Простые движения

АВТОР: menthol_blond и Мэвис Клер
БЕТА: ddodo

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Чарли, Билл
РЕЙТИНГ: NC-17
КАТЕГОРИЯ: slash
ЖАНР: romance,

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: оно же предупреждение: этот текст не претендует ни на что. Ни на логический анализ, ни на богатый подтекст, ни на изобилие умных мыслей. Это - взгляд со стороны на тех, кто симпатичен авторам.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: инцест!

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ 2: АУ после 7 книги


ОТКАЗ: все - многодетной мамаше Роулинг.




Часть первая.

Оливер Вуд.

Вначале он ничего не увидел – только услышал. Тихий шелест или стрекотание, как будто маленькая стрекоза кружила чуть правее его затылка. Это был… звук удачи. Победы. Шанса. Может быть, его единственного шанса.

Оливер резко повернул голову – и ослеп. Солнце било в глаза, солнце висело над стадионом, как огромный снитч, и в ослепительном мареве, когда и небо кажется белым, того самого, настоящего снитча, он разглядеть не мог.

Тогда он стал ориентироваться по звуку. Золотой крылатый мячик скакнул вниз, Вуд рванулся за ним, проморгавшись и увидев, наконец. Глаза слезились – от скорости, от ветра, от солнца, но снитч был впереди, недалеко, а потом и совсем близко – он протянул было руку, удерживая второй древко взбесившейся метлы, он почти дотронулся до него кончиками пальцев, и кожу чуть не обожгло. Мячик испуганно, как будто тоже обжегся, рванулся в сторону, а Оливер уже не мог выйти из пике, и надо было хоть как-то выровнять метлу, – он падал, думая только об одном, что матч проигран, падал в этом ослепительном солнечном-снитчевом блеске, но тут спасительная тень накрыла его, пронеслась между ним и снитчем, трибуны взвыли, метла послушно остановилась. И Чарльз Уизли замер чуть выше Вуда над мгновенно притихшим стадионом, сжимая в руке непослушный крылатый шар.

А потом спустился ниже, к Оливеру, протянул ему ладонь – квиддичные перчатки с обрезанными пальцами, и даже на подушечках пальцев – веснушки, – и сказал, улыбаясь:

– Здорово мы его, Вуд. Молодец.

Оливер умер от счастья.

И проснулся.

За малиновым пологом, чуть пыльным, украшенным свежим пятном от шоколада, оглушительно чихнули. Скрипнули кроватью. На другом конце спальни шуршала одежда. По полу прокатилась выпавшая из чьего-то кармана конфета.

Еще один скрип – пальцами по прикроватному столику. И изумленный выдох.

– Никто мои очки не видел?

Раздалось хихиканье. Сперва приглушенное, потом более уверенное и уже многоголосое...

– Уизли! Ой, не могу…

– Ты бы их еще у себя на затылке поискал...

Оливер выглянул из-за полога. Персиваль Уизли, младший брат вудовского кумира и вудовский же однокурсник, бестолковый недотепа, сидел на кровати, хлопая глазами. Ребята, посмеиваясь, наблюдали, как он оглядывается – в поисках очков, обиженно и недоуменно.

Как, как у Чарльза и Уильяма мог вырасти такой вот братец?

Спустив ноги на остывший за ночь пол, Вуд поежился, глянул на первокурсников, весь учебный год развлекавшихся изобретением приключений на всклокоченную персивалевскую голову.

– Не надоело?

Ребята притихли. Как-то так получилось, что Оливер взялся опекать Перси – после первого же квиддичного матча, потому что квиддич...

Неважно.

Accio очки, – мрачно поглядывая на шутников, скомандовал Вуд.

Стеклышки в уродливой роговой оправе вылетели из кувшина с питьевой водой, легкомысленно сверкнули, стряхивая на пол крошечные капли. Уизли-третий, близоруко и беспомощно щурясь, наспех вытер их о штанину растянутой пижамы с выцветшим рисунком. Оливер давно был в курсе, что раньше она принадлежала Чарли. Перси везло даже в таких мелочах.

Толстый Прюэтт – приходившийся всем Уизли не то троюродным, не то внучатым племянником, а потому измывавшийся над рыжим сильнее остальных, разочарованно выдохнул и не спеша отправился в ванную.

Перси, не отрываясь, смотрел ему вслед, а потом слишком уж стремительно начал искать что-то в своей тумбочке, наклонившись так, чтобы не было видно лица...

Вуд обречено вздохнул, подошел, пристроился рядом.

– Тьфу на них... – и мгновенно, чтобы Персиваль не завел привычное нытье, продолжил. – Как ты думаешь, Чарли сегодня быстро всех сделает?

Перси, похоже, к концу года уразумел, что за оливеровскую защиту надо платить. Хотя бы так – разговорами. Но врать не умел.

– Не знаю, – виновато сказал он, но тут же глубокомысленно добавил, – все зависит от стратегии...

Персиваль и квидиччная стратегия были несовместимы примерно так же, как снитч и шоколадные лягушки, но Перси часто ходил за старшими – не рядом, а именно «за», и мог что-нибудь услышать.

– Чарли говорил что-нибудь? – уточнил Вуд.

Редкие рыжие брови встали домиком. Перси задумчиво поскреб особенно крупную веснушку на щеке.

– Ну... что день будет ясным. И долгим. Это он не мне, это он Биллу говорил вчера, – заторопился Уизли, вытягивая из тумбочки свежие трусы.

Оливер обязательно поинтересовался бы, когда именно такое говорилось и какое у Чарли было тогда настроение, но в этот момент дверь в спальню гриффиндорских первоклассников привычно и яростно распахнулась. Хриплый, достаточно громкий голос школьного старосты был таким же неизменным атрибутом утренней побудки, как поиск собственных носков и присмотр за недотепистым и слишком серьезно относящимся к жизни Перси.

Вуд метнулся к своей кровати – Билли Уизли, стоявший на пороге, был не столько свиреп и страшен, сколько остроязычен и безжалостен, и Оливеру совсем не улыбалось начинать день с ехидного уизлевского высмеивания.

Он даже успел одеться быстрее Перси, а в голове все крутилось – «ясный и долгий день», решающий день в сражениях за Кубок школы по квиддичу, ведь, скорее всего, Чарли имел в виду именно это.

– Мальки! – гаркнул Билли. – Выплываем на завтрак!

Обошлось без подколок.

Перси привычно бубнил что-то над оливеровским ухом, пока они спускались-поднимались по лестницам; Оливер крутил головой, выглядывая Чарли.



Довыглядывался – споткнулся и чуть не навернулся с перемещавшейся по диагонали лестницы; Перси ухватил его за рукав.

– Спасибо, – ответил Вуд.

Тут Чарли и нашелся. Он стоял внизу, у дверей Большого Зала и наблюдал за тем, как Билли конвоирует «мальков».

Оливер машинально пригладил волосы и попробовал выпрямиться. И слишком сильно заглотнул губами воздух – он всегда так делал, прежде чем пожелать Чарли удачи. Или поздравить с победой. Конечно, с победой, с чем же еще? Еще одна ступенька, и еще... Как лучше: «Удачи, Чарли!» или «Ты обязательно выиграешь!»? Или, может, просто «Привет»? Хотя нет, на это Чарльз точно ничего не скажет. Кивнет равнодушно и всё... Он вообще выглядит сейчас каким-то хмурым. Можно подумать, что нервничает. Или просто не выспался?

Вчера факультетская команда по квиддичу вернулась с поля уже в сумерках, после того, как мадам Хуч пообещала привести на стадион директора. Но декан ничего им не сказала. И это тоже понятно – профессор МакГоннагал очень хочет, чтобы в этом году ее факультет выиграл Кубок. А как может быть иначе? Конечно, Чарли сделает слизеринцев, по-другому просто не может быть... И до этого момента осталось совсем чуть-чуть… немного, всего пару часов. Ну, может четыре или пять. Главное, чтобы снитч появился побыстрее, а уж Чарли...

– А потом он сказал, что у Коросты и раньше не было одного когтя, – канючный голос Перси продолжал что-то вещать, обращаясь не то к затылку Вуда, не то к облезлому фамилиару, восседавшему на плече. Острый крысиный носик ткнулся Перси в шею.

– Ага, – Вуд ловко вписался между двух нескончаемых персивалевских реплик и снова перестал слушать.

Они шли мимо ловца и капитана квиддичной команды Гриффиндора. Чарли смотрел поверх их голов – на старшего брата, который замыкал колонну, морщился и только что не шевелил губами. Как будто собирался что-то сказать.

Поэтому все пожелания и приветствия, булькнув, сухим комком застряли у Оливера в горле.

За столом он налег на сок, прислушиваясь к разговорам. Кто-то хлопал Чарли по плечу, хаффлпаффцы, давно потерявшие все шансы на победу, подтрунивали над Гриффиндором и Слизерином одновременно, голоса гудели со всех сторон – ровно и гулко, эхом отражаясь от высоких сводов, умножаясь; преподаватели за своим столом оживленно шушукались – тоже в преддверии матча, наверное. Не могли же они в такой день обсуждать отработки, СОВы и ТРИТОНы?

Мадам Хуч оценивающе поглядывала то на Уизли, то на Хигза, ловца Слизерина. Директор Дамблдор, встав со своего места, что-то обсуждал с деканами играющих сегодня факультетов. Профессор МакГоннагал недовольно поджала губы; на лице профессора Снейпа ничего нельзя было прочитать, кроме привычного раздражения.



Они всегда рассаживались за столом по классам. На одном торце – первокурсники, на другом – выпускники. Но сегодня угол взрослых оккупировала квиддичная команда. И старшие Уизли оказались рядом – плечо к плечу, совсем как в факультетской гостиной или где-нибудь на трибуне, когда Гриффиндор не играет.

Только... в этом соседстве – таком привычном, таком правильном – сейчас не было ничего умиротворяющего. Казалось, что между Чарльзом и Уильямом выстроилась невидимая стена. Гибкая – один протягивает руку, а другой отдергивает. И никакого «передай мне бекон», только Accio.

Оливер хмурился, разглядывая их и пытаясь понять, в чем дело. Не могли же старшие Уизли – старшие Уизли! – поссориться именно сегодня, в канун матча.

Билли демонстративно хлопнул на стол потрепанный учебник Трансфигурации, Чарли говорил о матче с Роджером Дигглом, третьекурсником, – Билл даже не прислушивался. Подхватил сэндвич, привычно стянул с запястья резинку, собрал в хвост отросшие до плеч волосы, чтобы не лезли в глаза, и уткнулся в учебник.

Его выходка не прошла незамеченной: Чарльз скривился и, резко оборвав разговор, начал яростно размазывать по тарелке остатки яичницы.

Впрочем, продержался он недолго, настороженный Оливер ясно разобрал, как он буркнул:

– Зубрила.

Вроде бы ни к кому не обращаясь.

Билл неторопливо перевернул страницу, глянул в сторону расшумевшихся второклассников и припечатал самого шустрого:

– Что ты там вертишься, будто у тебя снитч в... – не закончил фразу, вновь вернулся к учебнику. И опять уткнулся в книгу.

– Ну надо же, – обращаясь к тарелке, констатировал Чарли. – Мы знаем слово «снитч».

Оливер обратился в слух. Если несколько минут назад эта ссора интересовала его только в связи с матчем, то теперь...

Все было слишком необычно.

Страница учебника по Трансфигурации хрустнула и начала распадаться на две неравные части.

– В отличие от некоторых, – Уильям почему-то облизнул губы, – мы знаем не только это слово.

Чарльз покраснел, нет, побагровел одномоментно, потом выдохнул носом – шумно, как дракон, наверное, – и сказал, совсем тихо, не ехидно, а неожиданно обиженно:

– И слова важнее, да?

– У тебя белок на подбородке. И желток тоже, – Билл провел палочкой над разорванной страницей. И вздрогнул, когда на плечи Чарльза опустились чьи-то ладони:

– Гриффиндор – вперед к победе!

– Ага. Мы постараемся, – Чарли сначала быстро мазнул рукой по лицу, хмуро оценил неиспачканные пальцы и только потом поднял голову к болельщику – Майлзу Огдену из Равенкло. – Придешь на матч?

Только Оливеру показалось, что обращается он вовсе не к Майлзу.

Бело-синий шарф Огдена взвился в воздух.

– Спрашиваешь!

Кусок тоста застрял у Оливера в горле. Может, ему тоже стоит вот так подойти.

«Ты будешь на трибуне, Вуд?»

«Ну разумеется, Уиз...» Нет, лучше «ну разумеется, Чарли».

– Джордан! – Уильям неодобрительно смотрел на темнокожую пятиклассницу, пришедшую на завтрак в свитере с отпечатками львиных лап, – у тебя в библиотеке задолженность! Сейчас пойдешь к Пинс и вернешь ей все, что нужно.

– Ладно, – девушка отмахнулась от Билла, как от надоедливой мухи.

– Не «ладно», а пойдешь. Я буду там целый день и прослежу.

– Не спорь с ним, Лу, – Чарли не смотрел на брата, – не спорь, покусает. На него экзамены плохо действуют. Отнеси быстрей и пора уже. Эй, вы там, не наедайтесь, с метел свалитесь, – перекрывая шум, крикнул он игрокам.

Accio кофейник, – Билли закрыл учебник, заложенный все на той же странице, а потом широко зевнул.

Загонщики, звякнув тарелками, начали выбираться из-за стола.

Вот оно, сейчас. Оливер положил на скатерть чистую вилку – оказалось, что он так и не съел ничего, кроме злополучного тоста. Суетливо выбрался из-за стола и неловко подошел к ловцу. К Чарльзу Уизли.

– Эээ... – он вздрогнул и закашлялся.

– Да? – Чарли встал, почему-то не сводя глаз с рыжего хвоста Билли, забавно торчащего над воротником мантии, и вдруг притянул к себе Оливера, приобнимая.

– Ты что-то хотел спросить, Вуд? Про квиддич?

Вот. Это его шанс. Совсем как во сне, не отпускавшем Оливера всего час назад.

Надо было слегка приподнять голову. Выдохнуть. И четко, конкретно ответить.

«Я очень хочу играть в сборной. Я умею, меня тренировал папа... то есть отец. Ты можешь посмотреть, как я летаю? Конечно, не сегодня, а завтра или послезавтра, пока экзамены не начались. Это совсем недолго. Тебе же все равно проводить отбор осенью. Я хочу знать свои ошибки, чтобы исправить их за лето. Я буду тренироваться. Ой, и удачи тебе сегодня. Ты обязательно выиграешь, Чарли...»

Вот. Это несложно, это нестрашно. Оливер репетировал эту речь много раз.

– Чарли, я...

Чертов тост, тролль его задери...

Вуд вздрогнул, зашелся в странном, неуместном кашле. И так и не смог взглянуть Чарльзу в глаза. Рассматривал ладонь с короткими, неровно обрезанными ногтями. Ладонь ловца.

– Удачи, Уизли, – стук кофейной чашки. Короткий взмах куцего рыжего хвоста. – Мальки, не разнесите стадион и не свалитесь с трибуны, – Уильям стремительно удалялся по проходу между столами.

Оливер воспользовался возникшей паузой, потому что Чарли так и не отпустил его, ухватив за плечо.

– Чарли, я хотел попросить... – он запнулся, но быстро продолжил, – сказать...

– А? – Чарльз усмехнулся, криво и почему-то виновато. – Оливер, прости. Давай после матча, хорошо? Я обязательно с тобой поговорю. Сегодня вечером. Или ночью, в гостиной, – улыбка стала еще более кривой. – Или утром. Но не сейчас? Можно?

– Конечно!

Сам! Чарльз! Уизли! – ловец и капитан Гриффиндора – обращается к Оливеру с просьбой.

– Вечером. Когда мы будем праздновать, а мы будем… потому что ты выиграешь, потому что... – слова наскакивали друг на друга, толкались во рту. – Удачи тебе, Чарли. И... И еще ты обязательно… потому что нам надо победить... потому что ты лучший... – Оливер снова закашлялся. Он отдышался лишь после того, как неловкая семикурсница с торчащими во все стороны пестрыми волосами сунула ему в ладонь кубок с тыквенным соком. Оранжевая жидкость забрызгала манжеты рубашки и подол мантии.

– Куда ж мы денемся? Выиграем, не переживай, – наверное, Чарли сказал это слишком громко, или просто в зале стало потише – ученики уже расходились – и от слизеринского стола в ответ донеслось:

– Рыжий! Чего ты там обещаешь? Давно с метлы не падал?

Оливер обернулся – Маркус Флинт, загонщик Слизерина, болтал ногами, в наглую сидя на столе, и смеялся.

– На серпентарий не стоит обращать внимания, Оливер, – Чарли потянул его за собой, к выходу. – Особенно перед матчем.

Оливер очень хотел ответить... Что-нибудь такое... ну, как сам Чарльз, когда они с Биллом сидят в гостиной. Нормально сидят, не так как сегодня...

– А я и не... – Вуд чуть не споткнулся, стараясь приспособить шаги под стремительную походку капитана. Может быть – его капитана. – Они дураки, а ты выиграешь. Вот.

– Посмотрим, – уже переключаясь на что-то другое, словно теряя его из вида, сказал Чарли. – Приходи на матч, короче. А сейчас – прости. Дела.

Оливер думал, что Уизли дождется остальных игроков. Или пойдет к дверям, или за формой в гостиную. Но Чарли вдруг отпустил его – как будто Вуд был снитчем – и быстро направился к лестнице на третий этаж.

Зачем ему в библиотеку? Перед матчем?



– Со второй попытки Пьюси удается атаковать кольца Гриффиндора, разрыв между командами увеличивается... О! Уизли резко идет вверх, мне кажется, или он действительно наконец-то заметил ... – у сегодняшнего комментатора, Дейвиса из Райвенкло, начал садиться голос. Игра идет третий час подряд, двести тридцать – двести пятьдесят, и сейчас наши… то есть, гриффиндорцы уступают всего двадцать очков.

У Оливера слегка затекла шея, и заболели глаза – сегодня и впрямь ясно, небо чистое, словно его специально вымыли перед началом матча. И фигурки игроков в безоблачной выси иногда кажутся черными.

– Джордан обходит Флинта... О… Смотрите! Нет, вы видели, это был настоящий финт Порскова! Браво, Лу! Двести семьдесят-двести пятьдесят, Гриффиндор ведет! – Дейвис косится на недовольного профессора Снейпа и на профессора МакГоннагал, которая сейчас яростно аплодирует своей студентке.

Мадам Хуч пронзительно свистит, Колин Розье, слизеринский защитник, с явным сожалением разворачивает метлу, а потом, судя по всему, начинает что-то орать Флинту. Что именно – с трибуны не слышно.

Но это интересует Вуда в последнюю очередь. Он не может отвести глаз от фигуры в спортивной красно-желтой мантии. Разумеется, снизу невозможно разглядеть, какое именно сейчас у Чарльза лицо, но Оливер очень четко представляет себе усмешку Чарли. И невозмутимое, может, даже, слегка добродушное выражение. Совсем не такое, как сегодня утром.

Перси рядом с ним тоскливо вздыхает.

– Ну что там? - он толкает Оливера в бок – мол, не забывайся, расскажи. Обычно Персиваль говорит, что не может долго смотреть вверх и на солнце – начинают болеть глаза. Как же. Ему просто плевать на квиддич, и за это его тоже недолюбливают.

– Что-что? Не видишь – остановка, невежливо отвечает Оливер, – сейчас опять...

Свисток. Флинт срывается вверх – туда, где, выглядывая снитч, крутится Чарли.

Оливер чувствует, что его толкают в бок, но не оборачивается. Потому как по другую сторону от Чарльза маячит Терри Хиггз, а чуть позади – Булстоуд. Ловец Гриффиндора оказывается в классическом кольце. Даже если снитч и появится, он не сможет вырваться из оцепления сразу. А у колец Слизерина тем временем кипят нешуточные страсти, и Лу Джоржан опять отбивается от Лестранжа и забрасывает квоффл...

Но Вуд не успевает даже выдохнуть «нет, ну ты видел, а?» Потому что теперь игроки переместились к гриффиндорским шестам и откуда-то сбоку выныривает Флинт. Скотина мелкая. Подумаешь, он всего на год старше Оливера, а ведет себя так, будто играет в британской сборной... И… О, нееет!

Оливер подскакивает на скамейке, яростно и отчаянно машет руками, сбивая с колен Перси растрепанную «Полную историю Хогвартса».

– Снова ведет Слизерин, разрыв – двадцать очков... Нет, вы только посмотрите какой там бладжер, а? – Дейвис аж захлебывается слюной, а потом выдыхает:

– Снитч! Ой, точно, вот там... Хиггз и Уизли устремляются вверх, Терренс лидирует, но у Уизли, кажется, есть какой-то план...

Небо – синее, прозрачное, равнодушное ко всему, сейчас напоминает лист голубого пергамента, по которому мечутся две ожившие кляксы – красная и зеленая... Поворот, еще один...

– Давай, Чарли, ну же... – еле слышно шепчет Оливер.

Но, его неловкое бормотание слышит, кажется, вся гриффиндоррская трибуна...

– Давай, Уизли! Уиз-ли! Уиз-ли! Уиз-ли!

Крик нарастает, охватывает всю террасу, нервная дрожь расходится волнами... На слизеринской трибуне поднимается точно такой же вой, сквозь который неожиданно пробивается отчаянный девчоночий визг:

– Терри! Я тебя люблю! Хи-ииигз, ну же, сделай это!

Кажется, даже команды замирают на секунду, наблюдая, как два ярких пятна несутся по странной траектории, пытаясь ухватить почти неразличимую золотую искорку.

И почти никто не понимает, что загонщик Гриффиндора Альбина Белл стрелой летит к оставленным без присмотра кольцам соперника... Еще один гол! И наши впереди, теперь вся надежда на Чарли. Ну же!

– Хиггз и Уизли идут ноздря в ноздрю... Но что это, а? Кажется, Чарльз поворачивает… Нет, это «бочка», вы только посмотрите… И… – Дейвис затыкается всего на секунду.

Кажется, что пальцы Чарльза Уизли сомкнутся сейчас не на трепещущем крылышке шара, а на бешено бьющемся сердце Оливера...

Да!



– Уизли! – вдруг гаркнул кто-то прямо над головой Оливера. Не над головой – над всей трибуной. Да что там – над всем стадионом. – Ну!

Сейчас ничего не... сейчас все сорвется...

Но Чарли даже не повернул головы. Не дернулся, не среагировал. Он невозможным, простым и свободным жестом протянул руку – и взял снитч. Взял, как будто это было яблоко. Как зачерпнул пригоршню воды – настолько все было естественно.

Наверное, Оливер все это придумал – он не мог видеть этого так близко, так явно. Так рядом. Веснушчатую шею и обветренную щеку. Наряженную и одновременно расслабленную руку. Перекошенную физиономию Хиггза, где-то рядом, и далеко-далеко. Только снитч и Чарли. Чарли и снитч.

Finite Incantatem, – быстро и довольно прошептал кто-то у Оливера за спиной. И тут же фигуры ловцов оказались на своих привычных местах – высоко над квиддичным полем. Оливер обернулся – староста школы, Уильям Уизли, cпрятал в рукав палочку, и, перехватив взгляд первокурсника, подмигнул ему.

Трибуна молчала. Несколько мгновений. Снитч, матч, Кубок – все было их, и осознание победы пришло вместе с ревом гриффиндорского сектора.

Мадам Хуч засвистела, Чарли повернулся к своим – все так же уверенно и небрежно протягивая ладонь с почти неразличимым золотым мячиком.

И тут Хиггз – от досады, от стыда, неизвестно от чего – врезался со всей дури в широкую уизлевскую спину.

Метла полетела в одну сторону. Чарли - в другую, и не на песок, а в одну из стадионных башен.

Воздух – такой послушный, такой подвластный, бывший для ловца почти инструментом, сейчас предавал Чарльза Уизли, отступал, не выдерживал...

Оливеру на секунду показалось, что он слышит, как этот предательский воздух свистит в ушах капитана. Хотя нет… Кажется, это кто-то, сидевший неподалеку, изумленно выдохнул, а потом коротко застонал.

И опять, как и пару минут назад, короткий вскрик всколыхнул увлеченную зрелищем толпу.

Красная мантия на секунду метнулась в воздухе. Кажется, Чарли пытался сгруппироваться. Или просто ловил пальцами ветер... Позабытый, такой ненужный сейчас снитч мелькнул на секунду, а потом шмыгнул к гриффиндорским кольцам, от которых уже летел кто-то из игроков.

А с земли в воздух ввинчивалась мадам Хуч.

Или она только собиралась ввинчиваться?

Или кто-то шевельнулся на преподавательской трибуне.

Или...

Времени не было. Вообще ничего не было, только взмах мантии, только рыжие волосы, мелькнувшие в солнечном потоке как еще один снитч, размером побольше...

Только отчаянный выдох – такой, что не поймешь: то ли это кричит Чарли, то ли сам Оливер, то ли весь стадион.

Перила. Перила трибуны Райвенкло. Золотистое дерево подламывается, летит во все стороны, а Чарли обмякает и тоже летит. Вниз.

Оливер не слышал удара... Просто показалось, что земля на крошечную секунду вздрогнула. А потом пошла ходуном.



Со стадиона их уводила профессор МакГоннагал. Билли Уизли вылетел на поле почти одновременно с падением брата – и остался там, а потом отправился вместе с ним, Хагридом и профессором Флитвиком в Больничное крыло.

Перси шел рядом, как всегда – на полшага сзади, и бормотал:

– Мама будет в ужасе. Просто в ужасе. Так он никогда не падал.

Прихватил Вуда за рукав и повторил:

– Никогда, понимаешь?

– Да понимаю, – Оливер вырвался.

Ему было стыдно. Очень стыдно. Потому что первой мыслью после того, как Чарли Уизли, проломив поручни, кулем рухнул на песок, была мысль о том, что в ближайшее время им не поговорить. О квиддиче. О полетах. О тренировках. И летом придется вежливо смотреть, как отец пытается показать ему то, что Оливер уже год как умеет. И что не видать ему команды.

Он думал о своем. И теперь никак не мог избавиться от виноватого, липкого привкуса во рту.

В гостиной он забился в угол, – впрочем, они все попытались расползтись по углам, только команда собралась вокруг всхлипывающей Лу Джордан. Тоже героини матча. Выигранного. Но все с тем же привкусом.

Билли пришел через полчаса. С порога оценил невеселое зрелище, спустился по ступенькам, встал в центре и заявил:

– Ничего с вашим капитаном не случилось.

Ответом была настороженная тишина. И все поверили, как же.

– Ну, почти, – добавил Билл. – Мадам Помфри сказала: три ночи костероста – и будет целехонек.

Игроки зашептались. Оливеру не надо было и прислушиваться. Три ночи костероста – это ж сколько переломов? Веселая игра квиддич, да. Для настоящих мужчин. Куда ему...

– Еще раз, – голос Билли набирал привычную силу и зычность. – Все в порядке, к вручению Кубка и к экзаменам он вернется. А теперь, - в его руке оказался непонятно откуда взявшийся снитч, – с победой, Гриффиндор!

И Уильям подбросил мячик к потолку. Снитч заметался по гостиной светлым всполохом, пролетая около лиц – щекотно и весело, – возвращая улыбки и смех.



– А потом он сам ко мне подходит и... Ой, не при малышах...– Альбина Белл, раскрасневшаяся, в перекошенной спортивной мантии, что-то торопливо рассказывала хихикающей подруге, которая не выпускала из рук очередную бутылку сливочного пива. Белл оглянулась на первоклассников, оккупировавших диван у камина, и что-то зашептала в доверчиво подставленное ухо собеседницы. Та хохотнула, бросила взгляд в сторону вытертого малинового кресла, и осеклась.

В кресле – старом, расшатанном, помнящем, наверное, чуть ли не самого Годрика Гриффиндора, – могли уместиться двое. Обычно они там так и сидели: Билл с неизменным учебником или пергаментным свитком – в сердцевине плюшевого капкана, а Чарльз – если он, конечно, не был в этот момент на тренировке – на мягком подлокотнике; спина опирается о плечо брата, одинаковые веснушки, одинаковые улыбки...

Сейчас капитанское место занял Перси. Взгромоздился на подлокотник так же неуклюже, как на учебную метлу, обхватил ладонями толстую крысу, которую явно не волновало все происходящее. И моргал, что-то выспрашивая у спокойного, как будто слегка сонного Уильяма.

За спиной Вуда с привычным уже грохотом взорвалась очередная петарда. На ковре заплясали крошечные саламандры. Выстроились в огненное «V» – знак победы, результат сегодняшних усилий – и шмыгнули по разным углам. Кто-то из младшеклассниц с наигранным визгом вскочил на диван.

Оливер спустил с колен на пол тарелку с надкушенным было пирогом, обогнул все еще хихикающую Белл и ее подружку, и приблизился к плюшевому креслу, которое старшие Уизли именовали иногда «филиалом Норы».

Встал чуть поодаль, с вежливым интересом уставился на пляшущие каминные всполохи. Если что – он просто окликнет Перси, и все... А то получается, будто Вуд сейчас подслушивает.

А это неправда. Просто... Такое ощущение, что почти все, кто шатался сейчас по душной и усыпанной конфетти гостиной, старательно делали вид, что все в порядке. Как будто Чарли задержался в душе или типа того...

Нет, сперва, конечно, команда обступила Уильяма. А кто-то торопливо стянул со стены знамя Гриффиндора, перебросил через плечо, и устремился к выходу...

– Да никого к нему не пускают, мадам Помфри даже директора из палаты выставила... – Билл пристально следил за полетом золотистого, такого мирного и безобидного шарика.

– А если попросить профессора МакГоннагал? – Лу Джордан по инерции всхлипнула и потянула на себя дверь с портретом.

– Ее тоже не пустили, – терпеливо, но чуть раздраженно откликнулся Билл. И тут же слегка наклонился, прислушиваясь к голосу Персиваля, в котором, кажется, впервые не было привычных занудливых ноток.



Сейчас Перси в очередной раз что-то выспрашивал у старшего брата. До Оливера долетело только: «…а что мама сказала Дамблдору?». Билл успокоительно кивнул и провел пальцем по жирному крысиному загривку:

– Я после отбоя попробую... Может, удастся.

Оливер замер.

Вот оно. Вечером. Не в гостиной, так в Больничном крыле. Хотя бы посмотреть. И извиниться, извиниться за... Он не знал, за что. Он просто чувствовал себя очень виноватым.

Поэтому он встал у стены, точно за креслом, прижавшись к теплой портьере. Золотые нити вышивки царапали шею. Было душно. Но отступать Оливер Вуд не собирался.

Билли опять уткнулся в учебник, лишь изредка поглядывая на суматоху в гостиной. Перси поелозил на подлокотнике, потом пустил Коросту побегать по спинке кресла – крыса испуганно увернулась от подлетевшего снитча, мячик повис над головой Билла, но тот не обращал на него внимания.

– ТРИТОНы это страшно, а, Билл?

Старший брат, кажется, и не слышал вопроса.

– Ты учишь эту страницу наизусть.

– А? Что?

Все-таки они были братьями – Уильям сейчас говорил точь-в-точь как Чарльз с Оливером утром.

– Ты уже полчаса читаешь одно и то же, – терпеливо пояснил Перси.

– Персиваль, – почти нежно ответил старший, – свали.

Вероятно, Перси была прекрасно знакома такая интонация, потому что он мгновенно подхватил крысу и исчез.

Билли промычал что-то, как будто у него болели зубы, потом положил учебник на освободившийся подлокотник и затих.

Оливер хотел спать, очень. Веселье в гостиной пошло на спад; все устали и перенервничали, и, в конце концов, впереди был еще второй праздник – уже с капитаном. И Кубком.

Уильям дождался, пока все разбредутся по спальням, огляделся – Оливер присел за кресло – с силой потер лицо руками, подошел к зеркалу, изрисованному красно-золотыми рожицами, посмотрел на себя, скривился, сказал непонятно кому:

– Мудак.

И вышел из гостиной.



Приглушенные, но все равно стремительные шаги эхом отдавались в опустевшем, слабо освещенном коридоре. Полы измятой мантии подрагивали от сквозняка и шуршали, устремляясь за сосредоточенным, хмурым хозяином.

Оливер тоже пытался не отставать. Упорно шел вслед за Уильямом, стараясь ступать как можно осторожнее, чтобы не привлечь к себе лишнего внимания. Но Билл, кажется, вообще ничего не замечал.

Он обернулся лишь однажды, в самом начале пути, у лестницы, что вела из гриффиндорской башни в сторону больничного крыла.

Смерил растерявшегося Оливера непривычно-грустным взглядом и рявкнул со знакомыми интонациями:

– Ты куда это намылился? А ну спать, быстро...

И застучал подошвами по ступеням.

Оливер выждал полминуты, а потом двинулся следом.

В Больничном крыле пахло чем-то кисло-сладким, точнее, едко-приторным, как будто вкус лекарств сконцентрировался и стал запахом.

«Ну, он же ненадолго», – подумал Оливер, оглядевшись и скользнув за ширму, которой была отгорожена пустующая кровать. Спать захотелось еще больше, но в это мгновение Чарли – больше никого в Больничном крыле не было – завозился, всхлипывая, и Вуд оцепенел.

– Дурак, – совсем с другой интонацией, не так, как зеркалу, сказал Билл, – ну какой же ты дурак, братишка.

Чарли молчал. Спал, наверное, но за ширмой кто-то – Билли, конечно, – подвинулся. Тень наклонилась к лежащему близко-близко.

А потом тени слились. На несколько секунд, не более того.

– Лежи, – Билл, судя по всему, перехватил руку брата. – Костерост уже выпил?

– Нет еще, – Чарли говорил почти как всегда – тихо и спокойно, и уж не так, как утром. – Помфри сказала, ночью принесет. Чтоб во сне...

– Ааа... – было слышно, как скрипнула кровать. Привычный звук, совсем как у них в спальне... Оливер печально улыбнулся, снова вспомнив сегодняшний сон. Не будет он мечтать про команду. До тех пор, пока не попросит у Чарльза прощения. Ну, или просто не поговорит.

Вуд опустился на корточки и прислонился спиной к ножке кровати. Металл был холодным.

Тела двух братьев отбрасывали на белую ткань ширмы причудливые тени. Ну чего они там застряли? Шепчутся, что ли? Голоса звучали приглушенно и почти неотличимо.

– Ты... Страшно было падать?

– Странно. Я вообще не мог понять, что это за хрень...

– Снизу знаешь как оно... – Билл выдохнул. Запнулся и, кажется, шумно сглотнул. – Я только потом сообразил, что тебя можно было палочкой затормозить. Кретин.

– Я сам виноват...

– Ну, спиной к Хиггзу это ты зря, конечно…

– Да нет, я не об этом... Я...

– Что ты еще учудил? Чар...

Судя по всему, Чарльзу все-таки удалось поднять руку. Оливер отчетливо – так же отчетливо, как утром в Большом Зале, как на матче после биллиного заклинания – видел, как широкая ладонь легла на шею старшего, притягивая к себе, словно Чарли хотел поведать ему какой-то секрет, но Чарли молчал.

Точнее, они не молчали. Они... Оливер слышал, как они дышат, как кто-то из них тихо и довольно охнул... И тут он закрыл глаза, оставшись наедине со звуками.

Опять скрип кровати. Негромкий смешок. Какая-то возня – мнется постельное белье, кто-то поворачивается...

– Ай.

– Больно?

– Не очень. Наверное, ребро.

– Идиот, что ты сделал?

– Про Родник в Лесу знаешь? Я вчера отпил глоток...

– Чарли!

– Ну, слушай, я в этом Лесу с первого курса, я ж не лезу к паукам...

– А кентавры?

– Хагрид с ними... почти приятельствует, ну, у меня с ними тоже все в порядке... мммм…

– Зоофил.

– Добрый ты, Билли.

– И что Родник?

– Я загадал. Ну... Ты же заканчиваешь... Мне хотелось выиграть в этом году. Для тебя.

– Дурак.

– Но получилось же... И... это еще не все.

– Подожди. Так?

– Да.

– Смотри-ка, вот где ничего не сломано.

– Тут нет костей.

– А, да... хммм...

– Еще.

– Я не... у тебя не болит ничего?

– Так – нет. Меня напичкали обезболивающим по самую макушку.

– Наглую рыжую макушку.

– На себя посмотри.

– На тебя интереснее. А так?

– Ох.

– Ногу поднять можешь?

– Да, сейчас. Дай, я тоже.



Резкий шорох. Что-то падает на пол.

– Палочка. Все равно сегодня так… немного…

– Почему?

– Я к тебе прикоснуться боюсь.

– Глаза боятся, а руки... да. Еще.

– Так что Родник? Не отвлекайся.

– Ну, я про матч загадал и... сильнее...

– И?

– Билли!

– Я же терплю...

– А я больной. Мне противопоказано терпеть…

– Хитрый ты... ну так, и?

– Что если мы с тобой перед матчем... А ты... мммм…

– С ума сошел. На Роднике.

– Но я же действительно хотел... Поближе наклонись.

– Так удобно?

– А тебе?

– Ох.

– Что?

– О.

– Ну?

– Эта... рука... не... сломана...что... лиии...

– Нет.

Чарли фыркает. Оливер приоткрывает один глаз – сидящий на кровати Билли, запрокинул голову так, словно собрался по-волчьи выть на луну.

Билл вздрагивает, еще раз и еще, потом начинает дышать быстро-быстро, словно пробежал по всем школьным этажам, потом наклоняется – его тень выгибается, горбится, как кошачья спина, их головы опять соприкасаются, и Оливер опять закрывает глаза. Ему так жарко, что даже ножка кровати кажется горячей.

– Я...тебе... сейчас... чтоб больше... не загадывал...

– Да. Да, пожалуйста-пожалуйста, так...

– Давай, ну. Для меня.

– Уфффффф...

– Дурак. Ну...

– О, Мерлин.

– Почему ты не сказал? Вчера?

– Родник же. Нельзя.

– Ммммм… Горькая.

– Может, от лекарства уже?

– Наверное. Ничего никогда не загадывай на нас. Никогда, понял? Потому что это никуда не денется. Мы же всегда вместе.

– Уже нет.

– В смысле?

– Ты заканчиваешь.

– Еще все лето. И каникулы зимой. И опять лето. Это не так долго.

– Это плохо, Билл?

– Что – два года не вместе?

– Нет.

– Не знаю. Мне плевать. Они не поймут все равно.

– Это уж точно.

– Но нам…

– Плевать, да.

– А Джордан плакала.

– Вот же… Что мне ей сказать?

– Что ты любишь только квиддич.

– Не только.

– Представляю глаза Джордан, если она узна…

– Помфри!

Оливер сжался, стараясь стать как можно незаметнее. Билли – судя по тени – быстро отодвинулся и зашуршал одеждой. Потом укрыл Чарли одеялом.

– Уильям, тебя ищет профессор МакГоннагал. У вас пропал один студент с первого курса. Я понимаю твое беспокойство, но с Чарли ничего не случится, а вот мальчик где-то бродит, так что…

– Я уже иду, мадам Помфри. Вы не знаете, кто…?

– Нет, но тебя ждет Минерва.

– Ага. Спасибо. Спокойной ночи, мадам Помфри. Пока, Уизли. Скажи костеросту: нет! Когда ты валяешься в кровати – мне спокойнее.

– Иди-иди, занимайся своими прямыми обязанностями…

– Мне, может, и кривые нравятся.

– Билли! Чарли! Еще успеете наговориться! Как будто год не виделись! Ну-ка… Давай, Чарли. Одним большим глотком, как обычно…

– Тьфу, гадость…

– За столько лет мог бы и привыкнуть… у тебя хоть один матч без травм обходился? – мадам Помфри звякнула чем-то стеклянным, наверное, флаконом с зельем.

Было слышно, как Чарльз шумно переглатывает и, кажется, пытается шепотом выругаться…

– Да не помню я.

– Утром вспомнишь, – низенькая тень мадам Помфри медленно отошла от больничной койки… – Спокойной ночи, Чарльз. Если тебе что-то понадобится – колокольчик на столике.

По полу шаркнули растоптанные туфли без каблуков.

Оливер вздрогнул. Осторожно встряхнул головой, пытаясь выбраться из оцепенения. Похоже, он все-таки начал слегка засыпать. Слишком уж странным оказался разговор старших Уизли, и эта игра теней за ширмой… Где-то на самом краешке сознания мелькнула мысль о том, что, кажется, пропавший первоклассник – это он сам. И что за такие фокусы профессор МакГоннагал снимет с факультета баллы, а Уильям Уизли оторвет ему голову. А еще он может встретить в коридорах школьного завхоза или его мерзкую кошку. А еще…

Еще у Оливера противно дрожали руки. Кислый привкус страха или вины, который, кажется, навеки поселился во рту, стал сейчас еще сильнее.

Мягко щелкнула входная дверь. Спокойный, но усталый голос мадам Помфри бормотнул Nox, и длинная, пустынная комната погрузилась в темноту. Только на прикроватном столике у постели Чарльза слабо трепыхался крошечный шарик синеватого цвета. Как пародия на снитч.

Еле слышно зашелестела подушка. Где-то за окном знакомо ухнула вылетевшая на охоту сова.

Оливер поднялся, ухватившись пальцами за спинку кровати. И снова замер.

Ситуация была… дурацкой, непонятной. Но и стоять просто так тоже было бессмысленно. Потому что если Чарли сейчас уснет, получится, что Вуд зря сюда пришел. Особенно, если учесть, что ему теперь точно влетит за ночную отлучку.

Глаза почти сразу привыкли к неплотной темноте, но он все равно умудрился зацепить ботинком ширму. Вот и разговаривай после этого о квиддиче и о собственной ловкости.



В синем свете веснушки на чарлином лице напоминали угольную пыль.

– Доброй ночи, – Оливер подошел поближе. Идти было трудно – не из-за полумрака, а от смущения.

– Ммм? – капитан изумленно мотнул головой и приоткрыл глаза. И часто-часто заморгал. – Эээ… Вуд, это ты?

– Я. – Оливера сразу же перестало трясти. Оказывается, Чарльз его помнит. И, может, даже помнит свое обещание.

– Ты чего тут делаешь?

Оливер передохнул. Потому что он сам не знал, как ответить на этот вопрос.

– Я испугался… и хотел... А Хиггз – полный придурок, – Вуд выдохнул, а потом четко произнес:

– Чарли, извини меня, пожалуйста.

– За что? – почти равнодушно, но совсем не устало поинтересовался Уизли.

– Просто, когда ты падал…. Я не за тебя боялся, а за то, что ты не скоро на поле выйдешь. Потому что я хотел показать тебе, как я летаю. Ты же на следующий год будешь набирать новых игроков, Белл в этом году заканчивает.

– Ага, заканчивает… – нетерпеливо подтвердил Чарли.

– Ты сможешь посмотреть, как я играю? Я тренировался, я справлюсь. Только вот падать боюсь. Но я себя переборю, обязательно. За лето.

– А… Посмотрю, не вопрос. Помфри сказала, меня в среду выпишут. Ну, ты подойдешь, напомнишь, ладно? – Уизли вдруг нахмурился.

– Обязательно. Чарли, я сейчас пойду, только можно еще спрошу…

– Оливер, – мягко, но очень быстро произнес капитан, – а ты как здесь вообще очутился, а?

Вуд глянул на светящийся синий шарик.

– Я за Биллом шел. А потом вон там стоял, – Оливер махнул рукой в сторону ширмы.

– Мерл… – Чарльз неловко дернул губами, будто сплюнуть хотел. – Так это тебя сейчас по всему Хогу ищут? Вуд, вот что.. Я с тобой потом… Посмотрю, обязательно… Подожди-ка…

Чарли скосил глаза на тумбочку, сжав зубы – костерост же – провел рукой по одеялу, по простыне. Пальцы вдруг сжались, ухватив что-то, но Уизли только поморщился.

– А где моя палочка?

– Как где? У тебя в спальне, вместе с вещами – мы отнесли…

– Точно. Ах ты…

Чарли прикусил губу, разглядывая Вуда, а потом все-таки сказал:

– Вот что. Постарайся не напороться на Филча. И на МакГоннагал. Лучше поднимись сейчас на четвертый этаж и пройди через него – там обычно тихо. И рысью на факультет. Найди Билла – передай ему вот это, и скажи, что от меня.

– Что?

– Вот же.

Почти как в его снах – ладонь Чарли у его пальцев, и в руке… не снитч, нет – простая резинка для волос. Та, которой Уильям стягивает хвост.

–…В общем, найди сейчас Билли, понял?

Оливер кивнул. Повернулся, чтобы выйти из палаты, а потом выпалил:

– Чарли, скажи… А ты дальше играть будешь? Ну, я просто подумал, вдруг ты из-за этого. И теперь падать боишься…

Капитан отчетливо хмыкнул.

– Нет, Вуд. Этого я точно не боюсь. Иди давай, только осторожно, и лучше поверху.

Вуд послушно потопал к дверям. И только в коридоре понял, что забыл пожелать Чарли спокойной ночи.

Он миновал второй поворот на четвертом, действительно пустом, этаже и уже собирался ступить на прочную крутую лестницу. В этот самый момент на плечо Вуда опустилась твердая ладонь.

– Тихо ты,— прошипел Билл Уизли, поднося палочку к самому носу Оливера. Староста сейчас не был обеспокоенным или запыхавшимся. Только слегка сосредоточенным, как перед контрольной. – Где ты ходишь? Марш на факультет!

– Да я иду, Билли, иду, – зачастил Оливер, – только вот Чарли просил тебе передать…

Он разжал кулак, Билли на минуту замер. Взял резинку, посмотрел на Оливера, словно взвешивал его на весах или собирался купить.

«Что-то не так?» – хотел поинтересоваться Вуд, но не успел. Потому что полутьма палаты, и непонятные разговоры, и лицо Чарли, казавшееся слишком бледным в синих отблесках, мелькнули на секунду перед глазами и…

Obliviate.



Снитч плясал перед глазами, уходил то вправо, то влево. Ладони, сжимавшие рукоять, ныли от напряжения. Сбоку со свистом пролетел бладжер. Оливер чуть пригнулся, прижавшись к метле, нырнул вниз. В лицо ударил прохладный, ласковый ветер.

– Давай! – ободряюще выкрикнул знакомый голос. И капитан Чарльз Уизли описал вокруг Вуда широкую петлю. А потом махнул рукой, указывая на темное ядрышко квоффла и на поблескивающие вдали кольца.

Это был бросок. Хороший бросок, четкий и сильный. Такой, что даже кисть слегка заболела, хотя во сне такого не бывает. Наверное, рука затекла.

Оливер недовольно поморщился, не желая уходить из веселого, азартного сна. Но картинка становилась не такой четкой, и бодрый голос Чарльза Уизли заглушался совсем другими звуками…

Ассio… Ой, никто мои ботинки не брал?

– Перси, да кому они сдались…

– Мальки, а ну шевелитесь, у Биннса на лекции еще выспитесь…

Вуд вздрогнул, сел на кровати и только после этого открыл глаза. Он понятия не имел, почему он заснул в одежде. Наверное, задремал вчера в гостиной, а потом уже сил раздеваться не было.

Мысль о гостиной привела за собой другую – про празднование Кубка. И еще одну – привычную – о том, что надо обязательно поговорить с Чарльзом Уизли. Может, он согласиться посмотреть, как Вуд летает? Ну, не сейчас, а когда выйдет из Больничного крыла. Ведь до конца учебного года еще три недели.

Конец 1 части.



Часть вторая.

Фред и Джордж Уизли.

Во всем была виновата эта гребаная крыса. Ну и её хозяева, конечно. Что один, что второй. Сейчас Рон бестолково метался по дому, Перси – разумеется – делал вид, что происходящее его не касается, а остальные ждали. Пока терпеливо ждали.

На самом деле, тема для шуточек была – что надо. И близнецы не смогли удержаться.

– Ты позови его погромче, Рон. Знаешь, для того, чтобы призвать фамилиара, есть надежный способ.

– Ну?

Задерганный Рон посмотрел на братьев с надеждой.

– Встаешь на четвереньки посреди комнаты, где может находиться фамилиар, и гавкаешь.

– Поскольку комнат здесь... одна, – вперед.

– Тьфу на вас, – выругался младший. – Нет, чтоб помочь.

– Сейчас помогут, – сдерживаясь, сказала Молли. – Сейчас тебе все помогут. Ищи.

– Не, мам, мы так не договаривались, – Фред потянул Джорджа к выходу. – Ваша крыса – вы и спасайте.

– Джордж Уизли, – мама смотрела на Фреда с крайне спокойным выражением лица, – немедленно вернись назад и...

Из закутка, именовавшегося «женской половиной» этого дома, раздалось странное бряканье. Очевидно, Джинни, чтобы задобрить остальное семейство, попробовала поискать Коросту среди многочисленных банок и коробок с приправами. Уже упакованных.

Облачко черной неведомой пыльцы взвилось над пестрой занавеской. Артур оторвался, наконец, от газеты – только для того, чтобы чихнуть. Напечатанная на первой полосе колдография министра магии поморщилась и прикрыла лицо полой мантии.

Молли на секунду зажала нос ладонью, а потом неловко взмахнула палочкой.

Evanesco!

Ничего не произошло. Черная гадость плыла по комнате дальше.

Перси вытащил из кармана отглаженный платок, Рон подтянул к носу угол скатерти.

Eva... Апчхи! Биииииилл! – на столе подпрыгнуло блюдо. – Уильям, скажи этой гадости, чтобы немедленно убралась... Как это будет по-арабски?

Из-за второй занавески, отделяющей эту, с позволения сказать, гостиную от того, что в Египте называли «кухней», высунулась растрепанная рыжеволосая голова.

Билли оценил обстановку, взмахнул палочкой, выдал целый ряд протяжных гортанных звуков, – и пыльца на удивление послушно отправилась восвояси – в банку.

– Мама, Джин, не надо трогать приправы, если они вам не нравятся.

– Не нравятся? – взвилась Молли, – да их нюхать невозможно! Так. Ну-ка все сюда! Джордж, Фред! Перси, перестань кривиться! Уже ничем не пахнет!

И чихнула.

Фред фыркнул. Пожалуй, близнецы оказались единственными из всего семейства Уизли, кто был доволен отдыхом в Египте от и до. Если бы не крыса.

– Всем искать! – скомандовала миссис Уизли. – Потерять фамилиара – это плохая примета.

– Вот если бы Короста досталась нам, а не Рону – не было бы проблем, – заметил Джордж.

– Потому что и Коросты бы уже не было.

– Зачем вам фамилиар? Вы сами друг другу фамилиары, – огрызнулся Рон. – Живодеры.

– Вы ругаться будете или искать? – Молли неодобрительно покосилась на сыновей, а потом решительно подошла к самому тяжелому и большому сундуку. Потянула его на себя, охнула и слегка покачнулась, сбивая на ковер неудачно сложенные коробки. Поискала в кармане палочку, а потом вопросительно глянула на старших сыновей и супруга.

Артур тяжело вздохнул и отложил в сторону так и не прочитанный «Пророк».

Чарли, вышедший вслед за братом из кухонного закутка, нехотя, но достаточно быстро сдвинул пару самых громоздких чемоданов и узлов.

Из-за предотъездной суеты единственная комната дома, рассчитанного на холостого сотрудника местного филиала Гринготс-банка, напоминала сейчас багажный вагон Хогвартс-Экспресса. Если не сказать хуже. Вещи семерых членов семейства Уизли, частично собранные и более-менее упакованные, загромождали и без того тесное помещение. Чарли, у которого оставалось еще пара дней до конца отпуска, уезжать в Нору вместе с остальным семейством не собирался. И близнецы отчаянно, до дрожи в ноздрях, ему завидовали.

– Мам, – почти примирительно произнес Джордж, – подумаешь, одна несчастная крыса... Зато потом, когда Билли ее найдет, он будет гордиться тем, что в его – мимолетный взгляд на тесное помещение – арабском дворце есть собственная мумия.

– А может, призрак Коросты будет скрашивать его одинокие вечера, – не менее бодро добавил Фред.

Джинни вздрогнула и покосилась на братьев.

– Да, сестренка, призрак будет являться по ночам... и грызть нашего любимого старшего брата. Отгрызет ему руку, постепенно, палец за пальцем...

–... и мы все останемся без карманных денег, потому что Билли придется приделать новую. А это дорогое удовольствие. Какую-нибудь непростую. Серебряную, а? Ты не против, Билл?

– Балаболы, – отмахнулся Уильям, стоя на четвереньках и заглядывая под невысокие кровати. – Тут нет, мам. Короста, проклятая тварь, вылезай!

– О, ма, есть идея. Мы её в саду поищем? Вдруг она там?

– Ну уж нет, милые мои. Вот вам коробки – распаковывайте все обратно. И без магии, – добавила Молли, заметив, как Фред потянулся за палочкой. – Не хватает отцу тут неприятностей.

– Весь мир несправедлив к несовершеннолетним, брат. Что Британия, что Египет – везде мы в загоне...



В коробках были сувениры. Неожиданно много сувениров – Египет оказался вполне по карману даже Уизли, – и куча приятных бесполезных мелочей опять громоздилась на кроватях и на полу. Собственно близнецам тут почти ничего не принадлежало. То, что они приобрели, было надежно упаковано и запрятано подальше от родительских глаз. Ничего такого, просто на всякий случай: Фред и Джордж были почти уверены, что маме – особенно маме – некоторые их приобретения не понравились бы.

– Чарли, вот зачем нам это яйцо, а? Нет, оно классное, но может ему все-таки есть практическое применение?

Джордж достал из коробки большой черный шар, больше напоминавший отполированный кусок гранита, чем яйцо дракона. – А вдруг Коросту засосало внутрь? На корм детенышу?

– Там нет детеныша, – терпеливо ответил Чарли. – Не валяй дурака и помогай.

Они с Билли перебирали вещи в сундуке.

Артур, окинув взглядом комнату и убедившись, что все при деле, опять потянулся за газетой.

Через четверть часа на полу не осталось ни одного свободного дюйма, а в коробках и чемоданах – ни одной вещи. Крысы тоже не было.

– Артур! – Молли взяла особенно высокую ноту, и один из многочисленных вредноскопов Рона завертелся вихрем. – Ну что ты сидишь? Ты что, не понимаешь...

Отец хрустнул газетной страницей и оглядел запыхавшееся семейство – как будто сам не мог поверить, что оно у него такое большое и шумное.

– Либо ты ищешь крысу, либо я вообще никуда не поеду. Так и буду здесь сидеть.

– Бедный Билл, – проникновенно откликнулся Фред. Идея ему понравилась.

Близнецам совершенно не хотелось возвращаться из таинственного, шумного, совсем не похожего на Британию Египта в скучную, затерявшуюся в глуши деревню. До конца каникул оставалось десять дней, и их с большим успехом можно было бы провести здесь, среди пирамид, мумий, артефактов и сокровищ с местного базара.

Братья переглянулись. Если они найдут Коросту первыми – ее можно будет куда-нибудь перепрятать.

К счастью, Молли не обратила внимания на притихших сыновей. Сейчас она с упоением высказывала супругу все, что она о нем думала:

– Я же предлагала купить детям нормальную форму! И отремонтировать крышу! И... У Перси в этом году выпуск, а он до сих пор пользуется твоей старой палочкой!

Отец все еще изучал газету. Точнее – колдографию, изображающую семейство Уизли на фоне очередной (всех и не упомнишь!) пирамиды.

– По-моему, мы тут замечательно получились, – Артур взглянул на жену, явно приглашая её отвлечься от поисков. – А?

Но если Молли решала заняться чем-то вплотную, сбить с пути её было невозможно.

– Видишь это? – миссис Уизли невежливо ткнула пальцем в снимок, точно в злополучную крысу, сидевшую на плече у Рона. – Видишь? Искать!

Аccio Короста, – отшутился Артур, но тут же послушно встал, потому что мать семейства однозначно была на грани взрыва.

– Может, действительно в саду?

– Сначала дом. Билли, Чарли – кухню проверили?

– Конечно, ма.

– Что тут проверять, – пробормотал Перси, перебиравший не самые модные купальные костюмы, больше напоминавшие пижамы, и шорты, которые Молли оптом закупила для всей семьи, – что тут проверять? На твоем месте, Билли, я бы давно потребовал от Гринготтса приличный дом. Я понимаю, ты тут один, и даже когда Чарли к тебе в гости приезжает... но на всех...

– Персиваль, уж не думаешь ли ты, что мы должны были поселиться в гостинице?

Перси – то ли от жары, то ли погрузившись в раздумья о тяжелой судьбе волшебников, работающих на гоблинов, – не обратил внимания на тон матери.

– Да я понимаю, мам. Деньги.

– При чем тут деньги? – взвилась Молли. – Мы – семья! Семья! Зачем ехать в это проклятущее пекло, если не видеться с Билли?

У Фреда и Джорджа было свое мнение по этому поводу. И тяжелая жара, выводившая из себя полную Молли и всем недовольного Перси, им абсолютно не мешала. В конце концов, если Перси так нравится прохлада, то, может, ему лучше навсегда поселиться в какой-нибудь особенно мрачной и темной пирамиде?

В Египте было хорошо. Хотя бы потому, что на местном базарчике, совсем не похожем на Косой переулок, было множество странных, а то и вовсе подозрительных лавчонок, в которые женщинам вход был воспрещен. И братья без малейших угрызений совести пользовались этим подарком судьбы. Именно оттуда были вынесены кое-какие свертки и кульки, нашедшие свое временное пристанище в палатке старших братьев.

Похожая на шатер палатка, принадлежавшая кому-то из биллиных коллег, появилась возле дома на следующий день после приезда – оказалось, что все они решительно не помещаются в тесном однокомнатном домике. И старшие братья добровольно переехали в сад, подальше от малышни и маминого недовольства.

Оно, это недовольство, в последнее время проявлялось все чаще и чаще. Сперва Молли вроде бы держалась – все-таки когда у них еще будет возможность навестить старшего сына всей семьей. Но когда вторая неделя сменилась третьей, а выигранные в лотерею деньги стали подходить к концу, мама завелась. И сейчас она высказывала Артуру – а заодно и детям – все, что думала о Египте, дурацких путешествиях и не менее дурацких идеях

– ... и это только потому, что я послушалась тебя, Артур Уизли! И вот – что теперь? Ни формы, ни дома, ни палочки! Жара, песок и эти безобразные приправы, от которых хочется пить, и которых никогда не знаешь, сколько добавить!

Молли легко обошла тему «как хорошо, что мы едем к Билли все вместе, тем более, что и Чарли будет там». Это был её припев, который близнецы выучили наизусть за пару предотъездных недель в Англии.

– И эти чары! Мало того, что вместо плиты – допотопная печь, так она еще и не слушается!

– Мам, я же помогал, – вмешался Билл.

– После того, как я тебя десять раз просила? Кто знал, что здесь колдуют на арабском?

– Но, милая, это же нормально, это не Европа...

– А мы могли бы купить сову... Или того же фамилиара Рону! И тогда нам бы не пришлось сейчас...

Молли осеклась. Все семейство, бросив поиски несчастной крысы, смотрело на неё, не зная, куда себя деть.

В Норе можно было, по крайней мере, разойтись по комнатам, но в доме Билли комнат – в их привычном понимании – не было. Одну нишу отгородили шторой, там спали Джинни и сама Молли. Во второй нише была кухня с огромной каменной печью, не печью даже, а неким подобием бочки, на которой и предполагалось готовить.



...Поэтому деваться было некуда. Фред и Джордж потихоньку перемещались к выходу, и только Рон добросовестно шуршал чем-то на «женской половине», продолжая искать Коросту в одиночестве.

Сад, а точнее – огороженный забором маленький пустырь, просматривался насквозь. Укрыться от пристального маминого взора можно было разве что за стеной потрепанной палатки, истерзанной песчаными бурями. У старших была возможность спрятаться внутри, но полотнища шатра прекрасно пропускали пронзительный крик Молли. Если, конечно, Билл или Чарли не навешивали заглушающее заклятье.

Сейчас его не было. И до Фреда с Джорджем отчетливо доносились два знакомых с детства голоса.

– В Заповеднике на прошлое Рождество было то же самое. Маму не устроила румынская кухня. И ветер в горах.

– А заодно – твои коллеги и драконы.

– Не напоминай, я в отпуске. Зато папа вполне одобрил наливку. Хочешь, кстати?

– Нет. Потом... ночью.

– Ах, ноочью? – передразнил Чарли.

Ответа не было. Наверное, Билл как раз прикуривал сигарету от палочки.

Скорее всего, Молли догадывалась, что старший сын курит. А может, и нет. По крайней мере, в день их приезда, Чарли, дождавшись, когда мать пойдет осваивать кухню, постучал для выразительности кулаком по лбу и наспех трансфигурировал разбросанные по дому пепельницы в невинные сувениры. Тявкающего керамического сфинкса Джинни почти сразу выпросила себе.

Близнецы не обратили на это внимания: слишком сильно сердились тогда на Чарли из-за румынских презентов. Конечно, черное драконье яйцо – хоть и без зародыша внутри – было прикольным. Но было обидно, что Билл, который сам неоднократно наведывался в Заповедник, получил в подарок пару драконьих зубов. И плевать, что они молочные, все равно это было впечатляюще. Один клык Уильям носил на шее, а второй вроде бы собирался переделать в серьгу. Только уже, наверное, после того, как мама уедет. Иначе к упрекам из-за потерянной крысы – а где она, кстати? – прибавятся новые. Например, как сейчас...

– Джордж! Чарли! Фред! Билл! Ну сколько можно там копаться, а?

Из палатки донеслось шуршание.

Фред, все это время изучавший содержимое собственных карманов, с неудовольствием спрятал в рубашку коробку с сушеными жуками-скарабеями. Джордж разочарованно прислонил к стене палатки потрепанную метлу, которую Билл тоже вроде бы одалживал у коллег.

– Сколько я вас буду ждать? Вы нашли крысу или нет, я вас спрашиваю?

Палатка заходила ходуном.

Фред разочарованно оглядел изученный за время поездки пейзаж: уезжать домой не хотелось.

– Мам, мы тут по гномьим норам смотрим, – отозвался Джордж, не двигаясь с места.

– Молодцы! – Молли ойкнула, и в доме упало на пол что-то тяжелое. – Перси, нельзя ли поаккуратнее?

– Тааак, – Билли, услышав голоса близнецов, выглянул из палатки, – а вы тут что ошиваетесь? Норы – так норы. Вперед.

– Вам можно, а нам нельзя? – огрызнулся Фред. – Ты прям как мама стал.

– Действительно, Билл, отстань от них, никуда эта тварь не денется. Столько лет у нас живет, найдется…

– О, спасибо, братишка, – Фред подошел к входу в палатку, – можно?

– Да заходите уж.

Близнецы забрались в палатку. Старшие братья не особо заморачивались на удобства, или, может быть, познания Билла в арабском были не настолько обширны, чтобы наколдовать себе комфортабельное жилище – в палатке не было ничего, кроме двух кроватей и стола, на котором сейчас стояли бутылка, два стакана и пепельница.

Чарли сидел на кровати, прислонившись к стенке, и, блаженствуя, потягивал какой-то темно-коричневый напиток.

– Все-таки сливы в Румынии вызревают куда лучше, чем у нас. Садитесь вон туда, разгильдяи. Признавайтесь: крыса – ваших рук дело?

– Оно нам надо? – пожал плечами Джордж. – Кто ж знал, что из-за неё такой скандал начнется?

– Ага. Отвык я от мамы. А ты?

Билли докурил одну сигарету, тут же затянулся следующей, подбросил на ладони клык – тот самый, который мог стать серьгой, и согласился:

– Да. Что-то в этот раз особенно громко.

– Чарли, слушай, – Фред не сводил глаз с ладони Уильяма, – а привези нам на Рождество такие же клыки? Ты же приедешь, да?

Старшие переглянулись.

– Ээээ… Не знаю, если честно, я хотел остаться в Румынии. Дела.

Билли фыркнул.

– Опять Рождество без вас?

– Можно подумать, вы скучаете.

– Честно говоря – не очень, – Фред засмеялся, – но, когда вы приезжаете, мама переключается на вас.

– Эгоисты, заметь. Никакой братской любви.

– Это не эгоизм, это инстинкт самосохранения.

– Мы жить хотим.

– Билли, да отдай ты им эти клыки. У тебя же два. А я тебе зимой еще подарю. У нас сейчас детенышей много.

– О-па, а ты поедешь в Румынию? – оживился Джордж.

– Посмотрим, – неопределенно ответил Билл, покосившись на Чарльза. – Посмотрим.

Чарли, не вставая, потянулся к старшему; Билли тоже странно качнулся ему навстречу – и Чарли осторожно снял цепочку, следя за тем, чтобы она не запуталась в отросших биллиных волосах.

- Телячьи нежности, - фыркнул Фред.

Чарли глянул на его искоса, отцепил клык и протянул оба сувенира близнецам.

- Держите.

– Ух, спасиб. Класс. Они одинаковые, да?

– Нет, от разных драконов. Тот, что потемнее, – от норвежского, а светлый – от опалоглазого.

– Вы ищете? – крикнула из дома Молли.

– Да, мам, – отозвался Билл. – И мы, и близнецы. Вот что, пойдемте-ка, правда, прочешем норы. А то ведь никуда не уедете, так и останетесь здесь, пока не найдете. Мама суеверная как я не знаю кто.

– А мы и хотим остаться. Что, думаешь, в Норе на каникулах весело?

– Не знаю, нам было весело, – ответил Чарли. – Действительно, пошли.

– Такое впечатление, что нас хотят выпихнуть обратно в Англию… Правда, братишка? – Джордж толкнул Фреда в бок. – Мы им явно мешаем.

Старшие засмеялись. Одновременно.

Они провозились с гномьими норами до самых сумерек. Билли показал Чарльзу какое-то заклинание – не слова, а каскад гортанных звуков. Чарли потренировался немного, и дело пошло веселее: местные гномы, все, как один, в белых бурнусах, горбоносые и темноволосые, пищали, кусаясь и огрызаясь при этом так же, как и британские, но выглядели непривычно и от того забавно.

Фред схватил одного за ногу – поднял и тряс, приговаривая:

– Где крыса, гады? Где? Съели?

– Они не понимают, – отсмеявшись, заметил Билли.

Джордж, замерший на корточках около самой крупной норы, откинулся назад, уставился в темнеющее небо, ставшее за эти дни почти привычным. Сложновато было представить, что завтрашний вечер они проведут совсем в другом месте, где не будет ни причудливых строений, сделанных из прочного, высушенного временем камня, ни стрекотания неведомых насекомых, которые при дневном свете кажутся маленькими, невзрачными и совершенно неинтересными. Их сад похож на этот разве что разбросанными где попало вещами и темными холмиками гномьих нор. Но даже гномы в Англии совсем другие. Совсем... Хотя?

Джордж рывком сел, потянул брата за рукав. Кажется, тому ничего не надо было объяснять. Фред, почесывая от нетерпения подбородок, уже расспрашивал Билла про местную садовую нечисть.

Petrificus Totalus на них действует, но не всегда, с ними надо по-другому... Хотя можно, в принципе, и Stupefy, – Билл вертел в пальцах портсигар, но смотрел сейчас не на младшего брата, и не на толпу азартно ругающихся гномов, а на Чарли... А тот не сводил глаз с острой маковки потрепанной палатки.

– Ну что, нашли? - грозный мамин голос вывел всех четверых из легкого оцепенения.

– Нееет.

– Мы все осмотрели, ее нигде не видно.

– А в палатке проверили? – из дома донесся особенно громкий хруст.

Старшие переглянулись.

– Можем еще раз посмотреть, – отозвался Чарли.

– Тогда проверяй и побыстрее... Билл! Иди сюда, я опять забыла, как тут надо говорить.

– Да ты никогда и не знала, – еле слышно бормотнул Билли, направившийся было к шатру.

Близнецы, про которых Молли вроде бы забыла, остались одни. Переглянулись. Фред подцепил с земли оброненный одним из гномов крошечный бурнус.

– Значит, Stupefy на них действует, – медленно произнес Джордж.

– У нас каникулы, – страдальческим голосом откликнулся Фред, памятуя о школьных правилах.

– Может, ловушкой?

– Надо спросить у Билла, на что они поймаются. На какой-нибудь рахат-лукум?

– И где мы его возьмем? Перси с утра сожрал последний. Остался лишь тот, что мама купила домой.

– Сейчас все сумки раскрыты, стянем незаметно кусочек и все.

– А вывезем как?

– Сунем Джинни в чемодан, может, примут за куклу.

– Или за сувенир, она чего только не купила.

Джордж подбросил на ладони драгоценный драконий зуб.

– Заметано. Значит, за ужином расспросим Билла про гномов, Фордж.

– Слушаюсь, Дред...

– Долго вы еще будете там шататься, у меня сейчас все остынет! – пронзительный голос Молли разбил вечернюю тишину.

Впрочем, за ужином было не до расспросов. Сперва вcклокоченные и запыхавшиеся члены семьи молча поглощали ужин, в который мама, против обыкновения, вообще не стала класть никаких приправ. Потом Перси разнылся из-за того, что в этой суматохе он чуть не потерял свой драгоценный значок старосты. Разумеется, это стало поводом для новых подколок. После реплики о том, что надо было таки оставить на прощание в Египте мумию фараона Персиваля из династии старост Уизли, Молли раздраженно стукнула вилкой по столу:

– А ну прекратите! В конце концов, когда мы еще вот так вот все вместе соберемся. Можно же было спокойно поесть, но вам, Фред Уизли, обязательно надо все превратить в балаган. Неужели ты хочешь, чтобы Билл вспоминал только про наши ссоры и скандалы?

Билл отмахнулся и подтянул к себе кувшин с каким-то мутным белым питьем. Каково оно на вкус, близнецам узнать не удалось. Хотя пару попыток они честно предприняли, и затылки после этого вполне привычно болели...

– Милая, не кипятись. Нам и без того будет, что вспомнить.

– Это точно, – немедленно вмешался Джордж. – Такого бардака, как сегодня, Билл давно уже не видел. Не хуже, чем в Норе, правда, Билли?

– А ну замолчи! – Молли с негодованием затрясла головой. – Да Нора по сравнению с этим домом – просто... Билл, милый, я не хочу тебя обидеть, но ведь и вправду...

– Дорогая, но ведь ты совсем не возражала.

– Да, не возражала. Но кто же знал, что тут будет такое... Днем жара, ночью все время что-то шуршит, в пирамидах воют мумии, по саду шастают какие-то баньши.

– А крыса так и не нашлась, – озабоченно сообщил Рон, стягивая с тарелки Перси сушеную ягоду.

– Вот именно! Зря мы вообще затеяли эту поездку! Потерять фамилиара...

– Милая, но... Мы обязательно найдем его утром.

– А если нет?

– Думаю, Коросте будет неплохо в доме Билла. А Рону мы подберем что-нибудь другое..

– Сову, пап?

– Ну… я не уверен, конечно, но...

– Ага, сову, как же! Держи карман шире, Рональд Уизли... Какая там сова, если ваш папочка спустил все деньги на эту поездку... А ведь я предлагала перекрыть крышу! И...

– Мам, может, Короста просто спряталась… Подальше от шума, – Чарли разглядывал узор на тарелке. – Не все животные переносят, когда рядом кто-то кричит.

Молли с негодованием посмотрела на сына.

– Ма, если она вылезет после вашего отъезда, я пришлю ее с кем-нибудь из банковских, у нас часто бывают оказии, – вмешался Билл.

– Лучше бы ты сам приехал к нам, и ты, Чарли, тоже... Тогда бы нам точно на все хватило...

– Дорогая, но ведь детям было так интересно в пирамидах. И на базаре...

– Особенно, когда Перси потерялся в ряду с сувенирами.

– Спорим, его точно приняли за мумию...

– Если бы его приобрели по ошибке, мы бы окупили все расходы и ты бы, мам, так не кипятилась.

– Идиоты... – Перси вскочил с места.

Рон радостно хрюкнул в чашку.

– А ну прекратите! – по столу хлопнула отцовская газета. Та самая, в которой была их колдография. Усталые и орущие друг на друга люди совсем не были похожи на собственные радостные изображения. – Всем спать, и немедленно. Завтра все найдем, обсудим, соберем... А теперь давайте по кроватям, – Артур принялся демонстративно убирать с постелей наваленные вещи.

– Правильно, вон Джинни давно клюет носом. Дорогая, пошли перестелим наши кровати.

– Спокойной ночи всем.

Старшие торопливо устремились к выходу.

– Билл! А ты куда? Мне нужно заклинание для мытья посуды! И побыстрее... Фред! Джордж! Ну-ка отодвиньте вон тот узел, сейчас мы поставим здесь раскладушку.



Одного достоинства у Молли точно было не отнять – перенервничав и откричавшись, она обычно засыпала как убитая. И близнецы это отлично знали.

После того, как все, наконец, улеглись, и с кровати, которую занимал Артур, донеслись привычные свистящие звуки, Фред и Джордж выждали протокольные четверть часа, а потом начали осторожные сборы.

Пробираясь к двери между распотрошенных коробок и узлов, Фред ненароком запнулся о какую-то непонятную темную фиговину. Фиговина отозвалась противным писком. Перси, возле кровати которого это все произошло, нежно прошептал «Привет, Пенелопа» и перевернулся на другой бок.

– Неужели Короста? – прошипел Джордж, заглушая ругательства брата.

– Хрен тебе. Кто-то рассыпал шахматы Ронни. Это был ферзь. И он кусался, – Фред подпрыгивал на одной ноге, потирая покалеченную пятку.

Египетская ночь была не очень-то похожа на английскую. Точнее, совсем непохожа. Жара спала, осталось только тепло, исходившее от травы, от деревьев, от стен дома. И звезды были другие – низкие и жирные, как кляксы наоборот – светлое на черном. Пахло чем-то сладким, наверное, неизвестными им цветами и травами, ветра не было, чуть приторный аромат висел над садом как облако.

Ловить в такой темноте садовых гномов уже не хотелось. Но и возвращаться обратно в тесный, душный дом, все-таки пропитавшийся едким запахом сегодняшней приправы, было неинтересно.

В палатке мелькнул неяркий свет: скорее всего, Билл с Чарли продолжили начатое перед ужином застолье. А может, тоже завалились спать... В любом случае, скрестись сейчас в палатку было рискованно (Джордж шевельнул плечами, прекрасно помнящими тяжесть чарлиной ладони).

Не говоря ни слова, братья направились в самый дальний угол сада к белеющему в сумерках валуну, который, кажется, стоял тут со времен фараонов. Именно здесь, вдали от любопытных глаз Молли, они оборудовали тайник для части своей контрабанды. Самые отвратительные – разумеется, с точки зрения мамы, – вещи хранились в палатке, а под камнем были припрятаны более безобидные египетские сувениры. Например, Проявляющий порошок «Взгляд ифрита». Лысый сгорбленный владелец «мужской» лавчонки, предложивший братьям эту хрень в синем пузыречке, утверждал, что ифритовы чары позволяют сделать невидимой любую стену. На целый час и без какого-либо ущерба для того, кто находился по ту сторону стены. Подвергшийся досмотру объект и не подозревал, что за ним тщательно наблюдают. Порошок подороже гарантировал еще и звуки, доносящиеся из обзорного помещения, более дешевый – только демонстрировал картинку. Проверить слова торговца и испытать дорогостоящее средство братьям пока что не удавалось. Джордж крутил в руках темный флакон, порошок соблазнительно мерцал золотистыми искрами…

– Когда покупали, искр вроде не было.

– Думаешь, надул?

– Не знаю. Покупали-то днем, а сейчас ночь, – Фред поднес пузырек к глазам. – Надо было прямо там проверить.

– Чтобы нас застукал Перси? Но, ты представляешь, спальня девчонок...

– Фу, примитив. Ванная для старост, когда там Розамунда Уилкс...

– О. Точно. Слушай, а если сейчас?

– Что сейчас? Мы шли за гномами.

– Гномы подождут. Подумаешь, несколько минут. Просто проверим.

– На палатке?

– Ага. Они же спят. После сегодняшнего их и дракон не разбудит. И потом – это же Чарли. И Билли. Чего мы не видели? Насыплем чуть-чуть, проверим – и всё.



Похоже, старшие братья все-таки наложили на палатку заглушающие чары – близнецы, сколько ни старались, не могли услышать даже дыхания.

– Высыпай.

– Помоги, надо встать повыше.

– Залезай мне на спину. Получается?

– Вроде бы.

– Немного сыпь, это ж материя, а не каменная стена.

– Да я щепотку...

Они отошли всего на несколько шагов, чтобы лучше видеть, и…

– Ой.

– Ээээ...

– Пошли отсюда. Пошли. Фред, слышишь?

– Нет. Стой. Ох ты.



Порошок подействовал. Да так, что лучше бы он оказался фальшивкой. Стена исчезла, и прозрачной ночной тишины больше не было.

Фред вцепился в руку брата – как в детстве, когда их за что-то ругала мать, или надо было сделать что-то важное, или когда старшие...

Старшие.

Потом, когда они говорили об этом, – а они не могли не говорить, – выяснилось, что хоть что-то в их общей жизни близнецы восприняли не одинаково.

Джордж видел все сразу – размыто, как в британском тумане, но целиком.

И Билли, который наклонялся над Чарльзом, чтобы сделать – что? Поцеловать? И задранные, широко разведенные ноги Чарли, и то, как он упирался головой в спинку кровати – без подушки, жестко, наверное – но он все равно упирался, стараясь не двигаться, когда Билл особенно сильно толкал его. Толкал? И то, как они... не елозили, нет – плавно раскачивались, как на волнах – вперед, назад, снова вперед.

Фред слышал. Не слова – мычание, тихое и неприличное в этой своей якобы-скромности. Пыхтение, как будто старшие дрались. Всхлип. Отрывистое «Так, да». И детали, детали, от которых даже в теплой египетской ночи пробирал озноб. Как Билл стискивает чарлино бедро, насаживая его на себя. Как Чарли давит Билли на спину, заставляя наклониться, прижаться. Какие смешные у Чарли волоски на ногах. Как по груди Билла стекает струйка пота. Как они вдруг начинают... суетиться, он так и подумал: суетиться, сбиваясь с размеренного ритма, все резче, навстречу, как Чарли открывает было рот, но Билли, наклонившись, тут же целует его, перехватывая стон, как...

– Черт. Черт. Черт.



Близнецы чертыхнулись почти одновременно. Правда Джордж после этого остался стоять с открытым ртом, а Фред, кажется, присвистнул. Не очень громко, но этого было достаточно, чтобы встряхнуться. Тем, кто оставался за невидимой стеной, скребущий звук был не слышен. А даже если и нет – вряд ли бы они могли обернуться. Старшие братья – мамина гордость и две факультетские легенды, школьный староста и квиддичный капитан – вытянулись на изжеванных простынях и, так и не отдышавшись, принялись целоваться. А потом Билли приподнялся, улыбаясь, провел пальцем по щеке Чарли и начал медленно, очень медленно, вылизывать его живот. Чарльз закрыл глаза и расслабился, только рука двигалась – он гладил брата по волосам.

Смотреть на это было невозможно. И отвернуться – тоже невозможно.

Непонятно, кто кого потянул за рукав – Фред Джорджа или наоборот... но, спустя нескончаемое количество секунд, оба брата завернули за угол такой невинной с виду палатки.

У Фреда то ли от прохлады, то ли от шока стучали зубы. Джордж, присев у разоренной недавно гномьей норы, неожиданно простонал:

– Рождество. Рождество...

– Что?

– Билл поедет к Чарли на Рождество. В Румынию, как обычно.

– Я... меня сейчас... стошнит, наверное.

– Тихо. Тихо, братишка. Надо подумать.

– О чем? О чем тут думать?

– Успокойся. Мы – не они.

– Мы?

– Ну, они же тоже всегда вместе...

– Ты что?

– Слушай, я не о том, что мы... должны...

Фред уставился на палатку так, словно хотел взглядом прожечь в ней дыру.

– Это – их дело. Только их. Ты же не побежишь рассказывать маме?

– Маме? Ты что!

– Значит, мы знаем. Только мы. И что из этого следует?

– То, что наши старшие братья трахаются... Ай. Нет, погоди. Я не могу это все... переварить.

– Они не трахаются, – мрачно сказал Фред. – То есть, не только трахаются. Скажи, у них были девушки? Ты хоть что-то помнишь?

– Ну, в школе, вроде...

– В школе - фигня. Потом.

– Нет.

– Значит, они хотят все время быть вместе. Понимаешь? Они не трахаются. Они...



Близнецы замолчали. И надолго. Слишком страшно и странно было сказать: любят. И невозможно было думать об этом. А не думать теперь было нельзя.

– Это неправильно, – осторожно произнес Джордж. И замолчал, уставившись прямо перед собой.

Последний вечер в Египте. М-да, нарочно не придумаешь... И не забудешь. Никак не забудешь, сколько ни старайся, сколько ни маскируй это воспоминание другими. Пестрое рыночное многоголосье, сладкий страх, который обнимал тебя при входе в пирамиду одновременно с прохладой, белые бурнусы непохожих садовых гномов, липкий привкус незнакомых сладостей. Еще что-то... такое невинное. Такое – нормальное.

Фред был спорить на что угодно, что еще долго и у него самого и у его брата слова «каникулы в Египте» будут ассоциироваться не с калейдоскопом туристических воспоминаний, а с этими двумя... с двумя телами – распластанными и странно напряженными.

– И они сами это знают, иначе бы не скрывали, – неторопливо откликнулся Фред. – Ведь гадость же, ну ты скажи, гадость, да? – он говорил очень тихо, и его яростный шепот больше напоминал змеиное шипение.

Он сейчас почти ненавидел старших братьев – за испоганенные воспоминания, отравленные, словно заляпанные... тем самым.

А еще он ненавидел себя и Джорджа – за то, что они это подсмотрели.

Но братьев все-таки больше. Потому что это – оно было как предательство, только еще хуже. Потому что – родственники, и, если вдруг тайна Билла и Чарли перестанет быть тайной, на них обязательно будут коситься. Они ведь тоже все время вместе. И потому что… от одной мысли о родителях у него заломило зубы и что-то противно скрутилось в животе.

– Интересно, когда это началось? Еще в школе? – торопливый шепот Джорджа утонул в пронзительном крике какой-то невидимой птицы.

– Да какая тебе разница? Неважно, когда началось, важно, что оно не кончается. Оно ведь у них серьезно...

– Странно, что никто об этом не знает.

– А чего такого? Они, – оказалось, что близнецам сейчас отчаянно сложно называть старших братьев по именам, – они же стараются. Ну, скрывают. И они не знают, что мы теперь знаем, – Фред подтянул колени к подбородку и уселся поудобнее, напрочь забыв, что в заднем кармане штанов лежит припасенный для ловли гномов большой кусок рахат-лукума.

– А мы знаем. И никому не скажем, да?

– Ну, наверное... Особенно, если нас об этом попросят.

– Кто попросит?

– Они и попросят. Вежливо...

– Ты собираешься...

– А что в этом такого?

– Фордж – ты сможешь подойти к Билли утром и сказать: мы видели, чем вы занимались вчера ночью? Вот ты скажешь это, глядя ему в глаза?

– А я зажмурюсь.

– Ты можешь хоть пять минут не валять дурака, а?

Джордж вцепился Фреду в предплечье, разворачивая к себе. И они внезапно оказались так рядом, нос к носу, совсем как… эти, почти без зазоров.

– О, черт!

Близнецы одновременно отпрянули друг от друга. Фред опять покосился на палатку.

– Они… все…они все испортили.

– Нет. Послушай, Фред, нет. Это их дело. Ну, давай подумаем – что меняет то, что мы узнали? Они же все равно… наши, да? И днем Билли подарил нам клыки.

Сцена в палатке теперь, в новых обстоятельствах, показалась им… непристойной. И то, что старшие все время вместе, всегда. На кухне. У пирамид. На базаре.

– Они просто не отлипали друг от друга, – безнадежно констатировал Джордж. Помолчал и добавил: – Ох, Фред. Я… это неправильно тоже.

– Что?

Фред не отодвинулся подальше, хотя ему хотелось, и очень. Только Джордж угадал, опять повернулся и сказал спокойно и уверенно,– Дело не в нас. Послушай. Мне их жалко. Ты просто подумай – каково им?

– Что?

– Ну, если это случилось, если они любят друг друга. Они же никогда не будут вместе. Нормально.

– Ну, можно же перевестись в Румынию. Там есть Гринготтс?

Они по-прежнему избегали имен.

– Дело не в этом. Они же все понимают. И все равно… не могут без этого.

– Черт.

– Ага.

Близнецы молчали. В соседней норе завозился гном – но на него никто не обратил внимания. Ночь оказалась душной, липкой и сладкой, как рахат-лукум, и тоскливой, бесконечно тоскливой.

– Пойдем в дом, – наконец, сказал Джордж. – Мы никому ничего не скажем. Понял, братишка?

– Не скажем, конечно. Только уйти не получится.

– Почему?

– Надо дождаться, когда перестанет действовать порошок. А то вдруг кому-нибудь приспичит выйти. Ронни там на поиски опять соберется…

– Ночью?

– Давай подождем. Если что, их надо…

Никто не произнес слова «защитить». Но и непроизнесенное, оно повисло в тишине между ними и палаткой, где тихо, еле слышно смеялись и опять, наверное, занимались… любовью?



… А Короста нашлась. Утром. На дне огромной печи, которой Молли за все время египетских каникул воспользовалась только один раз, в самом начале. Обед тогда сгорел, и Билли соорудил в углу кухни очаг, который казался матери привычнее. Наверное, кто-то машинально накрыл печь крышкой, чтобы использовать эту конструкцию как стул. Перси приподнял тяжелый лист металла случайно. И – на тебе, вот он, драгоценный фамилиар.

– Вы там смотрели? – строго спрашивала Молли у старших. – Вы же сидели на кухне, когда Рон заметил, что она пропала!

– Наверное, нет, мам. Прости.

Билл и Чарли переглянулись, смеясь.

– Но все же хорошо кончилось.



Джордж толкнул брата в бок. Фред смотрел на старших, не отрываясь, слишком откровенно.

– Что, Фордж, не хочется уезжать? – Билли щелкнул его по носу. – Ничего, следующим летом мы нагрянем к вам в Нору. Правда, Чарли?

– Обязательно нагрянем, - подтвердил Чарльз. - Вдвоем. Так что – готовьтесь, братцы.

Конец 2 части.



Часть 3.

Флер Делакур.

– Я все понимаю, милая, – пальцы мадам Уизли крепко сжали её локоть, – я все понимаю. Каждая волнуется в предверии такого замечательного события. Это неизбежно. Но осталось два дня. Это переживаемо, поверь.

Флер почему-то показалось, что и «неизбежно», и «переживаемо» относятся не столько к ней самой, сколько к реакции Молли на предстоящую свадьбу. Можно подумать, она, Флер, настолько глупа, что не замечает предвзятого отношения со стороны… семьи жениха. Же-ни-ха. Пффф. Ничего, скоро это кончится. Во всех смыслах. И затянувшееся жениховство, и пребывание здесь, в шумном безалаберном доме. Бе-за-ла-бер-ный. Она покрутила слово в голове и осталась вполне довольна своим английским. До свадьбы действительно два дня, а потом… Потом можно будет заняться более чем приятным делом – и речь даже не о браке. Родители Флер подарят старшей дочке собственный дом в Лондоне. Вот так вот. А уж на что там раскошелятся Уизли – Флер и думать не хотела.

И она не нервничала, нет. Она просто устала. От суеты. От громких голосов. А больше всего – от неопределенности. И если сегодня Нора порадовала её неожиданной тишиной – все младшие поколение куда-то испарилось с утра пораньше, а мсье Уизли был, как всегда, на работе, то неопределенность никуда не делась, увы.

Немного странно начинать каждое утро с того, что жених, с которым все давно обговорено и решено, заводит разговоры о целесообразности грядущего мероприятия. Да, она о свадьбе. И он – о свадьбе. Только совсем по-разному – о свадьбе.

– Послушай, у тебя еще есть возможность... – без повязок он выглядит… странно. В первую секунду лицо кажется чужим. А потом – сразу – узнавание, и – спустя пару мгновений – яростное желание: прижаться губами к швам и шрамам, запустить пальцы за ворот чертова свитера...

– Ты еще можешь от меня отказаться... я спокойно к этому отнесусь, – Билл повторяет и повторяет эти фразы. Можно подумать, что они взяты из учебника по английскому, и Флер должна освоить новую лексику. «Не-по-пра-ви-мо», «Никто-не-осудит», «Зачем-я-тебе-такой...».

Как это – зачем?

Хочется.



Пока Молли убирает со стола после позднего завтрака, а Билли курит на улице, Флер смотрит в окно. Сейчас – июль, а тогда был август. Точно, август. Когда она увидела его впервые. Нет, не его. Их. На чемпионате мира по квиддичу.

Они пили эту горьковатую бурду, именуемую «сливочным пивом». Прямо из бутылок. И разговаривали о чем-то. Тихо-тихо. А вот дальше она помнит совершенно точно – как будто в голове отпечаталась колдография. Рыжая прядь, выбившаяся из хвоста. Необычная серьга в ухе – здоровенный зуб, драконий, наверное. Прищуренные зеленые глаза и прямые брови. Очень прямые брови. И веснушки, веселая россыпь веснушек, делавшая его похожим на мальчишку. Второй, его собеседник, не был и вполовину так хорош. Но вместе они смотрелись так...

– Билли! – позвал кто-то, – Чарли, вы идете?

– Сейчас, пап!

Тот, кто ей понравился – Билли – поворачивается, отвечая. Колдография оживает: волосы, лезущие в глаза; качнувшийся от движения, скользнувший по загорелой смуглой шее клык-серьга; скрип кожаной куртки.

Теплая тяжесть у неё внутри – от сердца и ниже; как будто пойманная птица в ладони, когда даже в кончиках пальцев пульсирует кровь. Только не чужая – своя.

И она отворачивается – её тоже зовут – и её волосы тоже взлетают над плечами, ослепительным золотым каскадом, солнечным зайчиком, паутиной лунного света… Отворачивается, но успевает заметить – второй, Чарли, протягивает руку и убирает прядь с лица брата.

Простые движения. И они сами простые... Теперь Флер понимает, как они были похожи, как... нет, не половинки целого. Она до сих пор не может подобрать правильного выражения. Ни в английском, ни во французском.

– Так ты согласна? – мадам Уизли... ну хорошо, пускай, раз уж на то пошло – Молли, поворачивается от стола и чуть приподнимается на цыпочки, прежде чем взглянуть на Флер. – Жаль, что Рон и Джинни так рано уехали, я бы попросила их все купить...

Флер мягко сдвигает губы, слегка приподнимает брови, и только потом поворачивается... О чем это она тут?

– Мы бы заодно смогли поискать что-нибудь для Габриель, а я бы, наконец, выбрала шляпу... Честно говоря, я не умею их выбирать, никогда не приходилось... Но тут – совсем особый случай, – и Молли бросает взгляд на часы с девятью стрелками. Скоро на циферблате появится еще одна. Принадлежащая ей, Флер.

Невежливо отвечать: «Простите, вы о чем?», но этого не требуется. Потому что в саду раздается хлопок – кто-то аппарировал. Молли вздрагивает, смотрит на полуоткрытую дверь, сжимая тарелку так, что пальцы белеют, а Флер, достав палочку, опять поворачивается к окну. Да, здесь идет война – а чего вы хотели, мадемуазель Делакур?

Билли, замерший на крыльце, и тоже с поднятой палочкой, вдруг делает шаг вперед. Потом еще один. Потом еще, и останавливается, как будто наткнулся на невидимую стену.

– Чарли! – мадам Уизли срывается с места, выскакивая – по-другому и не скажешь – на улицу. Билли уступает ей дорогу. – Чарли, мальчик мой! Приехал!

В глубине кухни привычно щелкают дурацкие часы. И стрелка Уильяма почему-то зависает на «смертельной опасности», а потом отпрыгивает обратно – «дом». Стремительное движение, мгновенное... А может, оно ей показалось...

Флер машинально тянет пальцы к незатейливой прическе – как всегда перед появлением Билла. Но первым в дом входит не он. Сперва – грубые башмаки из драконьей кожи, и увеличивающийся на глазах чемодан, припорошенная какой-то дрянью футболка, и странный, нарочитый невзгляд на нее.

– Да, мам, нормально... Да нет там никакого дождя...

– Сейчас я обязательно все погрею, давай поставим это вот сюда, потом распакуешь, сперва надо примерить костюм, извини, мы заказывали без мерки... – Молли хватается то за хлеб, то за масленку.

Дверь хлопает, а потом снова скрипит... – Билл так пристально смотрит на мать и брата, что даже спотыкается. О выщербленный, знакомый с детства порожек.

– Ну, как дела в Румынии? – откашлявшись, спрашивает Билли.

Шарль... нет, так нельзя говорить... Чарльз поворачивается к брату. Молчит, словно изучает или оценивает перемены. Флер видит только его затылок и шею – здоровущую шею. Ах, да, он же спортсмен... Квиддич. И драконы. Поэтому он такой... квадратный.

Она тихо фыркает, но этого никто не замечает.

Билли кривится, опять щурится, но взгляда не отводит.

– Да, Чарли, – вмешивается Молли. – Вот теперь как. Но это не опасно, совсем. Просто... ох, какая беда... какая беда везде...

– В Румынии жарко, – не обращая внимания на её слова, отвечает Чарли. – Очень.

– А у нас дожди. Только сегодня немного разгулялось. – Что это вы о погоде? Чарли, мой руки и за стол. Кстати, в день свадьбы обещают, – мадам Уизли кивает на деревянное радио, – обещают солнце.

– Мам, я не хочу есть, спасибо. Я сейчас закину вещи и... Мне надо в Хогсмид. У меня дела.

– Что значит – «дела», а? – пальцы Молли снуют над неровной поверхностью скатерти, с которой она не успела убрать пятна от пролитого кофе и размазанного джема. – Я тебя столько не видела... И костюм, опять же, надо мерить... И... – кофейник, плывущий от плиты к столу, неожиданно вздрагивает и Молли подстраховывает его рукой... – Мы были на похоронах, все вместе... знаешь, казалось, что он наконец-то прилег выспаться... О, Мерлин, Чарли, вы же незнакомы. Да? Флер, иди сюда. Билли, ну что ты замер, как гном под ступефаем?

Билл, кажется, только в это мгновение замечает её. Теперь так сложно понять, что с ним происходит – каждая улыбка похожа на гримасу, вот и сейчас...

– Да, Чарли. Это Флер. Моя невеста. Флер, это мой брат.

Гримаса становится еще... глумливее? Да нет, ей всего лишь кажется. Нервы.

– Здравствуйте, – просто и серьезно говорит Чарльз, пожимая ей руку, а потом долго изучает свою ладонь. – Очень... приятно. Поздравляю. Вам... повезло.

Билл отворачивается и тянется за чашкой с кофе.

– ... Так что надо примерить костюм, убедиться, что все в порядке... И незачем тебе таскаться в Хогсмид. Что ты там забыл? Пиво у Розмерты?

– Я хочу проведать Хагрида. После этого всего. Где он живет теперь?

– Ты что, пойдешь в Запретный Лес? Он вроде обустроился там.

Звякает ложечка. «Дзинь» виновато разбивается в странно напряженной тишине над столом. Билли поднимает голову.

– В Запретный Лес? К Роднику?

Чарли отвечает ему такой же улыбкой-гримасой.

– Я думал, с Родником покончено. Разве нет?

– Послушай, – быстро говорит Билл. – Послушай, это не так. Я хочу сказать... Нам надо поговорить.

Чарли молчит, уставившись на яичницу с беконом, которую Молли, воспользовавшись паузой, все-таки подсунула ему под нос.

О чем они говорят? Что происходит?

– О чем это вы, мальчики? – мадам Уизли озвучивает все непроизнесенные Флер вопросы.

– А, детские шалости, мам. Давняя история, – бросает Чарльз.

– Не обращай на них внимания, милая, – с улыбкой взглянув на братьев, объясняет Молли. – Они же всегда были вместе. Почти как близнецы.



Сомнительный комплимент.

Билл не так уж часто рассказывал про свое детство. Эту обязанность взяла на себя его мать... Флер почти наизусть выучила все - и про краснуху, и про выбросы стихийной магии, и про похвальные листы от мадмуазель МакГоннагал, и про то, как они с Чарли умудрились уснуть на чердаке во время грозы и родители чуть с ума не сошли... Он с Чарли… В воспоминаниях самого Билла все происшествия происходили с ним одним.

– Все равно сперва костюм и... Билл, передашь Чарли кольца, сразу... Тебе надо отдохнуть с дороги. Почему ты не ешь яичницу? Да, Флер, напомни мне, пожалуйста, чтобы я присмотрела галстук для Артура и бутоньерки... Мы собирались в Косой переулок... Чарли, скажи, ты привез с собой нормальные ботинки, а?

Она говорит, не умолкая, набивая тишину словами, как подушку – перьями. У Флер начинает ломить в висках, и она машинально хватается за голову. Запускает пальцы в волосы, искоса поглядывая на Билли. Билли пьет кофе и слушает мать. Рыжий. Близкий. Все равно, несмотря ни на что – близкий. Её. Интересно, когда у них родятся дети, её чувство собственности угомонится? Что может утолить такую вот жажду?

Чарльз что-то отвечает, смеется, хмурится. Парень как парень. Ничего особенного. Просто по нему все скучают, наверное, – он давно не был дома, и на Рождество не приезжал. Габи тоже скучает по Флер и пишет грустные письма. Ничего, послезавтра они увидятся.

– Чарли, костюм. Марш наверх. Где кольца, Билли? Надо сразу положить ему в карман.

...Кольца они выбирали весной. В мае. Мадам Уизли хотела, чтобы они купили их в апреле, и все повторяла, что май – это плохая примета, всю жизнь маяться...

– Это про свадьбы, ма, - отшучивался Билл.

– Про кольца тоже. Вы такие легкомысленные! Вон что получилось с Коростой – а я ведь предупреждала в Египте, что это добром не кончится!

– Ты предупреждала совсем не о том, – смеется Билли, – но я понял, кольца, да.

Но такие, чтобы понравились им обоим, они нашли только в мае, в маленьком магазине не в Лондоне даже, а в Эдинбурге, куда ездили на уик-энд. Белое золото, «как твои волосы, Флер», – шептал Билли, и все в магазине смотрели на них, потому что это действительно было красиво. Не кольца. Они сами.

– Возьми в моей комнате, мам. На подоконнике.

– Билли, ну как можно оставлять такие дорогие вещи на подоконнике? Пойдем, Чарльз. Так что у тебя с ботинками?...

Чарли, не оглядываясь, идет за ней.

Наконец-то они остаются вдвоем. Когда они остаются вдвоем – вокруг нет ничего больше. И если на людях она может быть сдержанной, приличной – ох, её мама так любит это «comme il faut», то наедине с Билли её пьянит свобода. Её собственная сила. Прекрасная вседозволенность. Первое время Флер еще думала, что оружие могло оказаться обоюдоострым. А потом перестала. Она нетерпеливо прикусывает губу, разглядывая Билли – теперь его очередь подносить ладони к вискам и зарываться пальцами в волосы. Он распускает хвост, торопливо и как-то неуверенно. Как будто до сих пор не может поверить, что Флер действительно не волнуют его шрамы. А если уж и волнуют – то совсем в другом смысле... И она готова - пусть думают, что хотят – нырнуть под тяжелую вытертую скатерть. Это же невозможно... Она теперь постоянно думает про такие вещи, совсем как одуревшая от одиночества старая дева... Потому что за эти дни у них не было ничего и не разу, Билл даже целоваться не хочет, потому как нижняя губа срастается плохо... Но это неважно, совсем неважно, ведь у них есть губы Флер, которые способны на многое... Ты разве не помнишь, Билли?

Наверное, он не помнит. Он прикрывает глаза и морщится – точнее – скалится, при нынешнем-то лице... Такое уже было однажды, в прошлое Рождество. Тогда Билли долго спорил о чем-то с близнецами. Даже не спорил – оправдывался... А она слушала и не понимала. Или понимала не все, ее английский был тогда не таким хорошим, как сейчас... Кажется, Фред и Джордж обвиняли брата в том, что Ша.. Чарли не приехал в «Нору»... Вроде того...

Флер отгоняет от себя это воспоминание, отодвигает его вместе со стулом. Она очень хочет обхватить биллину ладонь своими пальцами, но не выходит. Уильям все крутит и крутит в руках резинку для волос... А потом смотрит на нее. Как будто первый раз увидел. Нет, не так... Как будто ожидал увидеть вместо Флер кого-то другого.

И она ничего не говорит. Только слышно, как в дальнем кухонном углу потрескивают заколдованные спицы, превращают пряжу в очередной уродливый свитер. Вот он - минус примирения со свекровью – всего через пару недель Флер придется примерить это.

Билл молчит и молчит, даже когда она все-таки подходит к нему, и начинает тереться – грудью о выступающие лопатки... И разве что не мурлычет.

Наверху хлопает дверь, Билли неожиданно оборачивается и перехватывает плечи Флер. Притормаживает. Издали очень похоже на объятья.

Наверное, мадам Уизли думает именно так. Она заходит в кухню как-то боком, да еще и кашляет, прежде чем спуститься с лестницы.

– Мне нужен чемодан... Чарли сказал, что рубашка лежит в нем... Флер, напомни, чтобы я купила шнурки... Я сейчас освобожусь, вот только Чарли примерит брюки. Кажется, придется удлинять, я сейчас зайду к мадам Малкин, а ты пока сможешь подобрать бутоньерки...

Она произносит это «мадам» так странно, как будто квакает. А у Билли до сих пор остался арабский акцент... Он говорит по-французски как человек, учивший язык в Африке.

Они опять вдвоем. И опять в тишине. От тишины тоже может заболеть голова, оказывается. Не хуже, чем от трескотни.

– Ты собираешься с мамой в Лондон? – наконец спрашивает он.

Флер пожимает плечами. Раньше его забавлял этот жест – ты становишься совсем как маленькая девочка, Флер, Флеееееер...

А теперь он не тянет её имя. А ей так нравилось. Если трогать его, гладить, целовать везде – он будет гладить её по голове, и бормотать это «Флееер», вытягивая «ё» как тонкую струну, как нить из веретена... пересохшими губами и...

– Так что, Флер?

Короткое имя. Слишком короткое. Как удар.

– Не знаю. Скорее всего, да. А ты не хочешь с нами?

– Ну, кто-то должен остаться дома. Ребята вернутся от Гарри только вечером, отец должен их встретить. Так что я покараулю. И с Чарли поговорю.

– О чем?

– Флер, мы не виделись ровно год. Нет, тринадцать месяцев. Нам есть, о чем поговорить.

– Ты так любишь его...

Билли смотрит на неё – сквозь неё – тяжело и непонятно.

– ... что считаешь месяцы?

– Да, – отвечает он.

– Ясно.

– Я к себе. Будь умницей, милая.

Будь умницей – это значит «не ссорься с мамой».



– Нет, Билл, тебе сюда нельзя! – кричит Молли, когда он, наверное, пытается войти в родительскую спальню, где висит её свадебное платье с огромным шлейфом и два костюма – жениха и шафера. Как это смешно называется по-английски? Best man. Лучший мужчина? Лучший мужчина – это не жених? Что за чепуха. Так не бывает.

Она стоит у окна – небо опять затянуло тучами, серый английский день, хорошо, что без дождя. Хотя, говорят, такая сырость полезна для лица. Сохраняет гладкую кожу лучше всех косметических зелий. Может и так – если посмотреть на мадам Уизли.

У Билли тоже гладкая кожа. Кажется, египетский загар втравился в него намертво, и никакая британская бледность к нему не пристает – и хорошо, загар ему к лицу.

То есть – был к лицу, потому что это... его невозможно назвать лицом сразу. Но она научилась. Это было совсем не сложно, особенно, если смотреть немножко в сторону. На руки Билли. На его плечи. На ноги – такие длинные, что им пришлось слегка нарастить брюки от праздничного костюма. И пока мадам Уизли что-то бубнила про галстук-бабочку и бархатную мантию, Флер продолжала стоять на коленях перед будущим мужем. Водила палочкой над его щиколотками, слегка упиралась Биллу в живот тяжелым коконом прически... А он только сжимал кулаки, краснел и неуклюже переминался, совсем как один из его братьев… Ага, Ронни... Выучила-таки, молодец...

Тогда – как только голос мадам Уизли стал приглушенным и уплыл в недра шкафа, – Флер не выдержала, потерлась губами о ткань новых брюк. И изумилась, не ощутив на своей макушке тепло руки, которую уже давно считала своей собственностью. Тогда это было так странно, что Флер почти почувствовала, как у нее мерзнут волосы. Не кожа головы, не затылок, а именно волосы...

Билл Уизли был единственным человеком – если не считать маму и Габи – которому она позволила дотронуться до своих волос... Сама протянула расческу, сама сняла Кусачее заклятье с непривычных, еще прабабушкиных шпилек... Она потом так и стояла перед ним – не скрывая ничего, тяжелые пряди холодили спину, словно ледяные струи, но перед ней…перед ней плавилось в жаре рыжее солнце – так, что нечем было дышать, так, что пересыхали губы.



Наверху в очередной раз хлопают двери, а с полки срывается и плывет по воздуху какой-то сверточек. Видимо, кто-то из них троих его подозвал.

Флер морщится и чуть оборачивается – словно боится пропустить тот момент, когда Билли позовет ее.

Но вместо этого по лестнице, кряхтя и рассержено фыркая, спускается его мать...

– И что это на них нашло? Наверное, тоже нервы... Я же предложила Чарли отдохнуть с дороги... Accio сумка... Так что мы решили с твоим шлейфом, милая? Габи справа, Джинни слева или все-таки наоборот?

Флер снова прогоняет с лица растерянность.

– Я хочу увидеть, как они будут смотреться вместе.

– Ну, как скажешь... Галстук для Артура. Шнурки для Чарли, бутоньерки, моя шляпа... – мадам Уизли шевелит губами, а потом что-то подсчитывает на пальцах... Сперва в Гринготтс, потом сразу к мадам Малкин... Ты будешь переодеваться перед уходом?

– Ммм... Нет...

– Тогда пошли? – Молли снимает с каминной полки горшочек с Летучим Порохом... И выжидательно смотрит на нее – как будто боится, что Флер может исчезнуть, попасть в чужой камин, потеряться в Косом переулке...

– Мне лучше остаться дома, – она на всякий случай подносит пальцы к прическе, хотя прекрасно знает, что на Молли такое не подействует. Будущая свекровь продолжает тискать сумку. – Там сейчас дождь, я не хочу простужаться перед самой свадьбой...

– Да, дорогая, конечно, как скажешь... Может быть, тебе прилечь? – Молли почему-то отводит взгляд, пялится на стоящую на каминной полке фотографию – со свадьбы старших Уизли. Ни одна, даже самая дорогая мантия, не могла скрыть выступающий моллин живот.

Вот оно как...

Флер примирительно пожимает плечами.

– Еще вы хотели посмотреть перчатки, – напоминает она, вручая свекрови зонтик.

Молли кивает и на ее лице вновь проступает сосредоточенность и морщины.

Может быть, действительно полежать? Пока в доме тихо. И, конечно, она не будет мешать братьям – она же понимает, как иногда хочется уединиться и поговорить обо всем с кем-то, кто тебе близок. Конечно, она не будет мешать. Она не ревнует. Никогда и ни за что – Билли её и только её, от этого знания ей становится тепло, и ей плевать на все недовольство его родни, которую он предаст. Ради неё.

Она не будет подслушивать, она не зайдет в комнату, она даже не свернет в то крыло дома, где его комната…

– Всё. Они ушли. Ну, что ты хотел мне сказать?

– Не закрывай дверь до конца – вдруг вернутся, пусть будет слышно.

– На что ты рассчитываешь?

– Ты не пойдешь к Хагриду. Ты останешься здесь.

– Ты… у тебя больше нет прав.

– Нет. Послушай, пожалуйста, послушай меня. Я не знаю, что это было.

– Не понял.

– Я и сам не понимаю. Но после той ночи…

– Уволь меня от рассказа о твоих ночах, хорошо?

– Чарли, нет, не плачь, пожалуйста, ну что ты… Это не то. Я про Хогвартс. Когда убили Дамблдора, а я…

– Ты.

– Не смотри на меня.

– Ты. Это – ты. Какая разница?

– Тихо.



У неё отнимаются ноги. О чем они говорят?

Флер прислоняется к стене. Стена почему-то ледяная.



– Наверное, это были чары. Я не знаю. Я… мне срывало крышу. А после того укуса… Все прошло почему-то. Наверное, я все-таки оборотень. Или что-то в этом роде.

– Погоди, погоди, почему оборотень? Полнолуние же было? И что?

– Ну…крутило.

– И все?

– Вроде, да. Все равно это опасно, наверное. Я не про Флер, я про нас с тобой. Прости. Прости меня. Не надо, Чарли. Не надо.

– Дурак, ох, какой же ты дурак, братишка.



И она прекрасно знает этот звук, этот шорох, от которого и сердце леденеет тоже.

Так – падает на пол одежда. Так – вызывающе громко – скрипит кровать. Она выжидает и делает три шага – неслышных шага, хотя они сейчас и не заметят – три шага к полуоткрытой двери.

Это… обжигает. Потому что это – то самое, рыжее солнце, и одновременно – ужасный, непристойный танец для двоих. Это Билли, её Билли. С кем?

Прогибаясь – лицом в подушку, и широко разведенные ноги, и зад, и спина… Почему-то её больше всего пугает эта покорная спина. Принимающая. Ему же больно, наверняка больно.

– Прости, – Чарли останавливается. – Больно? Я… надо было медленней, прости.

Он нависает над Билли, целуя спину, медленно, как будто совершает ритуал, продвигается выше, к шее, к затылку, к растрепанным волосам. Наваливается на него.

– Все, – Билл выдыхает, – хорошо. Все хорошо, давай же.

Чарли с сожалением отодвигается обратно. Как будто их нельзя разлепить, но они все равно остаются соединенными.

Ей же так нравилось это. Смотреть на член. Трогать. Но не сейчас – снизу подкатывает ледяная дурнота.

Чарли выходит из него совсем, возится, пристраиваясь поудобнее.

– Отвык? – хмыкает Билл.

– Да.

Односложный ответ, но Билли понимает что-то, что Флер недоступно, потому что говорит глухо, в подушку:

– Прости.

– Не извиняйся.

Она успевает только отследить резкое движение вперед, толчок, Билли подается назад, чтобы сразу…



О, она все это прекрасно представляет. Как раздвигается плоть, как член скользит внутри, большой, горячий, как он берет своё.

Берет своё? Это не его. Нет.

– Я скажу тебе это один раз, Билл. Сейчас скажу. Мы же не сможем порознь. Ты вернулся. И все не важно, по-ни-ма-ешь?

Чарли говорит это в такт своим движениям, «по» – вперед, «ни» – назад, и снова, и еще раз.

– Да, – выдыхает-выстанывает Билли. Тоже в такт.

– Я не смогу без тебя. Понял?

– Да.

– Молодец.

Он издевается над ним, этот Чарли из Румынии, да?

Он отбирает Билли у Флер?



Чарли наклоняется опять, опуская руку к животу Билли.

Она тоже любит делать это! Это – её!

Пальцы, поглаживающие тяжелый, торчащий член. Слишком большая, слишком сильная ладонь. Уверенная. Наглая. А движения завораживают – простые движения. Вверх и вниз – рукой, вперед-назад – прилипающими к ягодицам бедрами, звуки-запахи и жар, жар, жар. Не её жар.

У Флер ледяные пальцы.

– Кончи, пожалуйста. Кончи вместе со мной, Билли…

И опять короткое «да».



Она помнит, все время помнит, что надо сделать – вот сейчас, когда они перевернутся, сейчас, пока Билл лежит на спине, и она хоть как-то видит его лицо. Хоть как-то – потому что Чарльз целует эти шрамы, и Билли не отстраняется и не отодвигает его рук, а тянется к ним, как будто в них – лечение? Спасение?

Что-то шумит, противно подвывает в ушах, подкатывает к горлу... Потом, все потом. Сейчас Флер заставляет себя дышать, прикармливает себя воздухом, как с ложечки... Как когда-то в детстве кукол, а потом – Габи, а в будущем – детей. Светловолосого мальчика или рыжую девочку...

Флер жмурится, запрокидывает голову, шевелит губами, и глотает, глотает воздух, словно тонущий – воду. А потом бесшумно, решительно выдергивает шпильки из волос. Сразу все. Пальцы дрожат. Они до сих пор ледяные, как будто Флер долго-долго пробыла в холодной воде. Или стояла под дождем.

Светлые пряди струятся вниз, стекают по плечам и груди... Влево, немножко влево, чтобы он точно увидел, если вдруг обернется. Когда обернется...

Она все еще держит в руках эти чертовы шпильки. Пальцы невозможно разжать, их свело судорогой… Как когда-то давно, под водой, во время Тремагического турнира... Тогда она запаниковала... Дура!

Шурх... И еще раз – шурх... Кулак с зажатыми заколками продирается сквозь пряди, словно сквозь водоросли... Вторая рука – свободная, уже гнущаяся – помогает, скользит по волнам волос...

Она сама отдала Биллу расческу.



Шурх... Она чуть встряхивает головой... Волосы падают на лицо, закрывают обзор, заслоняют, затягивают... И сквозь эту завесу все равно видно... Глаза моргают часто-часто – будто Флер сейчас под водой и смотрит сквозь нее на солнце...

Да. Как под водой. Ты сейчас задохнешься, а равнодушные двоящиеся солнца и не заметят, что тебя нет больше.

Повернись, Билли, повернись, посмотри на меня. Я так тебя люблю. Я так тебя хочу. Ты – мой. Ну!

Пряди спутываются, пальцы не скользят, застревают.



– Best man, – смеется Билл, не стесняясь, не зажимаясь, как в последнее время с ней, наоборот, подставляясь под жадные нетерпеливые руки. – Best man.

– Тссс...

Эти английские слова, гортанные, пропадают между их губами, или становятся связующими нитями...

Parbleu!*

Чертовы звуки лезут в уши и отчаянно хочется замотать головой, вытрясти их, как воду.

Шурх... Как отлив. Волна пошла...

А они не слышат.



– Не смотри на меня.

– Ты – мудак.

– Правда?

Вместо ответа они опять целуются, они целуются так, что язык достает до гланд, наверное.

Она-то понимает.

– А клык не снял.

– Нет.

Еще один поцелуй.

– Капитан, – смеется Билл, отталкивая Чарли, опрокидывая на кровать и садясь сверху. – Капитан, улыбнись.

И почему-то зажимает Чарльзу нос.

– Эй, – гнусит тот, – ну нечестно же…

Выворачивается, и они возятся как мальчишки, тихо смеясь и пытаясь столкнуть друг друга с узкой кровати.

– У тебя теперь сверхъестественные способности?

– Не вопрос. Р-р-р-р-р… ам! Покусаю.

– Чтобы вместе бегать в полнолуние?

– Конечно, Уизли.



Последняя капля. Ледяная, сползающая за шиворот, по спине, ниже, точно по позвоночнику. Билл смеется над тем, о чем запрещено даже упоминать. Билл не думает сейчас, что это страшно, сложно и опасно. Ему плевать. Потому что он с … Не с ней.

Великая и бесподобная Margot, сколько ей терпеть?

А зачем... терпеть?

Разве он нужен ей – такой? Ей, Fleur Delacourt? Детка, это была слабость. Оставь их. Оставь на время.

Тебе нужно время, чтобы принять решение.



Теперь главное – не побежать. Не выдать себя...

Мягко – на цыпочках, на мысочках, рот приоткрыт, нижняя губа призывно влажнеет. Как будто сейчас ночь, и все спят, а она осторожно подходит к комнате, твердо зная, что ее ждет там... кто ее там ждет...

С каждым шагом разговор становится все тише и тише, совсем как шум волн, если удаляться от моря...

Наконец-то он заглушается другими звуками – клацанье чертовых спиц, урчание чертовой птицы, живущей в комнате младшего брата... Мерлин, может у них тут вся семейка такая… братья... Желчь захлестывает горло, как будто Флер и правда нахлебалась тухлой воды из тухлого школьного озера...

Она цепляется за перила, застывает на лестничной площадке.

Еще один шорох – этот она уже знает, это стрелки на часах. Дом, работа, школа, в пути, опасность, смертельная опасность…

Именно часы ставят все на свои места.

Только бы не забыть про дурацкий циферблат, сделать все в самый последний момент. Утром, в день свадьбы. Понятно, что в суматохе на часы никто и не посмотрит, но на всякий случай…



– Тролль бы побрал эту погоду... – камин вспыхивает зеленым и трещит, трещит... – Ты представляешь, милая, в Лондоне такое пекло... – мадам Уизли раздраженно обмахивается парой мужских перчаток. – Думаю, ничего не случится, если мы закажем бутоньерки завтра. Может быть, Габриель подскажет, когда приедет.

Флер кивает. Сглатывает набежавшую слюну, а потом улыбается.

– Тебе нехорошо, милая? – в голосе Молли звучит... самая настоящая радость. На что она надеется, это жирная безмозглая курица? – Может быть, ты хочешь водички?

– Я хочу примерить платье.

– Да, конечно... Конечно... Ты извини, там сейчас не очень прибрано, Чарли и Билл как всегда все перевернули с ног на голову...

Это уж точно.

А теперь скрипит дверь их комнаты, закрываясь. Ну конечно, мать они услышали.

И тут Флер начинает смеяться – не отвечая на недоуменные взгляды Молли, толстой несчастной Молли, которая не знает ничего о том, что творится в её семье. И смеется Флер не над мадам Уизли – над собой. Потому что даже если она сейчас расскажет о том, что видела – кто ей поверит?

«Ваши сыновья, мадам Уизли, прекрасно смотрятся вместе. Нет, не здесь, там, наверху, когда обнимаются, целуются и занимаются сексом. А вы не знали? О, мне так жаль, дорогая, так жаль… Но, по-моему, им вполне хватает друг друга… На вашем месте я обратила бы внимание на близнецов… Им есть с кого брать пример…»

Она ничего этого не скажет. Ей пусто, холодно и весело. Самое время примерить платье, пока рыжая клушка возится с покупками внизу.

Шнурки для Чарли! Шнурки! Ха.



Прежде чем войти в спальню beaux-parents, Флер почему-то стучит.



Платье выставлено в самом лучшем углу старого шкафа, совсем как парадный сервиз из белого фарфора...

Белый шлейф, белые ленты... На корсете шнуровка, в которой упорно путаются пальцы, длинная юбка – белая и невесомая, как лепесток вишни...

И костюмы. Два костюма, издеваются, обрамляя. Её. Платье. Она сдергивает его с плечиков – нежное, нежное, как я... Она смотрит на костюмы – равнодушные и почти одинаковые. Карман одного оттопырен – Флер проводит ладонью – футляр с кольцами. О. Пусть они достанутся им. Ей – такого – не надо.



Она раздевается – торопливо, как будто хочет скинуть с себя и кожу, и – уже куда спокойней – одевается, нет, облачается, в эту белую пену, в эту жесткую основу – корсет зашнурован, но это дело пары минут, с палочкой-то...

И вот так – перед зеркалом: белое кружево, почти белые волосы, и очень белое лицо.

Плохо. Она не пользуется магией. Есть совсем простой способ. Она сильно щиплет себя за щеки, вот так – несколько простых движений – и румянец.

Простых движений.

Как у них. Простых.

Шлейф болтается сзади, прекрасный и бесполезный. Джинни и Габи. Габи и сестра... этих.

У Габи будет портключ.

Портключ во Францию. А из Франции её не выдадут. Никогда. И, в любом случае, Франция – это дом.

Отражение в зеркале улыбается.

Еще один плавный жест – поправить прядь.

Такие бесполезные, такие красивые волосы. Волосы вейлы. Её сила. И её слабость, как выяснилось. Думала ли она, наводя приворотные чары, что это закончится – вот так? Может быть, в ней уже слишком мало от grand-maman***? И сама попала в собственные сети, и его не удержала. Потому что он – оборотень? Или она так сильно его любит? А любит ли она Билла на самом деле?

Теперь, когда он – не её?

Рука Флер легко описывает полукруг, и приходится поворачиваться, заметая шлейфом облезлый пол.

Палочка наизготовку.

Вот так.

Черные костюмы. Соприкасаются плечами, оттопыренный лацкан одного смокинга плотно прилегает к швам на спине другого, рукава переплелись. Вместе. Всегда вместе. Новые одинаковые костюмы. Даже одного размера, поэтому их и пришлось потом подгонять. Зато хоть что-то новое. Ведь в этом семействе принято донашивать всё – даже материнскую утробу.

Движение – легкое, незаметное, как тень улыбки, как ее шаги... Как ее присутствие в этом проклятом шумном доме...

Палочка слегка дрожит, тычется острием то в один черный силуэт, то в другой.

Пока что – мысленно, но изо всех сил, на одном выдохе...

Avada Kedavra.

Главное, успеть.

И еще раз. Avada.

Сломать часы. Достать портключ. Дойти до алтаря и…

Avada Kedavra.

Даже непроизнесенное, только подуманное, воображаемое Непростительное, придает сил. Прекрасный, освежающий холод.

Молли тоже стучится, в свою собственную спальню. Почувствовала что-то, мамаша?

– Дорогая, я хотела показать… Флер, все-таки тебе это платье очень к лицу. Уверена, ты затмишь всех послезавтра.

– Конечно, миссис Уизли, – Флер улыбается ей почти нежно. Пусть порадуется. Сегодня. Завтра. – Послезавтра будет замечательный день.



The end


Post Scriptum:

«В планы свадьбы Билла и Флер вкрадутся некоторые сюрпризы»

Из возможных спойлеров последней книги о Гарри Поттере.

* Parbleu - Проклятье!

** beaux-parents - свекр и свекровь

*** grand-maman - бабушка


Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni