал его папашу. Он умудрился получить контроль над выделением бюджетных денег на возведение объектов национального значения и попользовался своими полномочиями всласть. Помнишь то дельце со строительством квиддичного стадиона? Кажется, Лаэрт Макгриви спутал стадион со своим особняком, что немудрено, учитывая размеры дома.

- Как же он не попался? – Томас улыбнулся.

- Такие не попадаются, - хмыкнул Мариус Розье. - Он был скользкий, будто мокрое мыло, в руки не возьмешь. Единственная, с кем он не сумел договориться, так это старуха с косой. И Чезаре весь в отца. Держу пари, первое, что он сделал, выбравшись из материнского чрева – дал взятку акушерке, чтобы она подобрала ему кормилицу попышнее.

- Мне наплевать на его моральный облик. Вы знаете, что этот человек – мой единственный шанс оказаться в кулуарах.

- Конечно, старина, - Рабастан кивнул. - Только будь осторожнее, хорошо? Если Макгриви становится сладким, как патока, стало быть, он что-то задумал.

- В этом он не одинок, - рассеянно ответил Томас. – Где он?

- Вон там, - Рабастан указал на двух людей, ведущих беседу. – Большой крокодил в маленьком болоте. Почему он до сих пор не министр, один Мерлин ведает.

- По материнской линии у него не все чисто, - напомнил Мариус.

- Точно.

- С кем он говорит? – Томас прищурился, пытаясь разглядеть полускрытого колонной собеседника Макгриви.

- Локхарт, - Рабастан пренебрежительно фыркнул. – Павлин, да и только. Самомнение невероятное, но он до того бездарен, что даже безупречное происхождение не позволяет ему претендовать на пристойную должность.

- С такой внешностью вполне можно прокормиться на должности непристойной, - заметил Томас.

Мариус приподнял угол рта в циничной усмешке.

- Тем и живет. Старая дура Хэпзиба Смит взяла его к себе в секретари.

- Бесстыжий жиголо, - буркнул Рабастан. – Терпеть его не могу. Для того, чтобы содержать жену с ребенком на деньги старухи, и при этом изображать из себя светского льва, нужно не иметь ни капли совести. Но Лауре он нравится.

Томас приподнял бровь в шутливом ужасе.

- Да, - подтвердил Рабастан. – Она говорит, что надо как-нибудь наложить на него Petrificus и поставить в угол, на манер статуи.

Мариус рассмеялся.

Макгриви тем временем завершил беседу (Томасу стало любопытно, о чем он мог говорить с молодым альфонсом) и прошелся по гостиной, вежливо улыбаясь и раскланиваясь с другими гостями.

- Мариус, - пропела Друэлла Блэк, проходившая мимо под руку с роскошной дамой, чьи тициановские локоны были уложены в замысловатую прическу, украшенную цветками аконита. - Где ты пропадаешь? Совершенно нас позабыл. Нарцисса и Белла по тебе скучают. Наверное, ты их и не узнаешь, когда увидишь.

- Они здесь?

- Да, пришлось их взять с собой. Белла настояла. Она из меня веревки вьет, - пожаловалась Друэлла. - Чудесный прием, Рабастан. Здравствуйте, Томас. Как давно я вас не видела! Со дня моей помолвки, совершенно верно. Помните, как мы танцевали на балу?

- Разве я мог забыть один из самых приятных моментов в моей холостяцкой жизни? – ответил Томас, отвешивая ей полупоклон.

- Какой вы льстец, - Друэлла игриво похлопала его веером по плечу. – Чем вы сейчас занимаетесь?

- Политикой, - Рабастан опередил Томаса с ответом.

- Вот как? – Друэлла улыбнулась. – Это вам подходит. Слагхорн в свое время пророчил вам пост Министра, а старик редко ошибается. У него потрясающее чутье.

- Друэлла, - напомнила о себе рыжеволосая красавица.

- Что такое? Ох. Какая же я! Дорогая Лукреция, позволь тебе представить мистера Снейпа. Томас – Лукреция Пруэтт, моя лучшая подруга.

- Пруэтт? - повторил Томас.

- Урожденная Блэк. Орион Блэк – мой брат, - произнесла Лукреция. Голос у нее был мягкий и мелодичный, отчего-то напоминающий о тихом омуте и его обитателях. – Кажется, у меня одной в нашей семье имя не звездное.

- К чему золотить лилию? – отозвался Томас, целуя протянутую руку. – Звезде не обязательно носить звездное имя, чтобы сиять.

Лукреция сдержанно улыбнулась и взмахнула ресницами. Чуть повернула голову, кивнула:

- Вот и Орион с Вальбургой.

Обмениваясь с Блэками холодными приветствиями, Томас еще раз отметил, что в этой паре есть нечто неприятное. Вальбурга не потеряла своей яркой красоты, но властность и высокомерие, поражавшие уже в школьные годы, высушили ее черты, придав овалу лица жесткие скульптурные очертания. В присутствии Вальбурги Орион выглядел блекло, однако Томас знал, что он держит свою царственную супругу в полном подчинении. Поверить в это было трудно, но лишь до тех пор, пока Орион Блэк не улыбнулся: к тихой, сдержанной улыбке, так похожей на улыбку Лукреции, примешивалось выражение тайной угрозы, слегка отдающей безумием. Поколения близкородственных браков сделали свое дело – семья вырождалась.

Томасу не хотелось разговаривать с Блэками, которых было слишком много и которые дружно недолюбливали его. Томасу было совершенно на это наплевать. Тот, ради кого он пришел сюда, приближался к ним с бокалом в руке, и взгляд его был сосредоточен на лице Томаса, хотя он успевал замечать всех и для каждого находил подходящее слово.

Вблизи Макгриви производил двойственное впечатление.

Крупные черты лица, повадка всеобщего дядюшки, великолепная седая шевелюра и превосходный портной создавали имидж человека добродушного, но с взглядом он ничего поделать не мог: глаза у него были, как два стальных капкана. Говорил он очень быстро, отчетливо артикулируя каждый звук, при этом поток его речей состоял преимущественно из воды, мысли же он отмерял с той же выверенной тщательностью, с какой отец добавлял особенно драгоценный ингредиент в свои зелья.

Он был из тех людей, которые вроде бы добиваются в жизни успеха, но этот успех никогда не бывает полным. Ведь победа достижима лишь при известной степени самоотрешения: тот, кто не способен сосредоточиться на своей цели, просто сосредоточиться на цели и забыть о себе - о своем безупречном стиле, своей обаятельной улыбке, своих блестящих манерах - навсегда останется в двух шагах от вершины, любоваться собственным совершенством. Таков был Макгриви.

Едва увидев его, Томас понял, что у них все получится. Он будет работать с этим человеком. А когда придет время, он от него избавится.

- Мистер Макгриви, позвольте вам представить Томаса Снейпа, - официальным тоном произнес Рабастан.

- Счастлив познакомиться с вами, мистер Макгриви. Я много о вас слышал. Впрочем, найдется ли в Британии – да и в Европе – человек, который о вас не слышал?

Макгриви протянул Томасу руку со сдержанной благосклонностью. Томас пожал широкую, немного влажную ладонь.

Поговорив с Макгриви минут десять, Томас понял причину его популярности. Этот человек был щедро наделен остроумием, а кроме того, даром, наиболее ценимом в светском обществе – умением вести беседу. Томаса природа также не обидела этими свойствами. Он умел очаровывать и намеревался воспользоваться своим умением.

Беседа приняла общий характер. Улыбаясь, отпуская остроумные реплики, делая комплименты немного смягчившейся Вальбурге Блэк, Томас думал: если бы все эти люди узнали, чего он добивается на самом деле, то вывели бы его на лужайку перед домом и прикончили. К счастью, никто из них не был легилиментом.

Томас начал прикидывать, как приступить к разговору с Макгриви и выведать, чего же тот хотел, но тот уже взял дело в свои руки: ловко оттеснив Томаса в сторону, он прямо сказал, что наслышан о его способностях от «очень близкого друга» и хочет предложить ему попробовать себя в качестве помощника Макгриви.

- Возможно, мне понадобятся ваши научные консультации, - Макгриви провел рукой по воздуху в неопределенном жесте. – Когда занимаешься реальными делами, просто не остается времени следить за всякими там новейшими разработками.

Он улыбнулся широко и снисходительно.

«И мне, человеку дела, может пригодиться помощь кабинетного червя и бывшего лавочника», - означала эта улыбка.

- У меня столько дел - одному человеку никак не справиться. Вы это и сами знаете: люди обращаются ко мне, а не я – к ним. Я всегда помогаю своим друзьям, да и простому человеку не откажу в помощи, и тут мне приходится потрудиться. Вы, может быть, удивляетесь, что я выбрал вас, когда вокруг столько искушенных в политике людей? Вам на первых порах придется тяжело. Но уж очень мне вас хвалили.

Макгриви наклонился к Томасу и доверительно проговорил:

- Мне нужна ваша помощь.

- Вы ее получите, - Томас поглядел на Макгриви такими же, как у того, ясными искренними глазами. – Я весь в вашем распоряжении.

- Прекрасно, друг мой, прекрасно.

Макгриви улыбался, как сытый кот, а Томас терялся в догадках, откуда вдруг появилась такая необходимость в его услугах.

Позже Томас узнал правду.

Макгриви всегда верил в себя и в свою удачу.

А еще он верил в гороскопы и предзнаменования - разумеется, не в те, что ушлый астромант в Лютном переулке накропает для вас за пару галлеонов, нет – он выбирал прославленных тружеников звездной нивы и не скупился на вознаграждение. Однако и денег на ветер он бросать не любил; поэтому, когда его партнер по иранскому проекту (злые языки говорили - «подельник») подарил Макгриви Предсказание, благодарность суеверного политика оказалась настолько велика, что щедрый парс получил совершенно неслыханный заем под совершенно неслыханные проценты, а Макгриви получил твердое обещание, что, стоит ему прибегнуть к услугам Томаса Снейпа, и дела его будут процветать, как сады Исфагана.

Аль-Даджжал сам рассказал Томасу эту историю и добавил, лукаво посмеиваясь:

- Я эгоист, мой друг, и в будущем рассчитываю на вашу поддержку. Научи птенца птицы Рух летать, и он донесет тебя до Крыши Мира.

- Пророчество было поддельным?

Алые губы изогнулись, как клинок ятагана.

- Он ведь и вправду процветает, - аль-Даджжал сделал глоток сладкой смолы, которую выдавал за кофе. – Но никто не говорил ему, что так будет всегда.

Впоследствии парс с одобрением отнесся к известию о падении Макгриви.

Во время обычной их вечерней беседы через «черное зеркало» (каминов в дворцах Исфагана не водилось), он сказал в своей обычной манере, маскируя насмешку восточной цветистостью оборотов:

- Тот, кто предпочел свободе преданность владыке, лишенному добродетелей, подобен человеку, отвергнувшему родник ради грязной лужи.

Дамблдор, видно, предпочитал, чтобы Томас продолжал бултыхаться в грязи… и не лез в князи.

Томас невольно бросил взгляд на крохотное озерцо посреди лужайки, на которую вышел. Башни Хогвартса на фоне безоблачного неба казались нереально красивыми, как на картинках к детской сказке, и также картинно, неправдоподобно красиво было это озерцо, берега которого густо поросли «венериными башмачками».

Томас сорвал один. Нежный небольшой цветок совсем не походил на роскошные орхидеи, растущие в оранжерее Лауры Лестрэндж.

Томас поднес его к лицу.

Положительно, у него сегодня был день воспоминаний.

Когда Макгриви отвлекся на очередного знакомого, Томас спустился в оранжерею – выкурить сигару и привести мысли в порядок.

Неторопливо затягиваясь, он прикидывал, кто мог порекомендовать его Макгриви, да еще так настоятельно. Члены их маленького ордена отпадали – они сразу бы сказали Томасу об этом. Томас отучил своих друзей от привычки преподносить ему сюрпризы. Возможно, это был Диппет. Армандо всегда хорошо к нему относился. Если бы он не был так зависим от Дамблдора, с ним можно было бы работать.

Томас услышал, как похрустывает мраморная крошка под чьими-то легкими ногами, и привстал со скамейки.

Из-за олеандров выпорхнули две девочки. Старшая, лет четырнадцати, со смоляными волосами и румянцем во всю щеку, была очень хороша, а в будущем обещала сделаться настоящей красавицей; из второй, бледненькой, белесой, с острым носиком, могла получиться очаровательная леди… или серая мышка. Как повезет.

Завидев Томаса, обе остановились и принялись шептаться, подталкивая друг дружку локтями и настороженно поглядывая на незнакомца. Причину смущения девочек Томас определил сразу: в руках они держали несколько свежесорванных орхидей.

Поколебавшись немного, старшая из девочек набралась смелости и вышла вперед.

- Здравствуйте, сэр.

- Добрый день, милая девица. У Лестрэнджей прекрасный сад, не правда ли?

- Да, - согласилась девочка. – Мы здесь часто бываем.

- И всякий раз наносите ущерб хозяйским орхидеям?

Девочка опустила глаза с притворным смирением. Роль смиренницы ей не слишком удавалась - кротости в ней было не больше, чем в Люцифере.

- Вы ведь нас не выдадите?

– Разве можно выдавать таких очаровательных юных леди? Это непростительный грех.

Старшая просияла яркой победительной улыбкой.

Беленькая мышка посмотрела искоса и поправила локон на виске. Было во взгляде этой девочки что-то многообещающее. Томас не любил таких женщин - они всегда требовали от мужчин больше, чем те могли дать, но при этом уважал. Он и сам был из тех, кто требует преданности длиною в жизнь за малую толику внимания.

- Белла, Нарцисса. Ваши кавалеры вас потеряли.

Томаса всегда поражало, как бесшумно передвигался крупный, чтобы не сказать - грузный Рабастан. Вот и сейчас он услышал его шаги, только когда тот подошел почти вплотную, а девочки не услышали вообще.

Беленькая Нарцисса пискнула и прижала ладошку ко рту. Белла только тряхнула кудрями и, бросив на мужчин взгляд, в котором дерзость смешивалась с томностью, прошествовала к выходу из оранжереи, по пути взяв за руку сестру. Ладошку Нарциссы она сжимала правой рукой, левая, с орхидеями, была спрятана в складках мантии.

- Беллатрикс Блэк, - Рабастан посмотрел девочкам вслед. – Нареченная Младшего. Дочка Друэллы.

- Прекрасный выбор, - заметил Томас.

- Настоящий огонь, - Рабастан хмыкнул. – Не уверен, что Младший сумеет с ней справиться. Знаешь, Том, как-то он… жидковат.

Он почесал густую бровь. Выглядел он забавно: не сердито, а, скорее, озадаченно. Он не понимал, как это у него, неистового Рабастана Лестрэнджа, мог получиться такой жидковатый сын.

- Он еще слишком молод, чтобы делать выводы, - Томас похлопал друга по плечу.

- Ты прав, - лицо Рабастана просветлело. – Станет постарше, попробует жизни, и все будет в порядке.

Ему очень хотелось в это поверить – и он поверил.

Возможно, подумал Томас, его вера в будущем оправдается. Своей наивной убежденностью, что рано или поздно мир примет угодную ему форму, Рабастан напоминал ребенка. Нет на свете существ, более эгоистичных и целеустремленных в своих желаниях, чем маленькие дети, еще не успевшие изведать горечь поражений и лишенные страха смерти; те, кто взрослеет и входит в силу, сохраняя детский цельнометаллический эгоцентризм, становятся солью земли… или гибнут.

- Огонь, - повторил Рабастан. – Что они тут делали?

- Я обещал им, что не скажу.

Томас, посмеиваясь, бросил окурок. Материализовавшийся из воздуха домовик подхватил его на лету и тут же исчез.

- Эти существа заставляют меня вздрагивать, - признался Рабастан.

- Девочки или эльфы?

- И те, и другие. Никогда не знаешь, что у них на уме.

- Точно.

- А что на уме у Макгриви?

- Он предложил мне работу.

- Ты согласился?

- Конечно.

- Сколько он будет платить?

- Это неважно, Рабастан. Я не денег от него хочу.

- Чем больше ты из него выжмешь, тем сильнее он будет тебя уважать.

- Хорошо. Выкручу ему руки.

- Похоже, ты ему очень нужен.

- Кажется, так. Хотелось бы знать, зачем.

- Скользкий тип.

- Из моих рук не вывернется.

Рабастан усмехнулся.

- Бедняга представления не имеет, с кем связался.

«И правда – не имеет», - подумал Томас.

- Поговори с ним после ужина, - посоветовал Рабастан. – Сытые волки покладистей.

Томас кивнул.

За столом его усадили между молоденькой, очень красивой девушкой, и плотным стариком, чье лицо было знакомо Томасу по колдографиям в газетах.

Ирдис Оакби, основатель Сообщества поддержки сквибов, не чувствовал себя неловко в компании магов, гордящихся своей принадлежностью к избранным. По праву рождения он и сам был избранным. Каково ему пришлось в жизни, отпрыску древнейшего рода, появившемуся на свет без проблеска способностей к магии? Для своих девяноста с лишним лет он выглядел неплохо, но жесткие складки, обрамлявшие рот, указывали на привычку постоянно сжимать челюсти, а манера наклонять голову выдавала готовность отразить нападение.

Сначала старик держался настороженно, но к десерту они разговорились. Стоило Томасу упомянуть, что он учился у доктора Ф, как Оакби оживился. Оказалось, что и он в свое время пытался получить помощь доктора.

– Я надеялся, он поможет мне разблокировать магические способности, - пояснил он. – Сквибы ведь не лишены их полностью. Мы только не можем их использовать по какой-то причине, до сих пор остающейся загадкой.

- Вы верите, что возможно восстанавливать магический потенциал сквибов?

- Верю. Но я этого открытия уже не увижу. У меня другая задача – помочь сквибам выжить в мире магов, выжить и не потерять себя. Это очень трудно, а без поддержки – невозможно.

- Я понимаю.

- Нет, молодой человек, не понимаете. Это невозможно понять, это можно только прочувствовать, и не дай Мерлин вам попасть в такую ситуацию. Быть сквибом – совсем не то, что родиться магглом. Магглы – слепые в стране слепых. Мы – слепые в стране зрячих. Они не понимают, чего лишены, мы же сталкиваемся с магией каждый день, но нам она неподвластна. Это ли не постоянный кошмар? Я богат и принадлежу к древнему роду, но даже мне приходится тяжко. В юности, не скрою, я подумывал о самоубийстве, но потом решил – не дождутся! Я мог сделать кое-что для людей, которые, имея те же проблемы, что и у меня, лишены возможности с ними справиться; я был бы последним трусом, если бы сидел, сложа руки. «Делай, что должен, и будь, что будет» - недурной девиз, не так ли?

Томас согласился.

Ужин закончился. Гости поднялись из-за стола и разбрелись по просторным залам - переваривать деликатесы и сплетничать.

Продолжая беседовать с Оакби, Томас огляделся. Макгриви стоял неподалеку, но подходить не торопился, и Томас решил не прерывать старика.

Обсудив некоторые меры, предпринимаемые Сообществом в защиту своих членов, Оакби свернул на общее положение дел в стране.

- Наша система никуда не годится, но никто этого не понимает. Проблема заключается в том, что мы существуем в этой самой системе, как рыба в воде, и, как рыбы, понимаем, что с водой не все в порядке только тогда, когда нам становится плохо. Гражданские права магглорожденных, волнения среди оборотней, вооруженный нейтралитет кентавров, недовольство чистокровных, которым всё кажется, будто их ущемляют, и кучка идиотов, готовых закрывать на это глаза, покуда их глаза не закроют навеки парой кнатов, - Оакби засмеялся дребезжащим смешком. – Это ведь самый верный способ - залепить им глаза с помощью денег. Я кое-чего добился с помощью взяток, и все же этого недостаточно. Вот если бы у нас был свой человек на посту Министра!

- Неужели вы рассчитываете увидеть Министром сквиба?

- Разумеется, нет. Я еще не выжил из ума. Нам нужен кандидат из магов - человек с внешностью и лоском Макгриви, с деньгами Малфоев, с политическим чутьем и организаторским даром Дамблдора, с происхождением и связями Блэков – и притом это чудо из чудес должно отстаивать права сквибов, - Оакби перевел дух и безрадостно усмехнулся. – Недурной перечень, не так ли?

- Вам нужно снизить запросы, - сказал Томас.

- Если наш кандидат будет чем-то меньшим, он не победит, - ответил Оакби.

- Он может быть не меньшим, - возразил Томас, - а иным. Вы уделяете чрезмерное внимание чистой крови.

- Избирательный ценз еще никто не отменял, - напомнил Оакби.

- Ценз установили люди. Такие, как мы с вами, - Том отвел прядь, упавшую на лоб (в гостиной сделалось жарко) и поймал заинтересованный взгляд Лукреции Пруэтт. - Человек всегда сумеет преодолеть препятствие, выстроенное другим человеком. Разумеется, для этого ему следует обладать определенными качествами: умом, решительностью, уверенностью в своих силах и в своей правоте. И готовностью пренебречь условностями в движении к цели.

Оакби, казалось, смутило такое описание радетеля о правах сквибов.

- Во всем следует знать меру. Некоторые и человеческую жизнь полагают условностью.

- Разве это не так? – Томас пожал плечами. – Жизнь может казаться бесценной, а может – сущей безделкой, в зависимости от того, кто об этом судит, и от того, о ком судят. Такое положение дел заведомо предполагает некоторую условность определения.

Оакби принужденно засмеялся.

- Вы играете словами, Я слишком стар для подобных развлечений. И для открытых столкновений тоже, - сказал он, словно извиняясь.

- Ну что вы! – вежливо отозвался Томас, мысленно соглашаясь с подобной самооценкой.

Оакби и вправду был слишком стар – не летами, душой. Годы тяжкой, изматывающей борьбы изнурили его, а урожай, который он умудрялся собрать на каменистой почве, неизменно оказывался скуден. Оакби утратил веру. Огонь погас.

И все же Томас решил, что в будущем Оакби может оказаться полезен. Лучше такой союзник, чем никакого.

Они говорили достаточно громко, и люди, стоявшие неподалеку, начали оборачиваться. Их интерес направлялся не на Оакби – на Томаса. Взгляды не были враждебными; скорее, они выражали любопытство, вызванное новым в обществе человеком, который произносил непривычные вещи. Макгриви также отвлекся от беседы, которую вел с хозяйкой дома, и наблюдал за Томасом, прищурившись.

- А что бы вы сделали, если бы стали отстаивать права непривилегированных групп? – спросила Томаса девушка, которая сидела рядом с ним за столом.

- Прежде всего, привлек бы внимание общественности к их бедственному положению. Те, кого не коснулись ограничения, попросту не знают о существующей проблеме. В газетах об этом не пишут.

- Вероятно, журналисты считают эту тему неинтересной, - сказала Лаура Лестрэндж.

- Так и есть, - бросила Вальбурга Блэк.

- Ну, отчего же? – возразил Томас. – Разве может быть неинтересным то, что касается благополучия общества, в котором мы живем? Барьеры между людьми и нечеловеческими расами, между магами и сквибами, между чистокровными семействами и магглорожденными иллюзорны и существуют лишь в нашем воображении. Социальные противоречия - жизненно важная тема, гораздо важнее того, какая из квиддичных команд выиграет очередной Кубок.

- Нет ничего важнее квиддича! – Макгриви с шутливым пылом вскинул руки. – Квиддич объединяет нацию.

Все засмеялись.

- О политике можно писать так же интересно, как о квиддиче, - вернулся к теме разговора Томас. – В конце концов, это тоже игра, тоже спорт – и преувлекательный.

- Правила политических игр куда сложнее, чем квиддичные, и разобраться в них способен не всякий. Простому человеку все эти законопроекты и прочее кажутся чем-то далеким, а потому неинтересным. На воображение действует только то, что происходит рядом, - сказал Игнациус Пруэтт.

- Мы рядом, - спокойно ответил Оакби.

- Я не понимаю, зачем людям, не обладающим способностями к магии, жить среди магов, - вмешалась Вальбурга. – Почему бы сквибам вместо того, чтобы жаловаться на свою несчастную судьбу, не переселяться в маггловский мир?

- Потому что мы - не магглы, дорогая миссис Блэк, - ледяным тоном ответил Оакби.

Вальбурга пожала плечами и собралась сказать что-то еще, но осеклась, когда Орион, протянув: «Полно, душенька, не горячись», сжал пальцы на ее предплечье словно бы успокаивающим, а на самом деле угрожающим жестом.

- Когда вы говорите о неравенстве людей и нечеловеческих рас, кого вы имеете в виду? – спросила соседка Томаса, которой его так до сих пор и не представили.

Томас поглядел в сверкающие любознательностью глаза девушки, удивительно светлые на смуглом, обрамленном тяжелыми черными косами лице.

- О кентаврах, о гоблинах, об оборотнях… о всех, кто разумен. Поскольку лишь разум отличает человека от животного, негоже относиться, как к животному, к тому, кто им наделен.

- У животных тоже есть разум, - неожиданно возмутилась девушка.

- Лоренсия фестралов ставит выше, чем людей, - сообщила Лаура Лестрэндж. – Прибавьте их к своему списку, и вы получите преданную союзницу в ее лице.

Девушка досадливо нахмурилась, не принимая шутки, и отступила в тень.

Теперь Томас узнал ее - это была Лоренсия Флитвок, «Амазонка из Меткомбс Стад»*, мисс «Скажи-Нет-Метле». После смерти отца, она унаследовала завод фестралов и управляла им твердой рукой, невзирая на юные годы. Метлы она презирала, считая, что лишь фестрал достоин носить на себе волшебников и волшебниц.

- Существующий уклад обусловлен и оправдан традицией, - Орион Блэк улыбался своей странной улыбочкой, поглаживая руку жены. Той было заметно не по себе от этих прикосновений. - Неравенство возможностей порождает неравенство в правах. Не-люди не могут пользоваться всеми правами, полагающимися человеку.

- Если вы придерживаетесь этой точки зрения, - заметил Томас, - вы не вправе сетовать, что те, от кого вы отвернулись, не считаются с вашим мнением. И вы не сможете помешать им держаться друг друга.

- Вы полагаете, что эти… существа могут взбунтоваться? – высокомерно осведомилась Вальбурга.

«Тебе бы этого хотелось», - подумал Томас, приятно ей улыбаясь. – «Тогда у тебя появился бы повод попрактиковаться в Непростительных».

- Вы считаете, наша политика в отношении разумных нечеловеческих рас неверна? – уточнил Пруэтт.

- Она неверна уже постольку, поскольку основана на предположении, что превосходство так на веки веков и останется за нами. Мы недооцениваем их на том основании, что они не похожи на нас. Вы полагаете такой подход к делу правильным?

- Я полагаю, то, что было хорошо для наших отцов, хорошо и для нас, - отрезала Вальбурга Блэк и отошла, уводя за собой Лукрецию, которая как раз была не прочь послушать.

Орион секунду смотрел на Томаса, склонив голову, будто прикидывая, с какого боку лучше вцепиться ему в горло, и последовал за супругой и сестрой.

- Допустим, - сказал Макгриви, - что они и вправду недовольны, и их недовольство выльется в нечто большее, чем ропот. Сколько же времени в таком случае остается нам, чтобы предпринять какие-то шаги?

Томас не стал медлить с ответом.

- Лет десять.

Настало короткое молчание.

- А что потом?

- Они выберут собственного лидера - если предоставить их самим себе.

- Мне нужно проведать девочек, - сказала Друэлла, теряя интерес к дискуссии.

Томас окинул взглядом оставшихся. Рабастан, Мариус, Макгриви. Никаких лишних ушей.

Игнациус Пруэтт беседовал с тоненькой брюнеткой и не обращал на них внимания.

- Но если найдется человек, который первым сумеет организовать и контролировать блок голосов магглорожденных и сквибов, он получит невиданное преимущество, - произнес Томас уже без стеснения. – Нужно оседлать бурю, не ожидая, пока она сметет нас.

Глаза Макриви сверкнули.

- Я не зря заплатил за Пророчество, - пробормотал он.

Томас вопросительно поднял брови.

- Ничего, - Макгриви качнул головой. – Это я о своем. Друзья мои, - произнес он громко, - я готов посвятить себя решению проблем тех, кого наша система лишает возможности реализовать свои возможности без помех.

Макгриви сверкнул своей сверкающей и ледяной, как зимние звезды, улыбкой.

– А наш молодой друг мне в этом поможет.

- Этот человек – как шампанское, - язвительно сказала Лоренсия Флитвок, когда Макгриви покинул прием, договорившись с Томасом о встрече наутро. – Пробка в потолок! пена во все стороны! а на поверку – простая шипучка, которая через полчаса выдыхается.

Она явно не привыкла скрывать свои мысли и подбирать слова.

Томас невольно рассмеялся.

- Шампанское надо пить сразу, - сказал он.

- Шампанское – это несерьезно, - сообщила Лоренсия. – Я предпочитаю херес.

- В этом наши вкусы совпадают.

- Только в этом?

- Надеюсь, не только. Давайте выясним, как много общих пристрастий мы сумеем отыскать.

- Договорились.

Они обменялись рукопожатием. Рука у Лоренсии Флитвок была маленькая, и Томаса поразила ее сила.

«Она слишком молода для тебя», - заметил отец.

«Истинная дочь Евы с колыбели знает, как быть женщиной», - парировал Змей.

«Том, когда ж ты поумнеешь наконец?» - проворчал отец, но не всерьез, а так – для порядку.

- Здесь все провоняло политикой, - изящно вырезанные ноздри Лоренсии вздрогнули, - а мой нос всегда отличался деликатностью. Выйдем на свежий воздух?

Прозрачные зеленые глаза смотрели прямо, без вызова и без страха. Наверное, так Лоренсия Флитвок глядела на необъезженных фестралов.

- С удовольствием, - Томас подал ей руку, и они направились к выходу из гостиной.

- Вы действительно думаете то, о чем говорили?

- Все это, и немного сверх того.

- Вы нас не любите, - глаза Лоренсии светились, как удвоившаяся Венера.

- Разве я не один из вас?

- Нет. Вы не такой.

Отрицание прозвучало, как комплимент, а не как оскорбление, и Томас улыбнулся.

- Я не люблю претензий на превосходство, в которое не верю. Не надо считать себя суперрасой.

- Вы тоже маг, и притом не из последних. Согласились бы вы отказаться от магии?

- Ни за что.

- Вот видите. Разве это – не претензия не превосходство?

- Это – не претензия.

- Мне нравятся люди, которые уверены в своих силах.

- Подобное тянется к подобному?

- Вы хотите сказать, что я дерзкая? Мне все время это говорят.

- Нет. Вы не дерзкая. Вы похожи на Ипполиту.

- Кто это?

- Царица амазонок.

- Та, которую похитил Тезей?

- Скорее, это она его похитила. Такие женщины, как вы, выбирают первыми - а потом делают вид, что выбрали их.

- Я никогда не делаю вид.

- Царица.

- Вы шутите? – Лоренсия сосредоточенно сдвинула тонкие брови. - Я не понимаю шуток. Всегда попадаюсь на розыгрыши – никак не могу отличить их от правды. Не дразните меня, хорошо?

- Договорились.

Томас коснулся ее пальцев, и девушка вложила свою руку в его – просто, без колебаний, как будто это был самый естественный жест на свете.

- Вечер сегодня необыкновенный, - сказала она.

Томас кивнул, соглашаясь.

Свет угасал. В темноте окраска цветов казалась размытой, а очертания деревьев и кустов, напротив, сделались четче. Лоренсия опиралась на руку Томаса – темный силуэт, лишь на лицо падают последние отблески догоревшего заката.

- Не люблю оранжереи, - призналась Лоренсия. – Не люблю регулярные сады и всякие клумбы. Мне нравится, когда все естественно, когда деревья и цветы растут, как им вздумается.

- Планирование полезно, - заметил Томас.

- Да, конечно, - Лоренсия нетерпеливо тряхнула головой. – Я сама составляю расписание, когда тренирую фестралов. Но это другое.

- Фестралы вас не пугают?

- Нет, конечно, - девушка казалась удивленной таким предположением.

- А с обычными лошадьми вы работать не хотите?

- Нет. Они не такие изящные, как фестралы – слишком много плоти, и не такие сильные. К тому же, у них нет крыльев.

- Верно. Без крыльев – совсем не то.

- Почему вы решили заняться политикой?

- Мне не нравится, когда кто-то определяет, как мне жить.

- Кто-то всегда определяет.

- Тогда лучше, если этим кем-то стану я.

- Мне кажется, в нашем обществе даже министр не может быть полностью свободен в принятии решений. За его спиной множество людей, которые нажимают на разные рычаги…

- А он подпрыгивает.

- Как забавно, - тихий смешок. – Вы тоже будете подпрыгивать?

- Постараюсь без этого обойтись.

- Взлететь выше всех?

- Скажи метлам «нет».

- Нет ничего смешнее мага на метле.

- Ведьмы всегда летали на метлах.

- А я не стану. Знаете, я о вас слышала, но только как об ученом. Странно, что вы решили переменить профессию.

- Ученый – это не профессия, это состояние души.

- А политик?

- Образ жизни. Мне следовало бы начать много раньше, но обстоятельства сложились так, что я вхожу в игру только сейчас. Если я стану играть по правилам, лет через пять возглавлю какой-нибудь хороший, спокойный департамент.

- Вас устраивает такая перспектива? – зубы Лоренсии блеснули в улыбке.

- Нет, конечно.

- Какие же задачи вы ставите перед собой?

- Добиться власти. И правильно ее использовать.

- Вы сможете, - спокойно сказала Лоренсия. – Что это?

Она наклонилась, подобрала с мраморной дорожки что-то маленькое, светящееся белизной, показала Томасу – орхидея.

Томас вспомнил о девочках, вплетающих в волосы украденные цветы.

Дети лучше всех знают простую истину: когда наслаждение беззаконно, но желанно - к дьяволу закон!

- Смотрите, - он достал палочку и превратил орхидею в огромную белую бабочку. - Теперь у нее тоже есть крылья!

Он подбросил бабочку в воздух, и она закружилась под потолком, потом уселась на резной пальмовый лист, ошеломленная метаморфозой. При каждом взмахе крылышек по оранжерее распространялся пьянящий аромат.

- Как чудесно, - тихо сказала Лоренсия. – Сделайте что-нибудь еще.

Томас заглянул в прозрачные, мерцающие глаза.

- Да, - сказала она нетерпеливо и требовательно. – Поцелуй же меня!

И он ее поцеловал.

Через три месяца они расстались.

Наверное, он мог бы по-настоящему полюбить эту девушку. Наверное. Но тогда ему было не до нее.

Томас вздохнул. Что потеряно, потеряно навсегда. Никакой хроноворот не поправит свершившегося. Если бы он снова оказался в том времени и в том месте, он поступил бы также.

Небо сверкало невыгоревшей синью, чистое, как витрина только что открывшегося магазина (еще никто не знает, что там, внутри; может, сокровища индийских магараджей?) Ох уж эта магия неизведанного – никогда не сбывающиеся мечты, неисполненные обещания! Там, внутри, все тот же хлам.

Томас поднял голову, подставляя лицо ветерку. Кроны деревьев покрылись рябью, пестрые, в солнечных пятнах; молодая зелень лоснилась, и казалось, что эти глянцевые листья никогда не постареют и никогда не умрут. Жизнь, всюду жизнь - вечные перемены. Сейчас Томас особенно остро чувствовал свою правоту. Если бы Дамблдор вышел из-под каменных сводов под весеннее солнце, и он бы понял, как жалки его доводы в защиту старого, обветшавшего порядка.

За кустами раздались азартные крики и какое-то невразумительное шипенье. Похоже, школьники затеяли потасовку. Томас собрался повернуть назад и огляделся в поисках Бонкара. Вот он, рассматривает кучку щебня, щуря глаза так, что они почти утопают в тяжелых складках век.

Школьники развоевались не на шутку. Крики сделались громче, послышалось бульканье, а затем - что-то, похожее не взрыв.

- Ах ты! Ах, вот ты как!

- Сириус!

- Что ты на это скажешь, змееныш?

- Сириус, постой!

- Гнида слизеринская!

Томас хотел пройти мимо, но Бонкар уже ломился сквозь кусты, неудержимо, как оползень в горах. Томас последовал по оставленному горгулом коридору, одновременно ощущая досаду и желание рассмеяться. Еще не хватало, чтобы Бонкар кого-нибудь искалечил. Горгул был отменно флегматичен и не отличался буйным нравом, но догадаться, что за мысли ворочались в неторопливом мозгу каменного гиганта, казалось невозможным.

Кто-то выбежал ему навстречу, едва не сбив с ног. Это был небольшого роста, рыхлый подросток, одутловатое лицо которого исказилось от страха. Вцепившись в мантию Томаса, он забормотал:

- Там чудовище! Здоровое чудовище! И Petrificus на него не действует!

- Еще бы, - Томас вытянул руку, отстраняя парня. – Камень нельзя заставить окаменеть.

В бледных глазках парня появилось осмысленное выражение. Он посмотрел Томасу в лицо и вдруг вывернулся из его рук и пустился наутек. Впрочем, далеко он не убежал – остановился под прикрытием кустов и принялся наблюдать. Томас пожал плечами и двинулся дальше. Бонкар успел-таки наделать шуму.

Он вышел на опушку, идиллический вид которой не слишком гармонировал с разворачивающимися на ней событиями.

Двое подростков, сверстники толстяка, пятились от горгула, выставив палочки и выкрикивая заклятия ломкими мальчишескими голосами. Бонкар только моргал, мотал массивной башкой и продолжал наступать. Кривые лапы оставляли внушительные вмятины в мягкой, пропитанной влагой почве.

Третий мальчишка стоял, согнувшись, прижимая руки к животу. Он не кричал – похоже, не мог. Черные патлы свешивались на лицо, но видно было, как по подбородку стекает кровь.

- Что тут происходит? – спросил Томас внушительно. – Бонкар, сидеть!

Бонкар засопел, но послушно уселся. Ему было неудобно, задница утопала в земле. Он предпочел бы лечь на брюхо, но, раз хозяин велел, придется сидеть.

Томас повернулся к подросткам. Подумал. Тратить время на подравшихся школьников ему не хотелось, поэтому он ограничился коротким:

- Убирайтесь.

- А вы кто такой?.. – задиристо начал один из них; красивое, смутно знакомое лицо исказилось от гнева.

Половина роскошной вороной шевелюры была опалена и торчала кустами, между которыми виднелись розовые проплешины.

- Бонкар.

Горгул с готовностью поднялся.

- Пошел вон, сопляк, - Томас улыбнулся тихой, нехорошей улыбкой.

- Сириус, пойдем, - сердито сказал второй парень. – Твой лимит безумств на сегодня исчерпан.

Сириус мотнул головой, огрызаясь, как пес, но подчинился. Они скрылись в кустах.

Томас повернулся к пострадавшему. Тот делал судорожные вдохи, пытался выдохнуть – и не мог. Досадуя на Бонкара, Томас шагнул к мальчишке, но тот сделал отстраняющий жест и с трудом выпрямился.

- Все в порядке, - сказал он сипло и, наконец, перевел дыхание. – Зря вы вмешались.

- Я не вмешивался, - отверг подозрения в альтруизме Томас. – Просто проходил мимо.

- А.

Мальчишка огорченно уставился на прорехи в мантии.

- Одежду-то зачем рвать? – спросил он уныло.

- А зачем ввязываться в драку с тремя противниками сразу?

- Можно подумать, я этого хотел, - мальчишка нахмурился. – С ними всегда так. Косо посмотрел, и вот - пожалуйста. А что мне, глазки им строить, дебилам?

Он вытер нос грязным платком, внимательно осмотрел окровавленные пальцы.

– Вот уроды, - пробормотал он вполголоса, мазнув черными глазами по лицу Томаса, потом перевел взгляд на горгула, брезгливо обнюхивающего капли крови на молодой нежной травке.

- Кто это?

Бонкар повернул к нему большое ухо, светившееся на солнце, будто розовой лепесток, но головы не поднял.

- Это горгул. Его зовут Бонкар.

- Он правда ест камни?

- Правда.

Мальчишка вытащил из кармана мантии гладкую полупрозрачную гальку, хмуро посмотрел на Томаса.

- Можно?

- Давай.

Мальчишка протянул на раскрытой ладони камешек, сверкающий, как леденец. Бонкар покосился на хозяина, аккуратно слизнул гальку и схрупал ее, пофыркивая от удовольствия.

- Ты пожалуешься на них? – осведомился Томас.

- А смысл? – мальчишка философски пожал плечами. – Ну, снимут с них пару баллов. Они же – любимчики директора, а я кто? Слизеринская гнида. Нет уж. Они не всегда вместе ходят, а когда попадаются по одному, то справиться с ними – не проблема.

Он злобно усмехнулся, потом опомнился и с сомнением посмотрел на Томаса. Тот сделал вид, что не понял, на что намекал мальчишка. Он одобрял его решение. Со своими врагами нужно разбираться самому.

Слизеринский змееныш! Томас стиснул зубы, подавляя приступ гнева. Кровь Салазара Слизерина кипела в его жилах. Как посмели эти наглые сопляки оскорбить его память?

Довольно. Пора с этим кончать.

Дамблдор может сколько угодно говорить об уважении к традициям. На самом же деле, никто никого не уважает. Традиции мертвы, осталась только пустая оболочка, которую давно пора вышвырнуть на свалку, но нет – только прикоснись к ней, как поднимают крик те, кому не дает покоя память о старых добрых временах.

Общество больно, потому оно мечется, потому его лихорадит, как человека с рукой, вспухшей от гангрены. Пораженную руку следует отнять. Да, будет боль и будет кровь, но альтернативой этому – смерть.

- Я пойду? – вернул его к действительности мальчишка, не подозревающий, что его унижение послужило последней каплей, переполнившей чашу терпения будущего Командора. – Мне еще курсовую писать.

«Какие причудливые пути выбирает судьба!», привычно удивился Томас и спросил больше из странного чувства долга, нежели из простого любопытства:

- Как твое имя?

- Снейп. Северус Снейп.

Он повернулся и пошел прочь, худенький, угловатый в своей поношенной мантии, такой независимый и такой беззащитный. Очертания удалявшейся фигурки вдруг расплылись, Томас поднес руку к глазам и с недоумением поглядел на мокрые кончики пальцев.

- Северус Снейп, - повторил он.

Эти слова прозвучали, как пароль, открывший его разуму доступ к новому уровню восприятия, а за тем уровнем располагался новый, а за ним еще один, точно анфилада залов, ведущая к sancta sanctorium*. Отец и Змей одновременно произнесли: «Ты достиг вершины», и в самом деле, на миг он испытал головокружение, как человек, очутившийся на вершине горы и ошеломленный открывшейся ему перспективой. Затем его сознание приспособилось к своим новым возможностям. Никогда раньше Томас не мыслил с такой пронзительной четкостью. Он будто вел сеанс одновременной игры на нескольких шахматных досках. Его противники были разобщены; напади они на него все вместе, они раздавили бы его, но нет: каждый из них предпочитал вести свою маленькую партию. Это было их ошибкой, которую им предстояло оплатить властью.

Томас аппарировал в штаб, прямо в свой кабинет, напугав Бетельгейзе, за чашкой чая правившего текст очередного воззвания. Закашлявшись, помощник вскочил, бросил на стол залитый чаем пергамент. Белый лист покрылся ржавыми пятнами, точно закровоточил.

- Бетельгейзе, сколько людей мы сможем вывести на улицы в конце недели?

Помощник пошевелил губами, повторяя про себя слова Командора. На лице его появилось смешанное выражение страха и возбуждения.

- В конце недели? Так скоро?

- Мы слишком долго медлили, - медленно проговорил Том. – Промедление - смерть. Мы не будем дожидаться первого хода противника, мы начнем игру первыми – и победим!



Разумеется, они победили. Иначе и быть не могло.

Томас взглянул на стоявшего перед ним человека.

- Мне жаль, что я разрушил мир, в котором вы прожили свою жизнь. Повернув общество на новый путь, к новой цели, мы не дали людям старого мира дожить свой век в покое. Мы открыли им глаза на правду, которой они не желали видеть. Мне жаль вас.

Голос Томаса зазвучал, как колокол, звонящий по старому миру.

- Но мои личные сожаления не перевесят моего долга перед обществом. Если придется приносить жертвы ради достижения цели, к которой я стремлюсь, я готов к этому. Если мне придется принести в жертву самого себя, я это сделаю.

Томас обвел взглядом лица журналистов.

«О, Мерлин!» - читалось в их глазах, и все же острый запах страха не мог перебить испытываемого ими невольного восхищения.

«Это потому, что они – хищники, - протянул Змей. – Все люди рождены хищниками, даже если они отказываются это признавать. Сила – это они понимают. Сила восхищает их. Зарази их своей силой, дам им попробовать ее на вкус, и они будут обожать тебя. Только помни, что и они – хищники тоже. Не забывай об этом никогда».



Примечания:

Fulgere (лат.) – сверкать.

Лиа Фаль – в ирландской мифологии магический камень, по преданию находившийся в Таре - королевской резиденции правителей Ирландии. Камень Лиа Фаль испускал крик под тем человеком, которому было суждено править в стране. Симпатичное название для газеты, специализирующейся на политических обзорах.

Сенхан Торпест - полулегендарный ирландский поэт. Ему приписывается несколько поэм, а также так называемое «Великое Сочинение», которое, возможно, послужило основой ирландской письменной генеалогической традиции.

Нуаду – воинственное ирландское божество, один из племени богини Дану. Его меч является одним из четырех сокровищ Туатта Де Дананны.

Виджаянагар (Хампи) - город в штате Карнатака, Индия. «Его давно покинутые храмы и обезлюдевшие дворцы стоят посреди пустынного, усеянного валунами пейзажа удивительной красоты». В мире магов может оставаться обитаемым.

Виттенберг - На окраине города Виттенберга до сих пор сохранились развалины замка, которые называют «домом Фауста». Здесь еще много лет после смерти Фауста работали алхимики, среди которых выделялся Кристофор Вагнер, называвший себя учеником Фауста. У Гете Вагнер – слуга Фауста.

Аль-Масих аль-Даджжал. По мусульманским поверьям, одним из признаков приближения конца света является появление человека, который будет искушать людей, назвав себя мессией (араб. масих). Даджжал - это тот, кто говорит загадками, много лжет и обманывает людей, это «великий лжец». Исфаган - по пророчеству Даджжал появится с востока из Хорасана среди иудеев Исфагана.

Вюртембергская гостиница «Лев» - на стене этого бывшего постоялого двора поныне висит мемориальная доска, надпись на которой гласит: «Мефистофель — один из самых могущественных демонов, которого Фауст при жизни называл своим зятем, свернул ему шею, едва истек двадцатичетырехлетний срок соглашения между ними, и предал душу его вечному проклятию».

Магистр Георг Забелик Фауст-младший – предположительно такое имя носил прототип литературного Фауста.

«Эль-джабер-эль-мокабела» - алгебра, «учение о перестановках, отношениях и решениях».

Венед – здесь «славянин».

Иоганн Ретик - профессор математики Виттенбергского университета, в 1540 опубликовал небольшую брошюру с изложением первых глав труда Коперника «О вращениях небесных сфер», содействовал его опубликованию в Германии.

Ирдис Оакби (1872-1985) - Основатель С.П.С. (Сообщества поддержки сквибов).

Лоренсия Флитвок (1947-н.в.) - Знаменитая заводчица и наездница тестралов. Проводила кампанию за ужесточение ограничения использования метел.

Меткомбс Стад – крупнейший завод по разведению арабских лошадей в Британии.

sancta sanctorium (лат.) – «святая святых».



Глава 2Глава 3Глава 4


Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni