Звездная пыль

АВТОР: Мэвис Клер
БЕТА: Elga

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Сириус, Джеймс
РЕЙТИНГ: R
КАТЕГОРИЯ: slash
ЖАНР: angst,

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: Сириус Блэк умер. И это – канон.

АВТОРУ ПОМОГАЛИ: Resurrection, Мильва, Lecter jr.

Автор благодарит команду "Бонус Трек" за поддержку и дружескую помощь. Тема Битвы: "Невозможное – возможно".


ОТКАЗ: канон принадлежит Роулинг, его трактовка - команде.




Сириусу Блэку и Джеймсу Поттеру, с любовью.

День, когда всё закончилось, а Сириус Блэк почувствовал себя богом

Тишина оглушала.

Тишина была невероятной – плотной и… абсолютной, даже без звона в ушах – а куда же без звона после Ступефая?

Он успел удивиться тому, как легко и незаметно закончилось действие заклинания. Он хотел хмыкнуть, хотя бы потому, что на Аваду у Беллатрикс не хватило сил. И потому, что стоит только сделать шаг вперед, отодвинуть невесомую, колышущуюся преграду, отделявшую его от зала, где остались все, где Гарри…

Гарри, проклятье, я должен помочь!

И тебе в кои-то веки повезло, Сириус. Возвращайся скорее.

Нет ничего проще: серая муть вокруг не мешала. Тишина не мешала тоже, он попытался повернуть голову и одновременно дотянуться палочкой до неопрятной ветхой тряпки перед ним. До Завесы.

Слово, которое он подумал, подумал, а не произнес, его мысль, а не движение, послужило сигналом для атаки.

Тишина оказалась везде, она забивала нос, как песок, она, как сухой хлеб, крошилась в мгновенно пересохшем рту, она заменяла кровь чем-то другим, чуждым всему живому, так, что нельзя было вздохнуть, промычать ругательство, шагнуть; ноги вязли в тишине, как в трясине, палочка сгинула в тишине без всякой магии – просто разжались пальцы, и она канула в серое, насовсем, да чтоб ей, палочке, он выживал и так.

И боль тоже можно было пережить, хотя внутри все рвалось, одновременно и везде – отказывая сразу, предавая, и жалкий задыхающийся визг Бродяги внутри был…

Не был.

…Бродяги не было больше: он ушел первым, куда-нибудь далеко, к гончим Дикой охоты, свободным и рьяным; к невысоким холмам под ночным небом, к пьяным июньским полям, и Сириус Блэк умирал в одиночестве. С болью, с тоской, с вечным – теперь точно вечным - чувством вины и со вкусом сухой хлебной корки во рту.

* * *

Слишком пусто и слишком просторно. И можно… дышать?

Почему-то он сразу посмотрел на руки, удивительно чистые белые руки, неестественные, как и его псевдо-вдох. Что именно было не так, Сириус понять не мог, но неожиданная свобода его скорее насторожила, чем обрадовала.

Он осторожно провел ладонью по гладкому полу. Плитка. Никакой палочки. Он взглянул вверх: потолок уходил куда-то высоко, не потолок, а купол, больше напоминавший собор… или?

Сириус сел. Все так же осторожно. Огляделся. Собор мог привидеться ему только сдуру. Это был вокзал. Точнее, один из вокзальных залов. Пустой, лишь несколько рядов стульев. Очень чистый, словно его недавно окатили из шлангов и дали просохнуть. Гулкий, отвечавший эхом на каждое его движение. Как будто этот вокзал - не вокзал был построен именно для него. Убран и вымыт для него. И, черт бы их побрал, неведомых хозяев этого места, они даже приготовили для него одежду.

Почему-то вещи, аккуратно сложенные на ближайшем стуле, успокаивали.

Он встал, не удивляясь ни собственной наготе, ни странной заботе. Более чем странной - достаточно было взглянуть на одежду повнимательней.

И, поднимая лежащий сверху кожаный плащ, он уже точно знал, что увидит.

Плащ – оттуда. Сгинувший в Азкабане, безвозвратно превращенный в тюремное тряпье. Та самая золотая середина, что-то среднее между мантией волшебника и одеждой маггла, никакой не компромисс, как шутила Лили, но объединение.

И оттуда же – сапоги, брюки, рубашка. Они, те, кто заправляют в зале, мать их, даже трусы раздобыли тех времен – обхохочешься. Хорошо, что не детские панталоны, которые так почитала матушка Вальбурга.

Он быстро оделся – никакой молодости одежда не вернет, вещи из прошлого - мелочь, но классная мелочь, здорово, несмотря ни на что. Огляделся – пустота. Чистота. Палочки нет, хотя он точно помнил, что она упала где-то рядом…там.

Но там – не тут. Посмотрим, что они приготовили еще.

Сириус пересек зал, все так же оглядываясь, ожидая оклика, шороха чьих-нибудь шагов, кроме его собственных, движения в тени.

Ничего.

Тогда он встал спиной к дверям, еще раз взглянул через все помещение на противоположную стену – далекую до недосягаемости, там тоже были двери, но он откуда-то точно знал, что в них он выйти не сможет, а оставаться внутри было… невыносимо. Иррациональный страх замкнутого пространства заставил его толкнуть дверь спиной и одновременно развернуться, перешагнуть порог.

Дверь, словно в ответ, подтолкнула его, и Сириус сделал еще один неверный шаг.

Неверный – потому что ослеп.

Но это была удивительная слепота.

* * *

Он не видел, куда вышел. Вот и все. Окружающее тонуло в звездной пыли, которая появилась непонятно откуда – так стайками вылетают притаившиеся докси, или нет, так проливается вода, послушная заклинанию. Вода, а не огонь, потому что звездная пыль была приятна – и на взгляд, и на ощупь, оседала на плаще, на волосах и на ладонях, и сквозь пыль он видел все сразу. Всё везде и ничего вокруг.

Он видел свой собственный дом. Он не хотел считать его своим, но видел: грязный коридор, лестницы, Кричера, замершего у портрета ворчуна Финеаса и кивавшего в ответ на очередную выволочку, наверное.

Он видел Хогвартс: школьники спали в спальнях, две башни, коридор на первом этаже и вечно темное подземелье.

Он видел усадьбы волшебников и квиддичные стадионы, он видел лениво парящих над почти пустым Азкабаном дементоров – и не испытывал никакого страха, наоборот, ему хотелось крикнуть им: «Ау, уроды! Я тут – ну-ка, попробуйте меня достать!»

Он видел Хогсмид и другие поселения, домики, стоящие на отшибе, и Лощину он видел тоже, но в ней – над разрушенным домом и над кладбищем – больше не было боли, его собственной боли, по сравнению с которой дементоры казались игрушками.

И Лондон. Косой переулок, который тоже был пуст: гас свет в квартирах над лавками, совы бесшумно, неяркими тенями, улетали из города на ночную охоту, не спали несколько дежурных гоблинов в Гринготтсе и дракон, тяжело ворочавшийся в подземелье – а он и не знал, что в Гринготтсе есть дракон.

А еще он никогда не задумывался, насколько мал магический мир, спрятанный в остальном бесконечном мире – сейчас, из его далека, мир был похож… на щенка, устроившегося спать на подстилке в углу огромного коридора. Щенок крутился, выбирая место поудобнее, лапы подкашивались, глаза закрывались.

- Спи, - шепнул Сириус в звездную пыль, - спи, малыш, завтра все будет хорошо.

Но щенок все елозил, и его беспокойство передалось Блэку.

И тогда он увидел Министерство. Но не зал в отделе тайн, а атриум.

В атриуме был Гарри. В атриуме был Дамблдор, но с таким же успехом его могло там и не быть. Он… был не нужен. Именно сейчас. Он… мешал. Посреди осколков и обломков около тихих каминов стояла Беллатрикс, и где-то совсем близко был Этот. Но сейчас Сириусу было плевать и на Беллу, и на Вольдеморта.

Гарри, лежавший на полу, вдруг поднял голову и произнес, кривясь и усмехаясь:

- Если смерть – ничто, убей мальчика, Дамблдор.

Сириус видел их так отчетливо, словно стоял рядом.

Искаженное лицо Гарри. Испуганное лицо Альбуса. Альбус Дамблдор, величайший, чтоб ему провалиться, маг современности, замер, словно перед ним был не Гарри, Гарри Поттер, сын Джеймса и Лили, крестник Сириуса, а змея, приготовившаяся к атаке.

Гарри мерз, как будто лежал на льду.

Гарри сгорал, потому что боль была горячей гладкой змеей, сжимавшей его все сильнее, а про боль Сириус теперь знал всё.

Гарри просил убить его, потому что не понимал: это можно исправить. Просто исправить.

Сириус улыбнулся звездной пыли и своей новой силе.

Пыль взвилась над ладонями невесомым поблескивающим облачком, скрутилась забавным водоворотом, повинуясь его приказу, - лед и жар там, в Министерстве, испуганно отступили.

«А еще – я снова увижу Сириуса.

И когда сердце Гарри переполнилось теплым чувством, кольца существа распустились, боль ушла; Гарри лежал на полу лицом вниз, без очков, дрожа так, словно под ним был лед, а не дерево…»

Сириус хотел дотронуться до него, встряхнуть за плечо или просто обнять, но дотронуться не получалось, и тогда он зашептал. Шепот эхом дробился в полутемном разгромленном атриуме, в словах не было особого смысла, но они были нужны, эти слова, хоть какие-нибудь, - и Сириус произносил их, еле шевеля губами, как будто здесь, в его непонятно-где, кто-то мог их подслушать.

Звездная пыль исчезала – так же внезапно, как появилась, стиралась с каждым его словом, оставляя только воспоминание о легкой веселой силе, когда ты одним движением руки можешь отвести смерть от того, кого ты любишь.

Ну и пес с ней, с этой пылью.

Сейчас Сириус ни о чем не жалел.

А когда последние золотые искры, весело переливаясь, словно подмигивая ему на прощание, исчезли, он поднял голову и огляделся.

Перед ним была дорога, уводившая… неизвестно куда – в туман, золотистую дымку, наверное, это звездная пыль подсказывала ему направление, а за спиной – он повернулся – оказалось одно-единственное здание станции, неестественно большое, гулкая серая громада из камня.

Над дверями, из которых он вышел, все тем же золотым светом поблескивали буквы: «Quadrivium».

Сириус пожал плечами и шагнул в туман.

* * *

Здесь не было места ни страху, ни даже настороженности. Как будто они бесследно растаяли вместе со звездной пылью и теперь казались сном, давно услышанной сказкой с плохим концом или чем-то, что происходит с другими.

Ведь если вспомнить, он уже давно, со школьных времен, пожалуй, боялся не абстрактного «чего-то». Он всегда боялся за кого-то, в тщетных своих попытках защитить – не зря же он был сторожевым псом. И пусть Бродяги не было больше рядом, ни с ним, ни в нем, сегодня – если здесь существовало «сегодня» - он смог сделать хоть что-то для Гарри. Даже отсюда. Наверное, можно было уничтожить Беллу. Отомстить. Или Вольдеморта – Сириус представил, как дьявольское отродье тонет в звездной пыли, задыхаясь в такой же тишине, только не серой, а золотой. Ему, Сириусу, хватило бы сил. Но главным было – защитить Гарри. Может быть, неправильный ход.

Но он же был сторожевым псом.

Теперь Бродяга будет другим. Свободным. Охотником. Где-нибудь там, где из-под Полых Холмов выносится Дикая Охота под тревожные звуки рожков и труб, и всё живое на много миль вокруг замирает, и пусть Бродяге сопутствует удача на его пути.

- Эй, – Сириус произнес это вслух. – Эй. Ты меня слышишь?

Что он ожидал услышать в ответ, остановившись посреди тумана? Далекий лай? Знакомое фырканье?

Но он все равно сказал – в никуда, отвернувшись от предназначенной ему дороги.

- Ты там смотри. Не трогай оленей, - подумал и добавил: - И с волками поосторожнее, неугомонный. Знаю я тебя.

Хоть бы гавкнул в ответ, зараза такая.



Конечно, со стороны всё это могло показаться глупой игрой. Или не менее глупой бравадой. Или просто бредом сумасшедшего. Но Сириуса столько лет считали неблагодарным сыном, хулиганом и отморозком, а потом – самым верным слугой-предателем-маньяком-убийцей, что к мнениям со стороны у него выработался устойчивый иммунитет. А может, не выработался, а был всегда – иначе такому Блэку и выжить бы не удалось.

Просто он должен был напомнить. Не себе – Бродяге. На всякий случай.

* * *

Невидимая дорога шла под гору пологим плавным спуском; туман, вместо того, чтобы сгуститься, как полагается в низинах, рассеивался – Сириус видел неясные контуры строений, расплывчатые, словно смотришь сквозь слезы. Если это деревня или городок… Он принюхался – нет, ничем живым не пахло. Это было сложно понять, а объяснить вообще невозможно – Бродяги не было, а навыки и память остались, он с шестнадцати лет привык рассчитывать на свое не-человеческое чутье, на то, что их - двое, и отказаться от этого сразу не получалось, конечно.

Но живого и в самом деле не было. Ни знакомых запахов сонных домов: камень или дерево, еда, постель, люди. Ни запахов следов на дороге, детских, женских, мужских. Пахло какими-то цветами, но не садовыми, а полевыми, и еще – тянуло свежим и холодным от какой-то далекой воды.

Ну не ночью же это выяснять?

Тем более что он увидел цель своей прогулки. Или похода.

Похоже, дорога упиралась в одинокий огонек. Там заканчивался туман. Там, почему-то подумал Сириус, заканчивалось все.

Это был дом. Скорее всего, такой же, как все, тонувшие в тумане. Обыкновенный одноэтажный дом с полуоткрытой дверью и освещенным окном.

И там его ждут.

Ждут, он уверен.

Он не остановился на крыльце, только задержал дыхание, поднявшись по ступеням так же размеренно, как шел от станции, толкнул дверь кончиками пальцев и только тогда вдохнул.

Глупец. Вечный, неискоренимый глупец.

Дом был пуст. Издевательски пуст, - понял он через минуту, потому что единственная комната…

Единственная комната в доме выглядела более чем гостеприимно. Для него – точно. Но гостеприимство оказалось таким, что он опять пожалел о том, что нет палочки – без неё ликвидировать обстановку было куда сложнее.

Золото, опять золото, только не такое, как у звездной пыли. Вызывающее, на красном фоне - полог над единственной кроватью, и незадернутые шторы, и золотой узор по стенам – гриффиндорская спальня, располагайтесь.

Мать их. Гриффиндорская спальня на одного. Гриффиндорская спальня на одного, понятно?

В доме на Гриммо всё было бы по-другому. Да и в любом другом доме – там. Не злость от столкновения с чем-то противным самой твоей природе, нет, просто веселая ярость, за которой немедленно следует действие, но сейчас… Здесь и сейчас его чувства оказались странно притуплены, загнаны… да в тот же самый туман, увязли в нем, и в итоге Сириус не сделал ничего из того, что мог бы.

Он только сорвал шторы и запихнул их подальше, под кровать. Темный квадрат окна был хорош уже тем, что утратил красно-золотое обрамление. Он развернулся спиной к комнате и уставился в темень за стеклом. Ожидая чего-то? Кого-то?

Туман оседал на стекле мелкими каплями, с той, уличной, всегда заманчивой стороны. Капли стекали вниз непредсказуемыми дорожками, останавливались на мгновение, словно обдумывали путь, а потом отчаянно устремлялись вниз. К концу пути?

Он всегда хотел оказаться за стеклом, снаружи, чтобы лизнуть мокрое стекло или хотя бы провести по нему пальцем. Всегда – это...?

Не в Хогвартсе, там не было времени смотреть в окно.

Не в Азкабане, там просто некуда было смотреть: единственное окошко в камере выводило в коридор.

Не в последний год на Гриммо – зачем смотреть, если ты не можешь даже выйти на улицу?

Всегда – это тогда, зимой семьдесят первого года.



Волшебная зима

Волшебную палочку ему купил отец. Они опять что-то не поделили с матерью, но Сириусу было плевать на все скандалы в мире, если в результате утром в день рождения отец велит тебе одеться побыстрее и потеплее, вместо дымолетного порошка и камина вы почему-то идете до Косого переулка пешком, как магглы, и он молчит рядом, хмурясь, но тебе и на это плевать.

И даже хорошо, что он молчит – не так часто ты можешь вот так прогуляться по маггловскому Лондону. Как будто в другом мире оказался. Иногда кто-то кивает отцу, а пожилая дама на другой стороне улицы даже изображает нечто вроде реверанса.

Неуместно и глупо. Вокруг куда-то торопятся люди, в этом маггловском Лондоне никто не гуляет, наверное. И никаких церемоний – всем плевать на то, кто ты и что ты.

«Что» - это древнейший и благороднейший род, чью историю Сириус знает наизусть. Все домашние уроки начинаются с гобелена. А потом выясняется, что вокруг тебя есть тысячи, да что тысячи, - миллионы людей, которые и не подозревают о «древнейшем и благороднейшем».

И это здорово. Да, здорово. Он ловит волну – равнодушную волну мира, который ему еще предстоит завоевать.

Пусть они косятся, изучая их мантии.

Пусть они утыкаются в спину затормозившей и мешающей им тетке.

Пусть они другие. Он тоже может стать другим.

Отец поглядывает на него искоса, но Сириуса это не беспокоит. «Школа».

Нет, вернее «дрессировка», - усмехается он про себя. Давно известно, что им – родителям - нельзя показывать ничего. Иди ровно, смотри перед собой, не крути головой, спина прямая, ты Блэк, а не полукровка-шантрапа. Ты «чистый», понимаешь?

Вот когда начинаешь понимать, что для них значит «чистый», и еще – «древнейший и благороднейший», то всё оказывается не так просто.

Недавно Сириус так и сказал Регу:

- Они любят нас не за то, что это – мы. А за то, что мы - Блэки. Мы с тобой как…, - он недолго подбирал сравнение, оно выскочило само, - как породистые щенки. Неважно, веселые они или злые, главное – породистые.

Рег промолчал. Не согласился, наверное. Он всегда молчит, когда не соглашается.

И когда родители ссорятся, молчит.

- А ведь все дело в том, что их поженили. Понял? Поженили из-за породы. Чтобы не портить кровь. Вот Андромеда – молодец, взяла и свалила, пусть её и выжгли с гобелена.

Рег прикусывает губу, услышав про гобелен. Боится?

- Это же просто тряпка, Рег!



Тряпка – не тряпка, а рядом с отцом приходится идти «правильно». И отвечать на приветствия «правильно» - в «Дырявом котле» и в Косом переулке.

Только у Олливандера Сириусу отказывает выдержка. Но это не имеет значения – без палочки он отсюда не уйдет.

Старый худой продавец разглядывает его – как Сириуса, а не как породистого щенка, ни о чем не спрашивает, приносит несколько футляров.

Ни первая, ни вторая палочки не подходят. По мнению Олливандера не подходят, Сириус ухватил бы любую, они все прекрасны.

Третья плавно скользит в ладонь, сама, и спустя мгновение из неё вырывается сноп красных искр.

- Терновник? – отец смотрит на палочку брезгливо, а Сириус уже не может выпустить её из пальцев и прячет за спину, напрочь забыв про им же самим придуманное «ничего родителям не показывай». - Вы уверены, мистер э-э-э Олливандер?

Продавец палочек довольно кивает и треплет Сириуса по голове.

- Абсолютно уверен, мистер Блэк. Терновник и жила из сердца дракона, отличное сочетание. И очень твердая, терновник, он такой…

- Может быть, все-таки красное дерево?

- А чем вам не нравится эта? Вы же видите, как она ему подошла.

Отец кривится, но расплачивается.



Домой они возвращаются через камин. Потом Сириус сидит в комнате, у окна, за которым то ли снег, то ли дождь, капли ползут по стеклу, притормаживают, а затем стремительно скатываются к раме, Сириус сидит у окна, стараясь не слушать крики в гостиной. Обычно он их и не слышит – привык, не обращает внимания, не то, что Регул, но сегодня кричат из-за него.

А вот и Рег, проскальзывает в комнату как серая тень. В тон обивке, блин.

- Да не трясись ты, это из-за меня, - шепотом успокаивает его Сириус.

- Я просто не могу…

- Да знаю я. Тише, - Сириус прижимает ладонь к его губам, - дай послушать.

Мама требует, чтобы палочку поменяли. «Что такое «терновник»? Как ты мог допустить это, Орион? Он, что, сам её выбирал? Палочка для грязнокровки – во что это такое!»

Отец что-то мямлит в ответ. Как всегда. Про Олливандера, которому виднее. Про то, что палочка подходит. Про то, что необязательно сообщать всем и каждому про терновник.

- Я её не отдам, - шепчет Сириус. – Она такая… такая… Смотри!

- Колдовать нельзя! – тихо предупреждает Регул.

- А кто узнает, что это я?

Сириус прикидывает, что бы сделать.

- Accio мантия!

Высушенная и принесенная Кричером мантия неожиданно накрывает их обоих с головой, и они смеются в теплой темноте.

- Класс! – говорит Рег с завистью.

- Через год тебе тоже купят. Мне просто повезло, что отец решил подарить её на день рождения. А так бы ходил до августа. Хочешь? – Сириус протягивает палочку брату. – Попробуй.

Но у Рега получается куда хуже – наверное, терновая палочка ему не подходит.

Они еще долго шепчутся в комнате Сириуса, потом Кричер зовет их обедать, за столом родители напряженно и зло молчат, и это не самый лучший деньрожденный обед, а впереди еще гости… но это, честное слово, такие пустяки.



Палочка придает ему уверенности. Нет, не уверенности – осознания себя? Собственной силы? Гости сидят с родителями внизу, Рег… не знает он, где Рег, да и неважно это, Сириус опять у окна – и на этот раз он строит планы. Странные планы. Это капли на стекле виноваты. Они меняют траекторию, а ему, что, нельзя поменять?

Сова из Хогвартса все равно его найдет. Где бы он ни жил. А жить можно… да где угодно.

Попроситься к Андромеде, например. Ненадолго, до школы. Вряд ли это её обременит. Или к дяде Альфарду. Тоже неплохо. Но уйти, уйти отсюда.

Изменить хоть что-нибудь в этом идиотском порядке.

С 18 декабря – со дня рождения – Сириус существует в двух измерениях.

Или в двух лицах.

Первый исправно готовится к школе. Более-менее слушается родителей. Главное, чтобы все выглядело как обычно.

Второй строит планы. Проще всего было бы подорваться сразу, как только он это придумал. Но ему… жалко Рега. А Регу с ним нельзя – ему в Хогвартс только через год, да и Хогвартс тут ни при чем, он сам не рискнет.

Зря все-таки Сириус заговорил об этом с братом.

Понятно было, что он откажется.

Но то, что он его сдаст – и как! – с потрохами! – Сириус и предположить не мог.



- Я сломаю её, - бушует мать, - уничтожу! Вот видишь, Орион, – плебейское дерево и сразу тяга к отщепенцам! К предателям рода! Андромеда, - она готова плюнуть, кажется, - Андромеда! Куда это ты собрался, Сириус Блэк? В хибару к Тонксам? К этому ненормальному Альфарду? Тебя там ждут?!

Сириус молчит. Регул где-то за дверью. Ему-то что. Вот уж кто настоящий предатель, а не те, кто хотят всего лишь жить по-своему.

- Принеси его палочку, Кричер!

- Не смей, Кричер, - его передергивает, - не смей!

- Да, хозяйка.

Конечно, она главнее.

И тут неожиданно вступает отец. Так, что Сириус испытывает нечто вроде раскаяния и благодарности одновременно.

- Отдай её мне, Вальбурга.

- Ты её уже купил! Этого достаточно!

- Отдай палочку Сириуса мне.

Отец забирает палочку из рук оторопевшей на мгновение матери.

- Я отнесу её в магазин.

- Нет!

- Молчать, Сириус! Я отнесу её в магазин, и мы заберем её у Олливандера в августе. Пусть хранится там. А ты… марш к себе. Ты наказан, Сириус. Тоже до августа. Кричер, запри его.

Он не плачет, оказавшись в комнате. Он просто ненавидит. Всех. Всё.

Капли на окне свободны. Они могут делать что угодно.

Но пусть Сириусу так плохо, как никогда еще не было – это все равно волшебная зима.

Когда ты понимаешь про себя что-то – это тоже волшебство. Мир становится четким: моё и не моё, плохо и хорошо, понятия разделяются, как будто запертая дверь – это граница, и что-то навсегда остается за чертой.

Как проклятый гобелен, к которому его по-прежнему приводят – уроки никто не отменял. Рег мнется сзади, Сириус, давясь, примерно так же, как мать, когда поминает имена родственников-предателей, пересказывает деяния Финеаса Найджеллуса, директора Хогвартса, до которого – до Хогвартса, конечно, а не Финеаса, еще ползимы и вся весна и мучительно бесконечное лето.

- Сириус, - шепчет Рег за обедом, - я не хотел.

Отца нет, мать отошла к камину поговорить с Нарциссой.

- Я понял, ты не хотел.

Тоже матушкино – произнести простые слова так, что Рег вздрагивает. Но все-таки уточняет:

- Это не я, это Кричер.

- Ага.

- Он не подслушивал, нет. Я… испугался.

- Скажи проще: ревел.

Понятно, что в этом Регул признаваться не хочет. Но тот кивает.

Вот и всё, картинка ясна – этот идиот плачет в своей кроватке, добрый домовик утешает малыша. Малыша, блин! Который, конечно, делится с Кричером всем – и горем, и радостью.

- Сириус…

- Мне плевать, понял? Плевать.

– Сир…

Сириус встает и поднимается к себе. Пусть запирают. Он и сам отсюда не выйдет. Как в тюрьме, да. Свой домашний Азкабан. И матушка – дементор. Да нет, весь дом – дементор.

Все равно – рано или поздно он сбежит отсюда. Надо только дотерпеть до августа. А потом – до Хогвартса. А потом…

Сириус не знает, что будет потом.

Но потом – и в это он верит – всё будет хорошо.

- Без веры здесь никак, - сообщает он каплям на стекле и смеется. – Если верить – всё получится.

* * *

Сириус смотрит в окно долго. Наверное, тут тоже полагается лечь и поспать, но спать он не хочет, а хочет дождаться рассвета.

Если здесь есть рассвет.

Потому что, вспомнив волшебную зиму – в первый раз за много лет, он окончательно понимает, где находится.

Смешно – но он не поверил в смерть там, за Завесой.

И уход Бродяги его не смутил.

А вот это воспоминание – да.

Не вспоминается в последние минуты вся жизнь.

Она будет проявляться здесь. Картинками, похожими на колдографии. Живыми картинками. Теплое дерево терна, палочка, сгинувшая в Азкабане. Регул сидит под мантией, прижавшись к нему, действительно же, как щенки. Взгляд отца, искоса, пока они идут по Лондону. Гордый взгляд. Улыбка Олливандера. И снова - колючий терн, из которого была сделана лучшая палочка в его жизни, а та, красного дерева, досталась Джеймсу, это они выяснили в Хогвартсе.

И – ожидание. И - предвкушение.

Сколько всего хорошего, оказывается, можно вспомнить.

Теперь, когда ты, Сириус Блэк, умер.



День, когда туман рассеялся, а Сириус Блэк попытался стать самим собой

Все-таки здесь есть утро. Забавно обнаружить это: что-то меняется вокруг, ночь уступает место рассвету, вместе с туманом сползает куда-то дальше, вниз по улице. Небо над холмами - о, тут есть и холмы! – светлеет, и перемена тем более неожиданна, потому что ты-то готов к анабиозу. Ни голода, ни жажды, ни усталости, ни желания поспать - одни ощущения, эмоции и мысли. Как будто ничего, кроме них, от тебя не осталось, и тело – такая же необязательная оболочка, как и одежда, которую ему приготовили на вокзале.

Сириус так и сидит у окна, удивляясь небу, солнцу, лету, – интересно, здесь вечное лето, или как? – лениво думая о том, что надо встать, выйти из дома, осмотреться, потому что вечное одиночество – это совсем не то, чего бы он хотел.

Очередное заключение, получается. Но если азкабанское было пожизненным, то это какое – посмертное?

Смешно, наверное, было бы сдохнуть в тюрьме, как десятки других – чтобы попасть вот сюда. В другую тюрьму. Без права на побег. Или…? Какого черта?

- Встань и иди, дурак, - говорит Сириус вслух, - ленивый дурак.

Из Азкабана тоже никто не убегал до тебя.

И пусть ты остался без Бродяги, но и условия содержания тут попроще, так ведь?

Он смеется, выходя на улицу – разве можно обмануть Смерть?

Нельзя. Но кто сказал, что нельзя попробовать?

* * *

Солнечный свет ничего не меняет в окружающем. Он по-прежнему не видит другие дома, хотя точно знает, что они есть – «мир, данный нам только в ощущениях», что-то из старого, благополучно забытого школьного курса. То ли воспоминания виноваты, то ли одежда, но он спускается по улице, вслед за туманом, по привычке ощупывая узкий карман на плаще, вдруг там появится палочка? Терновая, первая, лучшая. После побега Ремус купил ему другую, угадал, старый друг-волчара, кипарис и волос единорога, немного пружинила в руке, но жаловаться не приходилось.

«Всё делал Ремус, - с запоздалой неловкостью думает Сириус, - всё. И для Гарри, и для меня. И теперь остался один. Приглядывать за Поттером, с которым не справится, конечно, как никогда не мог справиться с нами».

И тоска здесь… не такая, неправильная. Приглушенная. Куда честней было в Азкабане: хочешь – ори, хочешь – грызи зубами стену, хочешь – плачь. А тут что? Мертвый рассеянный свет. Свет на том свете.

И такой же мягкий свет в заводи небольшой реки, к ней-то и полз туман. Сириус медлит перед тем, как наклониться над водой – а если отражения не будет?

Мать их. Тут он начал трусить.

Какого черта?

Да нет же, все в порядке – вот оно, его собственное лицо – чуть… моложе? Или просто спокойнее? От этих отупляющих полутонов, от неопределенности.

«Неопределенность того света». Люпин был бы в восторге.

Они всплывают в голове сами по себе, непроизвольно – Рем улыбается и пытается хмуриться, когда они нарываются на очередную отработку – без скидок, к пятому курсу им уже ничего не сходило с рук ни за отличную учебу, ни за квиддичные достижения Джеймса.

Или Питер, который, сморившись, посапывает рядом, пока трое остальных сидят на продавленной кровати в Хижине, обложившись книжками. Питер не успевает за ними, поэтому ему всегда подсовывают самые простые, на их взгляд, тексты. И все равно потом перечитывают за Петтигрю. Но так и надо, это же дружба, да?

Тот Сириус кивает, что-то негромко говоря Джеймсу, галстук на плече, пальцы в чернилах, перо машинально вычерчивает что-то на полях страницы.

- Мне это сдавать мадам Пинс, - кашлянув, сообщает Люпин.

- Да я уберу, Рем. Прости. Когда рисуешь, лучше думается…

* * *

Он уже собирается уйти – да вот уйти не получается. Чуть ниже по течению дерево, ничего особенного. Приземистое, светло-серая кора, сквозь еще яркую листву ясно видны длинные шипы на ветках.

И смех здесь тоже никакой, но все равно…

Сириус отламывает ветку терновника, очищает её от колючек и засовывает в тот самый, подходящий, карман на плаще.

У дому он возвращается, уже зная: за рекой дорога продолжается, ведет к новым холмам, но это чуть позже, надо затаиться, как в Азкабане. Ведь отгадал же он тогда все кроссворды в «Пророке», оставленном Фаджем!

И сейчас - послушно отступить назад, в гриффиндорскую спальню на одного, дождаться вечера и тумана и попробовать выбраться отсюда. Куда – неважно, но всё лучше, чем это неживое бездействие. Кто мог предположить, что смерть окажется… бесконечной?

Нет ничего хуже ожидания. Где бы то ни было, хоть в камере, хоть в родительском доме, хоть здесь. Как Бродяга когда-то вынюхивал следы – так Сириус прислушивается к своему нетерпению. В этом заводе внутри, в адреналине – проблески надежды.

Он лежит на кровати, подбрасывает и ловит терновую ветку, крутит в пальцах, примеряясь.

А толку. Как будто простая деревяшка может вернуть магию. Магию, которая тогда перла из них, как каша из горшочка в старой истории, и палочки были только стрелками компасов. Веселых компасов, которые показывали не стороны света, а градус игры. Отчаянной игры черной весны.



Черная весна

Она началась не в марте, а немного раньше – в феврале. В какой из дней – Сириус не знал точно, просто все закипало вокруг них, крышка на горшочке подпрыгивала, и что-то сильное и неведомое весело рвалось наружу.

Может быть, это началось на квиддичном матче, когда все мерзли на трибунах, а Гриффиндор, досрочно обеспечивая себе Кубок, по абсолютным победам и по очкам, разносил в холодном сером небе фамильный факультет Блэков. Сириус кричал и хлопал вместе со своими, свистел, когда Джеймс пролетал над ними или особенно удачно отправлял бладжер в кого-нибудь из слизеринцев.

Рег поднялся высоко, высматривая снитч, но даже если бы он кружил перед самым сириусовским носом, реакция старшего брата была бы такой же.

Там – дома – все было кончено, практически сразу после памятного распределения. И, будь он проклят, это, пожалуй, был единственный день, когда Сириус гордился тем, что он – Блэк. Такого Блэка еще не было, никогда. Никто из них не учился на Гриффиндоре. Кроме Сириуса – а это значило одно: Сириус больше не был породистым щенком. Он был сам по себе. Вольный охотник, бродяга. Его не трогали проклятия матери, неудовольствие отца и родственников и даже обида Регула. Он был один, в непробиваемой броне своей правоты, уверенности и дружбы. Остальное его не интересовало, и летние каникулы он воспринимал как подтверждение тезиса «за удовольствие учиться в Хогвартсе надо платить». Может быть, ему хотелось, скорее всего, хотелось, чтобы Рег оказался вместе с ним, но Шляпа, не промедлив ни мгновения, отправила младшего в Слизерин.

Сириус воспринял это как еще одно подтверждение тому, что он – «Блэк неправильный», утвердился в своем мнении и думать об этом забыл. Мать писала Регу два раза в неделю, Сириусу – раз в месяц. В каникулы он считал дни до возвращения в школу. Регул куда-то продвигался на своем факультете, даже попал в ловцы и вот теперь вместе со всей командой проигрывал Гриффиндору.

Джеймс, хотя его никогда и никто не просил, на игровом поле Регула Блэка избегал. Сириус не мог припомнить ни одного удара Поттера в сторону брата. Они этого не обсуждали – не стоило того. Просто… дружба.

Просто дружба приводила порой к весьма неожиданным поступкам с непредсказуемыми последствиями.

Вечером после матча вы не пьете пиво, принесенное из Хогсмида. И не бродите по коридорам, отмечая победу с другими факультетами, бродить по школе можно и в другие дни, а сегодня суббота, времени много.

Ты выскальзываешь из-под мантии-невидимки Джеймса, подбираешь давно и неслучайно положенный в укромном месте длинный прут и, уворачиваясь от свистящих над головой веток, дотягиваешься до нужного сучка на стволе Дракучей Ивы.

- Как же мне надоело это сучье дерево!

Джеймс фыркает:

- Не ругайся, а то она опять обозлится.

- Сучья – от слова сук, а не то, что ты подумал, Поттер, - смеется Сириус, и они ныряют в узкий проход у корней.

До полнолуния – две недели. Две недели и пять фолиантов, которые Ремус должен был аккуратно сложить на втором этаже. Суббота, значит, можно сидеть в Хижине до утра, а потом немного вздремнуть днем в Хогвартсе. Техника отработана годами, без шуток - пятый курс и третий год попыток… помочь Люпину? Да нет, это… просто дружба.



- Знаешь, когда мы станем великими магами? – Сириус тянется, расправляя затекшую спину, и начинает машинально рисовать на странице книги завитушки.

- Ты в это веришь?

- А то! И сучье дерево склонится перед нами, а не будет махать своими кривыми палками.

- Оно и так перед тобой склоняется, только нажми на сучок.

- Нет, это не то. Чтоб без всяких сучков.

- Вот же придумал.

- Не придумал, а верю. Верить надо во что-то?

- Ну не в дерево же.

- В наше величие, что тебе не нравится?

- Как ты был Блэком, так и остался…

- Сейчас получишь.

- Ну-ну, - скептически кивает Джеймс, - это мы уже проходили.



Не то чтобы это было тайной. Но как-то не получилось рассказать об этом Ремусу и Питеру сразу, а потом они забыли и только недавно почему-то вспомнили. И опять не рассказали. О том, как они подрались. Почти сразу после знакомства, как только из купе свалили незнакомый им тогда Сопливус и правильная Лили Эванс.

Какая-то мелочь, разговор о палочках, ехидная реплика Джеймса – «да ты хлыщ, или у вас так принято – палочки под цвет глаз?», ответ Сириуса – «А у тебя красное дерево? Я её пробовал, лажа…» Да и много ли им было надо, если все и так понятно с полуслова – магия рвется из тебя, и надо хоть что-то срочно сделать, и вот уже воздух в купе искрит, проба сил, несколько заклинаний, так собаки принюхиваются друг к другу перед тем, как начать игру.

То понимание, которое драка только укрепила, помогает и сейчас.

Третий год в книгах. Кому рассказать – Сириус Блэк и Джеймс Поттер учатся. Не валяют дурака, не хулиганят, не болтаются на квиддичном поле – нет, сидят себе, как примерные ученики, только не в школе, а в Визжащей Хижине и прочесывают книги. Все книги, которые Ремус может достать в библиотеке. Все трактаты, которые Сириус после каникул привозит из дома. Больше всего злит то, что Ремус заставляет его эти старые свитки отвозить обратно. Аккуратист.

А вдвоем работается лучше всего. Опять все с полуслова и с полужеста. Вот и сейчас – предпоследний заход. Очередной путь трансфигурации продуман, и сегодня должно получиться. Точно. Сколько раз они влипали в неприятности за три года поисков – лучше не вспоминать, можно вполне выбирать карьеру колдомедика – и будешь звездой.

Азарт бродит внутри, Сириус ждет, пока Джеймс найдет нужный отрывок – какой-то абсолютно пафосный абзац о внутренней свободе, но Поттеру кажется, что это важно, а Поттер не ошибается.

- Вот, - Джеймс кладет книгу ему на колени, откидывается на пыльную подушку, снимает очки и трет глаза. – Читай. Наверное, это последнее о чем нужно подумать.

Сириусу кажется, что фраза смешная, но Джеймс устал, на самом деле – матч, потом толпа в гостиной, из которой надо выбраться незаметно, и здесь уже часа четыре…

- Давай спать, с утра посмотрим, - неожиданно для самого себя говорит Сириус. – Ты никакой, если что пойдет не так, ты меня не вытянешь.

- Вытяну, - серьезно отвечает Джеймс, - куда я без тебя?

- Дурак, - огрызается Сириус и кидает палочку на кровать. Рядом с поттеровской. Терновник и красное дерево. Серое и темно-красное.

Это последнее что он видит цветным – серое, темно-красное. Мир внезапно оказывается внутри тебя, весь, и тебя сейчас разорвет, разопрет, и в голове всплывают слова о внутренней свободе – и вдруг мир вырывается на волю… и все становится другим. Большим. Черно-белым. Душным и полным неизвестных запахов одновременно.

Кровать слишком высокая, а Джеймс так вообще… Сириус понимает голову. Он и не знал, что Джеймс… он…

Почему он так боится? Нет, не боится. Это другое.

Его надо как-то упокоить. Дотянуться.

Сириус выпрямляется – блин, выпрямляться неудобно - и лижет Джеймса в щеку. У него, оказывается, какой-то… потрясающе длинный язык.

Джеймс обхватывает его голову ладонями и целует. В нос. И говорит напряженно:

- А теперь обратно, Блэк, а? Давай?

Сириус кивает, сползая с его груди.

Мир снаружи – внутри – опять снаружи, Сириус мокрый, как мышь, Джеймс пальцем вдавливает оправу очков себе в переносицу и запускает руки в волосы.

- Ты – пес. Здоровый лохматый черный пес. Я…

Он почти падает на кровать.

- Я вдруг испугался, что ты не перекинешься обратно.

- Ты что, - серьезно отвечает Сириус, - куда я без тебя?

* * *

Так начинается черная весна. Она действительно черная – потому что всё действие происходит по ночам. Днем они спят на занятиях, потом в таком же дурмане делают уроки, потом дожидаются позднего вечера и…

Сириус стоит перед неподвижно замершей Ивой. Стоит и нагло смотрит на неё, делает несколько шагов, потом быстрый прыжок – и он уже у корней, а дерево по-прежнему равнодушно.

Сегодня ему незачем идти в Хижину, он возвращается к ребятам, перекидывается и спрашивает, как будто они не видели:

- Ну?

- Класс, - отвечает за всех Питер.

Джеймс щурится и смеется, Ремус качает головой.

- Иди спать, Рем, мы позанимаемся с Питером, а потом побегаем немного.

- Осторожней только.

- Полнолуние скоро, мы должны быть готовы. Надо же понять… свои способности.

Джеймс остается с Питером, Сириус под мантией провожает Рема и возвращается к Запретному лесу. Похоже, дело продвигается неважно – Питер устал, Джеймс что-то объясняет ему про внутреннюю свободу, но это не так надо… а как – Сириус не знает.

- Знаешь, моя внутренняя свобода оказалась лохматой, - говорит он, когда ведет Питера к школе. – Там эта лохматость просто чувствовалась. Ну, ты выворачиваешься наизнанку, а внутри шерсть.

Сириус оглядывается – Питер всегда чуть отстает, даже под мантией. Хвостик.

- Плюнь на наши зауми и представь что-нибудь сам. Это просто, - Сириус уже напрочь забыл о трех годах бесплодных попыток. – О. Знаешь, о чем думай? О том, что ты будешь десятым анимагом в этом веке. Чума! Семь зарегистрированных. Джеймс, я. И ты. Сливки общества.

Питер смеется ему в спину.

- Спокойной ночи.

Они расстаются у портрета Полной дамы, и Сириус, с трудом подавив желание перекинуться прямо здесь – вот был бы сюрприз декану-анимагу, опять несется во двор и со двора, к озеру, где уже бродит, дожидаясь его, темно-коричневый, как глаза Джеймса, олень.

Не то чтобы Блэк обращал внимание на цвет глаз Поттера. Это после анимагии, когда все вокруг серо-черно-белое, начинаешь ценить такие мелочи.

Олень кивает головой в сторону Хогсмида. Но на самом деле, им все равно, куда – вместе, ночью и с той самой внутренней свободой.

* * *

Но всё оказывается не так просто. Дело не в Питере, Питер, в итоге, тоже научился, но как… Ладно, и крысы бывают симпатичными. Но сил у Хвостика меньше, все уходят на анимагию. А вот Сириус и Джеймс…

Они вообще не понимают, что изменилось. Вроде все то же, даже азарт немного поостыл, а вот горшочек с кашей по-прежнему варит. Точнее - их по-прежнему несет. Обыкновенное школьное хулиганство, которым Хогвартс напичкан с подвалов и до башен весь учебный год, у них почему-то оказывается другим.

Может быть, всё потому, что никому про анимагию рассказать нельзя? Вот она и бродит в крови – соблазнительной силой, знанием того, как ты крут, на самом деле крут, а не просто выпендриваешься перед своими. Или перед чужими.

Несколько раз они нарываются на слизеринцев. В неудачных местах и в неудачное время. Еще полгода назад это были бы хорошие стычки, на равных, а может быть, отнюдь не с гриффиндорской победой. Но не сейчас.

Пес рвется наружу – травить их, как кроликов. Где это видано, чтобы Мальсибер отступил без боя? А он отступает, вместе со всеми своими прихвостнями, а Сириус и Джеймс – озадаченные и откровенно неудовлетворенные остаются в пустом коридоре.

И в следующий раз тоже.

- Да мать их, - не выдерживает Сириус, - они что, боятся связываться с нами? С каких это пор?

Джеймс смотрит в стену и дышит странно – шумно, через нос, только что не фыркая.

- Пойдем погуляем, Поттер?

- Да. Иначе тут с ума сойдешь.

* * *

Хотя надо отдать должное Слизерину: в начале апреля они отвечают. По-своему, конечно, исподтишка и так забавно.

У них появляется соглядатай.

- Я в восторге от их стратегии. Сопливус – шпион, кто бы мог подумать? Но кажется, все проще. Кто сказал, что Сопливус неровно дышит к нашей Эванс? Это маскировка, а его главная цель - ты, Джим!

Сириус смеется, валяясь на кровати, и тут же получает двумя подушками – от Поттера и от Петтигрю.

- Ну. Что. Вы, - он не очень-то удачно изображает Снейпа, взлохматив волосы так, что они закрывают лицо. – Поттер. Ты. Ублюдок. И. Так. Меня. Возбуждаешь…

Питер смущенно хмыкает.

- Джииим. Если я избавлю тебя от поклонника, ты же отблагодаришь меня?

Блэк непристойно вздергивает бедра вверх и прогибается.

Джеймса ему не видно из-за волос, слышны только смешки, недовольное сопение Ремуса и веселая возня – похоже, бой подушками продолжается где-то на фланге.

- Лучше бы они послали Рега. Я бы с ним поговорил по-братски. Все бы вежливо объяснил. Тем более что домой я возвращаться не собираюсь…

- А свитки, Сириус?

- Мерлин, какой ты правильный, Луни! Я отправлю их совой.

- А деньги?

- Нууу, - возвращается Сириус к своей идее, - Джеймс же меня отблагодарит. Я могу взять и деньгами. Это намек.

- Да перестань ты валять дурака. Ты всерьез хочешь уйти из дома?

Сириус садится на кровати. На Джеймса он даже не смотрит, ему кажется важным объяснить все это именно Ремусу.

- Представь себе, что ты живешь с теми, кто считает оборотней вселенским злом. Год живешь, второй, третий… Сколько ты выдержишь?

- Я учусь в Хогвартсе, - отвечает Люпин спокойно.

- А! У тебя есть мы! А если б ты был один? И потом – школа это не то. У меня дома нет ни Альбуса, ни МакГоннагал, ни Помфри. У меня дома Слизерин, понимаешь? Даже у Слагхорна на вечеринках лучше, чем там!

- До окончания школы два года, можно потерпеть.

- Зачем? – задает Сириус логичный вопрос. – Мне проще без них.

Он еще не может сказать: «Потому что мало ли что. Я не контролирую себя примерно так же, как и ты в полнолуния, Рем. Я не знаю, почему это происходит, и Джеймс тоже».

Он не может сказать, потому что еще не знает этого, это не мысль, это предчувствие, беспокойное и пьяное, как черные весенние ночи.

* * *

СОВы в июне они просто не замечают. Конечно, Сириус и Джеймс всё сдадут – и способностями Мерлин не обидел, и Ремус не даст пофилонить. Но дело отнюдь не в СОВах.

Они плюют на специально для них установленный запрет – сбегают в Визжащую Хижину, сидят там, в пыльной темноте, которую нарушают только полоски света, пробивающиеся между наглухо и навсегда закрытых ставен.

Пожалуй, им впервые за все годы учебы и – дружбы – настолько не по себе.

- Это было здорово и по делу.

- Я запомнил заклинание – Sectumsеmpra, - невпопад отвечает Джеймс и трогает щеку.

И они опять молчат.

- Рвется, да? – уточняет Сириус спустя тихую вечность.

- Я не понимаю, где мы ошиблись.

- Мы не ошиблись!

- И у Питера…

- У Питера – ерунда. Ну, хихикает…

- Нет, значит, это общая ошибка.

- Джим, все в порядке.

- Блэк! – Джеймс зовет его по фамилии только шутя, но сейчас не до шуток. – Давай не будем врать хотя бы себе. Мы допустили ошибку. Мы их не контролируем.

- Да уж, у озера ты выдал настоящий, - выражение из читанной в детстве книги само слетает с языка, - настоящий олений гон.

- Гон?

- Ну, когда бодаются за самку.

- При чем тут Эванс?

- Если ты спрашиваешь «при чем тут Эванс?», значит – при чем.

- Я не хотел! – орет Джеймс. – Да, мне нравится! Понравилось! Но я не хотел!

- Что ты хочешь услышать, Поттер? Что я не хотел угробить Снейпа? Пожалуй, не хотел. Но и не расстроился бы, если получилось.

- Да плевать мне на всех Снейпов, что есть на свете! Ремус! Вы оба вылетели бы из школы.

- Зато теперь ты – герой, - вяло констатирует Сириус.

- Я – мудак, и ты - тоже. Разве ты не чувствуешь, что оно идет по нарастающей?

- Я же сказал: рвется.

- Сказал.

И они опять молчат.

- Я думаю, Питер продержится лето. Он вряд ли рискнет перекидываться без нас.

- Ага, - кивает Сириус, - Хвостик выдержит. А у меня дома будет то еще веселье… Знаешь, он… он хочет домой. Я про Бродягу. Он никогда там не был, но хочет, потому что там можно…

- И ты вернешься?

У Сириуса есть идея, но он предпочитает промолчать.

- Те свитки, что мы брали в прошлом году… Ты не мог бы?

- Я тоже об этом подумал.

- Тогда ты не просто уходишь. Ты уходишь ко мне, Блэк. У нас будет два месяца на то, чтобы научиться справляться с этим.

- Мне понадобится пара дней, чтобы найти все это еще раз.

- Годрикова Лощина. Пришли сову – я встречу. Мама и папа будут только рады.

- Деньги…

- Забей.

- Да нет, смотаюсь к Альфарду – на учебники он подкинет.

- Должно же получиться, правда?



Хорошо, что никто не видит их такими. Великие маги. Час триумфа. Слепые кутята – вот они кто. Джеймс, как всегда, лохматит волосы. Нет, пожалуй, сейчас он их выдирает.

Сириус стоит у окна и тупо следит за пылинками в луче. Пес рвется на волю – азарт охоты, жажда драки, гоняют кровь по всему телу от ушей до пяток, и удержаться практически невозможно.

Но разве можно допустить, чтобы звери взяли вверх? Вызванные ими сущности оказались сильнее волшебников?

- Иначе в сентябре мы поползем к МакГоннагал и Дамблдору на брюхе.

- Перестань! – Сириус садится рядом с ним на кровать. – Ты что, не веришь, что получится?

- Верю, - Джеймс пытается улыбнуться. – Мы с тобой выпутаемся. Только в это и остается верить.

* * *

Он опоздал. Дикое ощущение, до паники. Он опять опоздал – и сейчас увиденный, ну не придуманный же им! – проход между холмами закроется, и Сириус опять будет заперт здесь. Один. Всегда заперт, и всегда один. С того самого октября – один.

Он выскакивает из дома: сумерки, кристально чистый воздух, отвратительно стерильный, ни единого запаха, ничего; он несется по дороге, туда, к запруде, к реке, мимо старого терна, дальше, как будто движение – это жизнь.

Иллюзия жизни.

Потому что следующая долина оказывается точной копией его собственной – та же дорога, та же вода, то же дерево, огонек вдалеке.

И выхода нет, но он все равно бежит.

Дверь так же полуоткрыта, но он останавливается.

Это не тот дом.

Надо радоваться – хоть что-то изменилось. Само? Или это он смог изменить?

Просто ему знакомы эти шторы на окнах. Темно-синие, без всяких узоров. Новая издевка? Очередной привет того света?

Всего-то надо – толкнуть дверь и войти.

Сириусу страшно, но он не медлит.

Но дальше порога шагнуть не получается.

Дверь открыта.

Джеймс Поттер смотрит на него, потом морщится, словно сейчас заплачет, сглатывает и говорит:

- Привет.



День, когда время издевалось, а Сириус Блэк отказывался принимать очевидное

Они возвращаются домой. Домой к Джеймсу. Идут по неширокой дороге, не рассчитанной на двоих, одной ногой – по скользкой от росы траве, второй – по хрустящим под подошвами камешкам. И молчат. Не потому, что сказать нечего, а потому, что сказать надо слишком много.

Сириус пытается осмыслить увиденное и услышанное. Мир Quadrivium’а бесконечен – цепь долин, теперь это очевидно, и тысячи, десятки тысяч домов. И тысячи, десятки тысяч людей, из которых он почему-то видит только Джеймса Поттера.

Слишком много вопросов, и он никак не решит, с какого начать.

Но зайдя в дом – надо же, он все помнит об этом доме: диван, обеденный стол, камин с высокой полкой и портрет, нарисованный прямо на стене, над камином, - Сириус смотрит на портрет и спрашивает:

- Что с Лили?

- Давай начнем с тебя, - отвечает Джеймс и садится на диван. – У тебя больше новостей.

- Я рассказал всё, что знаю.

* * *

Это было первое, что он сказал, не ответив на «Привет», не шагнув навстречу. Первое.

- С Гарри все в порядке, Джим. Позавчера всё было в порядке.

И Джеймс тут же, как будто не было в их встрече ничего странного, кивнул:

- Тогда пошли. Надо рассказать ей.

Поттер, в отличие от него, знает дорогу. Они так же, плечом к плечу, уходят дальше, все дальше от вокзала, и Сириус вполголоса рассказывает то немногое, что можно успеть рассказать.

Не немногое, оказывается.

Он движется в своем повествовании назад : от схватки в Министерстве к прошлогоднему Турниру Трех волшебников, к своему побегу, а потом к тому, что знает со слов Ремуса и самого Гарри. Он говорит о патронусе и дементорах, о василиске и Квирелле. О Дурслях. О друзьях Гарри. Об Уизли, не слишком часто упоминая Молли. О Грозном Глазе и Дамблдоре. О Ремусе. И, кривясь, – о Питере. Говорит-говорит-говорит.

А дома Лили всё не видно – такое впечатление, что они идут вдоль бесконечной запруды у бесконечной реки.

- Почему она так далеко?

- Как – далеко? – не понимает Джеймс.

- Мы идем очень долго.

- Разве? Это для того, чтоб ты успел рассказать.

- Это ты сделал?

- Нет. Здесь… очень странное время. Оно или очень быстрое, или растянутое до… до вечности. Так что, твое «позавчера», Бродяга, могло быть пару лет назад… там. Или того больше.

- Черт!

Сириус останавливается.

- Ты хочешь сказать, что там всё могло закончиться?

- Не знаю, - Джеймс поворачивается к нему, поправляет очки, как будто хочет разглядеть Сириуса получше, и кричит: - Не знаю!!!

- Черт, - еще раз говорит Сириус, - я думал, тут…

- Нет!!!

И опять тихо, только в запруде всплескивает вода. Рыбы. Или русалки.

- Бродяга. Ты… просто не понял пока. Это не просто тот свет. Это…

Они долго молчат, и только потом Джеймс заканчивает:

- Каждый горит в своем огне.



Всё складывается, как в правильно выполненном заклинании: слово, движение руки. И ушедший Бродяга, и гриффиндорская спальня, и страх опоздать. Точно. Каждому - своё.

- И у неё такой же дом, как у тебя, - не спрашивает, а только уточняет Сириус.

- Да.

- Черт, - опять говорит Блэк.

- Я бы тоже выбрал черта, пожалуй. А не эту… тихую вечность.

- Ничего, - бодро и фальшиво отвечает Сириус, - вместе будет проще.

- Ты думаешь?

- Надо же во что-то верить. Даже здесь.

Тишина.

- Я не рассказывал еще, как он говорил со змеей в зоопарке?

- Нет.

- Это было почти перед Хогвартсом, летом. Ну, когда ему исполнилось одиннадцать… Джеймс! Ты слышишь?

- Да.

- Знаешь, он обыкновенный мальчишка. Обыкновенный отличный мальчишка и очень сильный волшебник. Он похож на нас. И не похож тоже… Ладно, про змею.

И они идут дальше.

* * *

Потом Сириус сидит прямо на дороге и ждет Джеймса, потому что не видит дома Лили. Это ожидаемо, но все равно – больно.

Просто Джеймс привычно приглаживает волосы, оглядывается на Сириуса, словно ищет поддержки, и входит в золотистую дымку, за которой можно только угадывать контуры дома.

А ты сидишь на дороге, как собака у магазина, которая ждет хозяина. Нет, не так конечно. Что за чушь лезет в голову. Когда он ждал – так? Никогда, всё было по-другому.

Сириус даже не пытается представить разговора Поттеров. Он слишком хорошо их знает, но то, каким стал Джеймс здесь…

Получается, не «знает», а «знал».

И можно только ненавидеть этот мир и свою, черт её побери, бессмертную душу.

А ночь – нежна. Ничего другого и не скажешь. Она ласковая и щекотная; влажная от росы трава у обочины дороги, высокое небо и неожиданно низкие звезды, - всё теплое, всё живое. И одежда – ничего не значащая оболочка, как и тело. Ночь все равно дотянется до тебя, успокаивающая, отупляющая, «тише-тише», «спокойнее-спокойнее», «угомонись, путь пройден».

И в самом деле – пройден.

Можно лежать так до утра, смотреть на звезды, стать травой или гравием на дороге, теперь, когда ты опоздал везде, где мог опоздать.



- Она благодарит тебя, Бродяга.

Сириус даже не услышал шагов, он и Джеймса не видит в первый момент, но потом поворачивает голову – вот же он, стоит в тени.

- Спасибо, Сириус.

- Как-то ты странно говоришь. - Блэк встает. - Куда теперь?

- Куда хочешь.

* * *

И вот они дома у Джеймса. Стоит ли говорить, что обратно они дошли куда быстрее? И Сириус ждет ответов на незаданные вопросы, изучая стену над камином так пристально, словно она может что-то объяснить.

- Что с Лили? – спрашивает он не у Джеймса, а у портрета.

- С ней – ничего. Кроме того, что мы здесь…

- Тогда что с тобой?

- Кроме того, что мы здесь, а Гарри – там!

- Это я понимаю, Джим, - Сириус старается говорить спокойно, - я про Лили. Здесь каждый живет сам по себе, ясно. Но почему я не могу её увидеть?

- Каждому дана одна встреча. Ты можешь видеть кого-то одного.

- Но ты видишь двоих.

- Знаешь, почему? Потому что я счастливый везучий ублюдок!

- Джим!

- Вполне достаточно того, что я угробил всех, кого любил!

- Дурак!

- Ну-ка, повернись. Повернись, Сириус, посмотри на меня и вспомни – что я обещал Лили? На свадьбе – ты же стоял за моей спиной и все прекрасно слышал!

- Джеймс, мы все виноваты.

Сириус говорит это, обращаясь к портрету. А потом поворачивается и смотрит. И видит поттеровскую спину: Джеймс уставился в окно, как он сам прошлой ночью. Но и спины достаточно. Самое хреновое то, что дотронуться до него нельзя. Только ночь, нежная ночь может провернуть такой фокус, а ты – нет, сейчас не можешь.

- Хорошо, что ты здесь, Бродяга. Мне опять повезло, я могу сказать это хоть кому-то. Не ей же это говорить.

- Вот что. – Сириус закрывает глаза, потому что не желает видеть фигуру, в которой нет ничего, кроме вины и тоски. – Послушай. Можешь даже не отвечать. Я столько разговаривал с тобой, что научился придумывать ответы. Нет, не так. Я их знал. Мне было просто говорить с тобой в Азкабане, потому что ни один дементор не рискнул бы сунуться к этим воспоминаниям. Но дело не в этом. Почему ты сказал мне 2 ноября именно так: «Мы все виноваты»? Это я не придумал, это сказал ты, Джеймс. И ощущения были – как здесь, теперь я понимаю.

- 2 ноября? – переспрашивает Джеймс.

- Да. Первая ночь там.

- Значит, точно – у нас здесь разное время. Я еще удивился, как ты там оказался.

- Звездная пыль?

- Да. Лили следила за Гарри – чтоб с ним ничего не случилось ночью на крыльце у Петунии, а я… Вытащить тебя я не мог. И это тоже моя вина.

- Так вот, повернись же ты! Поттер, я выжил с этим, понимаешь? Мы – виноваты. И нам нести ответственность. Нам. А насчет обещаний Лили – откуда ты знаешь, что обещал я, стоя за твоей спиной?

- Знаю, - Джеймс поворачивается и неожиданно улыбается, - знаю, твои жирные и отчетливые мысли можно было читать без всякой легилименции. Как ты думаешь, почему у нас с Лили эти дома? Потому что мы никогда не были так счастливы, Бродяга, как у тебя и тогда. Летом.



Он тоже смотрит на портрет, нарисованный на стене. Лили над камином улыбается и щурится, словно дым, которого нет, мешает ей увидеть их обоих, а её рыжие волосы – как языки пламени. Которого тоже, конечно, нет.

Портрет, нарисованный в июле семьдесят восьмого года. Тем самым необыкновенным летом.



Необыкновенное лето

Они распахивают дверь и встают на пороге, оглядывая гостиную, Сириус смотрит направо, а Джеймс – налево. Потом прямо, на высокую пустую каминную полку и белую стену.

- Вот тут что-то не так, - наконец говорит Сириус, - просто дыра.

- А если цветы? Трансфигурация комнат просто классная, Бродяга.

- Цветы - это примитив. А насчет планировки – знаешь, когда с детства бродишь по длинным коридорам, потом их хочется ликвидировать как факт.

Из гостиной выходят несколько дверей.

- И никакого второго этажа! Лестницы тоже достали.

- Сириус Блэк взялся за дело.

- Дело будет сегодня, Джим. Надо все прибрать, а то с зимы тут пыли уже немерено.

- Пиво будешь?

- По бутылке и вперед.



Они плюхаются на диван, который недовольно скрипит и в самом деле плюется в них пылью.

- А почему ты чары не наложил? Мама всегда так делает, если мы уезжаем летом.

- А я их знаю, эти чары? У нас же всегда были домовики. Спрошу у неё завтра, если не забуду.

- Интересно, чем они сейчас там занимаются?

- Твоя мама рассказывает твоей невесте о том, каким пусей ты был в младенчестве. Колдографии показывает.

- О нет! Черт, я забыл припрятать те альбомы.

Сириус смеется, подавившись пивом.

- Поскольку я тоже имел честь лицезреть… С комментариями Абигайл. Лили понравится, особенно те, где ты голый с погремушкой-снитчем.

- Бродяга!

- Я пытаюсь тебя развеселить. Не надо бояться.

- Я не боюсь. Но…э…беспокоюсь.

- Как и положено жениху. Её родителей все-таки не будет?

- Нет, она не хочет.

- Ну и ладно. Допил? Поехали.



К полуночи прибранный и вымытый дом радует глаз. Сириусу нравится всё – в конце концов, это его собственный дом, устроенный именно так, как он хочет. Пусто и чисто, чего еще желать? Ничего от Блэков. Кроме самого Сириуса, конечно. Новый дом и новая жизнь.

И правильно, что Джеймс с Лили будут жить здесь – где еще жить молодоженам?



Джеймс опять устроился на диване, Сириус так и стоит у камина.

- Ну что б придумать, а?

- Ты, перфекционист, уймись! С утра купим цветы – и всё.

- Нет. Вставай. Это должен сделать ты.



Сириус сдергивает Джеймса с дивана.

- Где твоя палочка? Рисуй.

- Что?

- Портрет. Портрет Лили. Рисуй… Ну, как ты её видишь.

- Не уверен, что она будет рада, обнаружив здесь себя неглиже.

- Поттер, я понимаю, у тебя предсвадебный стояк, - Сириус уворачивается от тычка, - ну хорошо, мандраж. Рисуй, а я, как лицо незаинтересованное, буду править.

- Да не умею я!

- Всё ты умеешь. Не руками рисуй, а фантазией. Давай, не стесняйся.

- Я тебе нафантазирую сейчас, - Джеймс тем не менее поднимает палочку, примеряясь. – Pinge!*

* - рисуй!

И когда утром в день свадьбы они просыпаются все на том же диване, Сириус в одном углу, Джеймс – в другом, Лили Эванс, нарисованная на белой стене, прищурившись, улыбается им.

* * *

На все про все у молодоженов десять дней, которые Сириус честно проводит у Ремуса, в Лланбадарне. На этот раз полнолуние у них получается на двоих, Питер с родителями все еще отмечает окончание Хогвартса во Франции, только на свадьбу друга смог приехать - и обратно.

Сириус уже бывал у Ремуса, но в полнолуние – впервые, и благодарности миссис Люпин вызывают у него оторопь. Он не привык думать о том, что Ремус опасен. Просто не привык.

И еще - почему-то никак не получается называть её по имени, в отличие от Абигайл Поттер.

- Да всё в порядке, - беспомощно повторяет он в сотый раз, - я… мы привыкли, вы не волнуйтесь, миссис…

- Капитолина, - улыбаясь, поправляет она.

- Да, миссис… Капитолина, я ну…э-э-э, - Сириус в последний момент затыкается и продолжает совсем не так, как хотел: - Я посижу с ним утром. И раны обработаю. Не беспокойтесь, я… ну, смогу.

С мыслью о ночи на свободе можно расстаться. Ремус запрется в подвале. Собственно, никто не мешает Сириусу свалить из дома и побегать, тем более что дом стоит на окраине небольшого уэльского городка, и все старые предания сами приходят в голову. Может, и встретишь кого – доннатауруса, например. Или даже Рианнон.

Глупости все это. Сириус не хочет думать о том, каково будет Рему там, внизу. Не любят оборотни запертых помещений, это ему тоже хорошо известно. И куда лучше было бы уйти куда-нибудь подальше – в тот небольшой лес, который заканчивается у обрыва. Дальше плещет море, темное и бесконечное; поплавать, конечно, при Ремусе не получилось бы, но все равно.

«Это лучше, чем в подвале», - упрямо думает Сириус, но диктовать свои условия здесь нельзя.

Здесь всё по-другому. Не так, как у него самого – «порода-дисциплина», не так, как у Джеймса – весело, легко и свободно. Здесь дом пропитан какой-то панической заботой. И её, миссис Люпин, отчаянием.



- Так нельзя, Рем, - говорит Сириус утром, когда приносит Ремусу воды и левитирует в комнату складную койку из коридора. Всё продумано, так, что нет сил на эту продуманность смотреть. – Ложись. Почему она всё время относится к тебе как к больному?

- А что я могу сделать? – отвечает Люпин вопросом.

Ран и ссадин у него больше, чем обычно. Точно как в Хогвартсе: пока его запирали в Хижине, он отлеживался у Помфри по несколько дней. Когда они стали уходить в Запретный Лес – дела пошли значительно лучше.

- Не знаю. Хочешь, поедем жить ко мне? Комнату я тебе устрою. Лили всё равно уже знает. А нам с Джеймсом только веселее.

- Что тут веселого, Сириус?

- Да не ной ты! Я о том, что лучше жить с теми, кто считает тебя нормальным.

- Я не могу её оставить, Сириус. Она не сможет. Для неё и школа-то была испытанием, а уйти просто так…

- Рем, давай выйдем следующей ночью? Ну сил моих нет.

- Кто тебе мешает?

- Да что я. Я о тебе.

- Нет, Сириус. Здесь будет так, как она хочет.

Сириус молчит.

- Не обижайся.

- Я не обижаюсь, я не понимаю.

Ремус пожимает плечами.

- Я хочу спать.

- Да. Извини. Извини, Рем. Я заткнусь.



Он действительно затыкается – на все оставшиеся дни, зовет миссис Люпин по имени, и ни слова про полнолуния, но, вернувшись к себе домой, тихо клянется, что больше никогда, только в случае крайней необходимости, ни за что, потому что иначе сорвется и ляпнет что-нибудь непоправимое.

А дома его ждут перемены. Ничего особенного – только темно-синие шторы в гостиной, красные – в его комнате, золотистые – в спальне Поттеров.

- Я занавесила окна, Сириус, ничего?

Лили не краснеет, но ей откровенно неловко.

- Без проблем, Лили. Это – твой дом.

- Точно?

Сириус кивает, прекрасно понимая, что это он, скорее, не продумал. Это же медовый месяц. В одноэтажном доме с окнами без штор.

- Все отлично. Наводи порядок как хочешь.

Сириус подмигивает ей, и она улыбается – точь-в-точь как на портрете над камином.

* * *

Первое собрание Ордена, на которое их допускают – через две недели после свадьбы Поттеров.

Весь седьмой курс они рвались в Орден. Точнее, сначала в аврорат. Аврорат казался естественным выбором для тех, кто видел начавшуюся войну вокруг и не хотел оставаться в стороне.

Они, наплевав на свою собственную репутацию, как пай-мальчики, похлеще Ремуса, висели на хвосте у МакГоннагал в надежде на характеристики и рекомендации, помимо оценок, в которых никто не сомневался.

А потом Сириус встретил в Хогсмиде изрядно выпившего Хагрида. Всего-то нужно было: проводить школьного лесничего до домика, выпустить погулять скулящего Вожака – уж с собаками Сириус всегда находил общий язык - и посидеть с Хагридом за полуведерной чашечкой чая.

В Хогвартс Сириус вернулся почти невменяемым. Это было именно то, что надо – Орден. Только так, без всяких министерских заморочек. Без экзаменов и официальных собеседований. Вместе с Ремусом, для которого путь в аврорат закрыт. Все вместе.

Он рассказывает об этом Мародерам, стараясь не сбиваться на мгновенно открывающиеся перед глазами перспективы. Главное, чтобы проникся Ремус, Джеймса он всегда сможет уломать, а Питер не рискнет остаться в одиночестве.

И Ремус соглашается, что это «интересно».

И Джеймс кивает, как и сам Сириус часом раньше у Хагрида, и так же жадно ловит каждое слово.

Питер молчит, но когда они втроем поворачиваются к нему, вскидывает руку, изображая букву V.

- Нам нужны выходы на Грюма, - рассуждает Джеймс.

- Есть более простой вариант – Дамблдор.

- Ремус, я думаю, нам с Сириусом к Дамблдору соваться не следует. Может, тебе…?

- Я подумаю.

- Можно еще раз обработать Хагрида. Выпить с ним, что ли? В «Кабаньей голове».

- Если только ты, Сириус. Мы столько не осилим.

- Так и я не осилю. Выливать под стол?

- Хорошая идея.



Как пару лет назад с анимагией. Их несет, идеи как искорки, проблескивают то у одного, то у другого. Есть цель, ради которой стоит ломаться. Не абстрактная цель, вполне конкретная и, может быть, досягаемая. Орден Феникса.

- И никакого хулиганства. Вы, двое!

- Ты разговариваешь как декан, Ремус.

- Спорим, он и будет деканом?

- Кто меня возьмет, придурки…

- Дамблдор, - хором говорят Сириус и Джеймс. И все четверо смеются.



И у них опять получается. Везет – так везет. Зимой Сириус знакомится со странным типом Флетчером, который тоже горазд выпить, но хоть поменьше Хагрида. Оказывается, в Ордене есть разные волшебники.

Ремус ищет подходы к Дамблдору. Гарольд Поттер, отец Джеймса, знаком с Грюмом. Это тоже выясняется случайно, но что мешает Поттерам позвать Грюма на Рождество, к примеру?

Чем ближе цель, тем спокойней становится.

- Я, наверное, должен рассказать об этом Лили? – спрашивает Джеймс у Сириуса в апреле.

- Если ты собрался жениться – то да, - отшучивается Блэк.

- Ага, - говорит Джеймс вроде бы между делом, - собрался.

Нельзя сказать, что это такая уж новость. Может только, слишком рано, но и это Сириусу понятно – Джеймс так же, как и он, хочет всего и сразу.

- Вот так вот, пошутишь про олений гон и окажешься прав.

- Ты же не шутил тогда.

- Нет. Да и сейчас не очень.

- Ничего не изменится, Бродяга.

- Это да. В конце концов, нам не привыкать общаться со старостами.

- Ага, - еще раз повторяет Джеймс.

Вот и весь разговор. Может быть, он и огорчился бы, но в Джеймсе Сириус уверен. И ничего не изменится от того, что с ними теперь будет рыжая Эванс. Почти ничего, но Поттеру об этом знать необязательно.

* * *

Но Орден изнутри оказывается совсем не таким.

Их собрали, чтобы учить безопасности и осторожности. И того, как избегать министерских. И это Грюм. Знаменитый Грюм. Похоже на не самый интересный урок.

Хотя кое-что им все-таки поручают.

- Слежка – это длительный процесс, требующий аккуратности. Можно, конечно, воспользоваться Оборотным зельем. В таком случае необходимо заранее сварить несколько порций…

Сириус смотрит в потолок. Джеймс зевает, прикрывая рот ладонью, невыспавшийся молодожен, хотя на самом деле они втроем просто болтали до утра в гостиной.

- Поттер и Блэк!

- Мы слушаем, - одновременно отвечают они.

- Здесь вам не Хогвартс!

Лили тихонько фыркает.

- Миссис Поттер!

Это звучит так смешно, что теперь смеется Сириус.

Ремус оглядывается на них недовольно.

- Сейчас вы все вылетите отсюда! С Obliviate вместо «до свидания»! Итак, чем вы предпочтете воспользоваться…?

- Оборотным зельем, - с видом примерной ученицы отвечает Лили.

- Нет, миссис Поттер, для вас у меня будет другое задание. Как и для Люпина.



Конечно, нудное Оборотное зелье. Зачем оно им, Сириусу-Бродяге и Джеймсу с мантией-невидимкой?

Но они согласно кивают, слушая Грюма.

Джеймсу достается Эйвери-старший. Сириусу – к его веселью – Мальсибер. «Нас интересует вербовка ваших однокурсников с других факультетов, понятно, Блэк?»

Чего ж тут непонятного. Птенчики выросли, каждый выбирает своё гнездо.

Они уже выбрали.

* * *

Что именно они выбрали, понятно. Сторону Гриффиндора и Дамблдора, иначе быть не могло.

Но что противостоит им с другой стороны, они видят только в августе.

Это общий вызов, они встречаются с Ремусом и Питером, с Грюмом, Прюиттами и Лонгботтомами – еще одной семейной парой.

Грюм бродит вокруг дома, не беспокоясь о том, что их заметят. Четыре утра – магглы в соседних домах спят.

А семью Харди уже ничто не побеспокоит.

Коттедж как коттедж, метка над острой крышей уже почти не заметна.

- Старик Харди помогал мне в свое время. Потом, когда началось все это, - Грозный Глаз кивает на дом, - ушел. Сказал: семья важнее. А не помогло.

Сириус толкает дверь ногой.

Мерлиновы яйца.

Коттедж тих и… пуст? Внутри, похоже, был пожар. Странный пожар, уничтожающий только живое. Сириус, оцепенев, смотрит на кошку и огромного попугая в клетке, точнее, на то, что было кошкой и огромным попугаем, и страшно подумать, что в спальнях наверху.



- Алиса, побудь с ней здесь. Незачем тебе туда входить, девочка, - говорит на крыльце Грюм. – А вы давайте, за Блэком.

- Чтоб вы знали, что эти мрази творят. Томас Харди был мракоборцем. А его жена, невестка и внук – нет. Но им плевать, это война без правил. Это война на уничтожение, поняли?

Они понимают. Пока желудок булькает у горла от запаха гари и другого, сладкого, тошнотворного. Пока они послушно идут за Грюмом из спальни в спальню - вот он урок, настоящий, после которого всё будет по-другому. На пороге детской Питер останавливается, но Грозный Глаз подталкивает его в спину.

- Смотреть всем!

Детская кроватка со сбившимся в угол одеялом и нелепыми голубыми погремушками. Погремушки целы, а мальчик…

Ремус не выдерживает и выскакивает за дверь.



- Тише, - женские голоса на дворе, - мистер Харди, туда нельзя.

Аластор разворачивается.

- Сын. У него дежурство в Министерстве, ночное. Значит, скоро здесь будут авроры. Пошли.

Они выходят. Пятясь, все вместе.

- Рич, - Грюм хочет обнять мужчину лет тридцати. – Рич.

- Это всё ты! – кричит тот. - Это всё из-за тебя! Зачем он только связался с тобой! Пустите меня!

- Завтра я вас жду у себя, мальчики. У вас есть ночь на то, чтоб подумать.

Грюм не обращает на крики никакого внимания.

- Obliviate, - произносит Френк Лонгботтом. – Аппарируем.



Но думать они не могут. Они тупо пьют в «Дырявом котле». В абсолютной тишине. Потом провожают домой уже совсем никакого Питера. Потом так же стоят и молчат с Ремом, не в силах разойтись. Потому что Ремусу надо к себе. Даже сегодня – к себе.

Потом все-таки отправляются домой.

- Где-то был огневиски, со свадьбы остался, - Сириус роется в шкафу. – Да, целых три бутылки. Будете?

Они пьют. Если бы можно было заплакать под конец, как Хвост. Хотя кто его знает, почему плакал Хвост.

Они пьют, как будто алкоголь может стереть память. Хотя такое стирать нельзя никогда и забывать нельзя. Нет, пусть так – огневиски только разжигает ненависть к выродку, который все это устроил. Который, блядь, ловит кайф от всего этого. Который поднимается на этой крови и этой боли.

Потом Лили плачет, сжавшись в углу дивана, Джеймс обнимает её, а Сириус сидит перед ними на полу и несет какую-то чушь.

Потом они опять пьют.

Потом Сириус рассказывает о том, как он завтра убьет Мальсибера.

Потом Поттеры вместе кричат ему, чтоб он не смел.

Потом они опять пьют, а потом сидят, обнявшись, у холодного камина, и им действительно холодно, до ледяных пальцев, холодно в августе, и холодно будет дальше, пока это все не кончится. Не кончится так, как они хотят. Если в это не верить – то зачем жить?

* * *

Сириус посыпается первым. Все вокруг странно-золотое, как в детстве, когда граница между сном и явью размыта.

Он моргает, пытаясь сориентироваться. Плечу тяжело и тепло.

Сириус осторожно поворачивает голову.

Джеймс спит на его плече, а на плече Джеймса точно так же спит Лили.

Что было вчера?

Нет, он помнит всё: и то, что пообещал им не трогать Мальсибера – помнит. И про холод помнит. А потом?

Он выползает из постели.

Он голый, абсолютно голый, чтоб ему провалиться сквозь землю прямо здесь.

А вот и одежда.

Он роется в сваленных на полу вещах. Все в одной куче – лифчик Лили с нежно-розовым кружевом, её блузка, их рубашки, его собственные брюки, еще одни, мужские, трусы…нет, это не его, это Джеймса, его под юбкой почему-то…

Сириус выбирает своё, тихо идет к двери, оглядывается.

Теперь, когда Джеймсу не на кого опираться, он повернулся к Лили, обнимая её так, что она кажется совсем маленькой.

Это правильно. Правильно.

Сириус одевается в гостиной и выскакивает на крыльцо. Августовское утро неожиданно прохладное и сырое, но это живой, хороший холод.

Его потряхивает – и от того, что случилось вчера. И от того, что происходит сегодня. И от того, что кончается одновременно слишком много всего. Прошлое вдруг сразу, без спроса, развернулось и, повинуясь неслышной команде, сделало шаг назад. И если раньше он командовал прошлым, когда уходил из дома, то теперь оно взяло реванш.



Конечно, это о Джеймсе. Странно думать о Джеймсе после вчерашнего, но лучше подумать о нем сейчас, потому что надо решить, что делать дальше.

Он не сможет уйти, не объяснив ничего. Да он и не хочет уходить. Есть то, что дано тебе навсегда. И понять, что навсегда, можно только в тот момент, когда ты готов бежать.

Или не готов?

Так запутаться в трех простых мыслях может только Сириус Блэк.

В любом случае – он знает, что делать.

Он возвращается в дом, в золотую спальню Поттеров, еще раз смотрит на их макушки, шепотом говорит:«Obliviate», и терновая палочка послушна его руке.

* * *

- Сириус. Си-ри-ус, - по слогам произносит Джеймс, - ты спишь?

- Здесь же не спят.

- Ну, в твоих способностях я не сомневаюсь.

Вспомнив о лете, они вдруг начинают говорить нормально. Как тогда. Как всегда.

- Скажи, зачем ты тогда стер нам память?

Конечно, Джеймс думал о том же самом. Только про Ремуса он не знает - поттеровские воспоминания о днях после свадьбы куда приятнее.

- Откуда ты…?

- Это – здесь, Сириус. Здесь таких проблем нет. Так зачем?

- Я боялся потерять, - Сириус не произносит «вас», хотя надо бы, - я боялся потерять тебя. И того, что Лили не поймет, испугается и уйдет.

- Может, было бы лучше, чтоб она ушла.

- Поттер!

- Ладно, молчу. Кстати, зря ты боялся – ничего не было. Даже упившись до гиппогрифовой задницы, ты вел себя как джентльмен.

- В смысле «упал и отключился»?

- Вроде того, - Джеймс наконец улыбается, - правда, перед этим все-таки успел пообещать нам оргию.

- Судя по всему, мы тогда любили обещать.

- О. Понял, да?

- Я всё понял, Джим. Но понимания мало. Надо же как-то бороться с этим.

- С чем, позволь спросить?

- С тем, что там. И с тем, что здесь, - Сириус неопределенно указывает за окно.

- Сириус Блэк и Джеймс Поттер против смерти? Ты ничего не сможешь. Неужели ты думаешь, что мы не хотели? Ты просто не знаешь, что это такое: смотреть в зеркало, когда за твоей спиной твои родители и все остальные, а там – твой сын. И дороги к нему нет.

- Гарри рассказывал.

- Лили так плакала тогда. А я… гордился, дууууурак. Твоему сыну одиннадцать, а он может подойти к барьеру между там и здесь. Позвать тех, кого он хочет увидеть. Гордишься и бесишься, потому что помочь ему нечем. И нельзя ничего сказать и показать – зачем ему этот… ад? Улыбаешься и молчишь. Улыбаешься и молчишь.

- Но вы же помогли тогда, на кладбище.

- Только потому, что это было Priori Incantatem. Без него ничего б не получилось.

- Но получилось же!

- А теперь и ты здесь.

- С ним Ремус. С ним Дамблдор. Его друзья.

- С нами тоже были Ремус и Дамблдор. Он – один, и ты прекрасно это знаешь, Блэк. Умирают в одиночестве – и это ты тоже знаешь теперь. Что ты молчишь, Сириус? Скажи мне что-нибудь. Как тогда любил говорить. «Надо верить», например. Ну?

Надо ответить. Надо хоть что-нибудь ответить, но Сириус молчит и пытается представить себе всё это - ты смотришь на Гарри и не можешь помочь, запертый не в дурацком доме на Гриммо, откуда можно вырваться, пусть и ценой жизни, а в бесконечной тоскливой вечности.



День, когда память шутила, а Сириус Блэк боролся с соблазнами

«Почему я должен платить по его долгам? Свет клином сошелся? Мне своих хватает».

Никогда еще зависимость от Джеймса, - нет, от всех Поттеров сразу! - не казалась ему столь унизительной.

Сириус для разнообразия решает встретить рассвет не дома, а у запруды. Запруды в его долине. Так и сидит, привалившись спиной к терновому дереву, поглядывает сквозь ветки вверх, на светлеющее небо, следит, как исчезают звезды, как их смывают розовые и голубые полосы. Сидит и ждет, ему хочется еще раз почувствовать то же, что и ночью. Такое нежное утро, ласкающее не тебя, - саму твою душу. Тихая радость одиночества, когда тебе никто не нужен, а дружба, любовь и верность – всего лишь выдумка для тех, кто еще не пришел сюда. Ты – чист и пуст; ты взвешен и теперь невесом, остальное – недостойная суета.

- Мне нравится, - сообщает Сириус дереву, небу и запруде, - можно, я останусь таким?

Дерево, небо и запруда одобрительно молчат. И правда, так лучше. Так легче. Забудь про них, всех существующих здесь и там, что тебе до них?

Джеймс опять собрался к Лили. Да дело не в том, что собрался – это нормально и объяснимо. А в том, что именно так он проводит вечность – не может быть с ней и не может быть без неё.

И разве с тобой всё будет не так же?

- А я не хочу так!

Слишком громко, его голос пугает птицу на дереве.

Вода в запруде спокойна и гладка. Как стекло, как зеркало.

Сириус и смотрится в неё, как в зеркало: там отражается совсем мальчик, лет девяти, черные, аккуратно подстриженные волосы, круглое лицо, довольный и веселый взгляд. Он не знает, кто это. Мальчик похож на его брата Регула, но увереннее и наглее.

Что ж, можно и так. Интересная штука: здесь, похоже, прошлое мешается с будущим.

Необыкновенное зеркало, но не такое, о каком говорил Джеймс.

Зеркало.

Сириус дотрагивается до воды, но пальцы почему-то бесплотны, они ничего не могут сделать с изображением. С изображением, у которого нет впереди ничего – одно вечное безмятежное сегодня.

Но так же нельзя!

- Эй!

Он зовет кого-нибудь. Рыбу. Русалку. Пусть разобьют зеркало изнутри.

Тишина.

- Черт!

А вот ветка терновника в кармане плаща – вполне себе реальна.

Она неровная и неотполированная, но это терновник, и пусть у него внутри нет ничего от сердца дракона... Сириус лупит ею по воде, как мальчишка, но другой мальчишка, беспокойный и упрямый.

Всё ему не так.

Капли воды – как стекло, они царапают, больно, и была бы здесь кровь – он порезался бы.

Гарри сидит на корточках, облизывая порезанный палец, и напряженно вглядывается в осколок зеркала.



Что там говорил Джеймс? Другое время? Позавчера? Но Сириус видит Гарри Поттера сейчас, и Гарри жив. И надо сказать об этом… Не опоздать.



Это чем-то похоже на атаку дементоров.

«Ты же выбрал», - шепчет взбаламученная им вода.

«Ты же выбрал», - бормочут листья терновника.

«Ты же выбрал», - издеваясь, покачивается небо.

«Зачем тебе всё это? Возьми безмятежные «сегодня». Покой. И никогда не будет боли. Ты ни в чем не виноват. Ты свободен от всех. Возьми».

Они тянутся к Сириусу: маленькой волной, бьющейся о берег перед его коленями; ярким зеленым листом, спланировавшим на его плечо; теплым солнечным светом, греющим макушку.

«Стань нами – деревом, рекой, небом. Зачем тебе необходимость? Все так просто, Сириус. Стань нами».

И здесь нет Патронусов. Сириус с трудом встает и может только пятиться, отходя к дороге. Как будто невидимый пес, вцепившись в плащ, тащит его подальше от воды. Тащит, упираясь всеми лапами, то рычит, то скулит, но тащит.

Сириус оглядывается – конечно, никого рядом нет.

Но все равно уже проще.

Он бежит к холмам, опять, до паники, боясь опоздать и не увидеть дома Джеймса.

* * *

- Он жив, - вот и все, что Сириус может сказать, запыхавшись. – Я видел его. Он – жив.

Не знаю, насколько с ним всё в порядке, но…

- Ты опять видел его?

Ему кажется, или в голосе Джеймса есть что-то, помимо беспокойства? Ревность?

- Джим, это зеркало. Те, наши зеркала, помнишь? Они сохранились, и я отдал ему одно, только… Только он ни разу им не воспользовался, пока я… - странно произносить: «Пока я был жив», но у Сириуса получается. – А сейчас он смотрел в осколок. И единственное что с ним было не так – это порезанный палец.

Джеймс кивает и улыбается.

- У него твое зеркало. Я просто перевел чары на Гарри, и всё. Наверное, мать или Регул смогли получить мои вещи после ареста, - объясняет Сириус, тоже успокоившись. - Я сидел и разбирал их всю осень. Ну, на Гриммо. В ту, последнюю осень.



Последняя осень

Именно здесь можно сойти с ума. Именно здесь, в двух шагах от свободы, которая доступна всем, но не ему, наследнику древнейшего и благороднейшего рода Блэков.

Он плюет на хваленую грюмовскую конспирацию и нагло перекидывается прямо в доме.

А кто узнает? Кричер будет молчать, мать, наоборот, орать, но Сириуса это уже не беспокоит.

Гарри уехал в Хогвартс, и всё, что сейчас есть у Сириуса Блэка – это старый дом, безумный портрет и ненавидящий его с детства домовый эльф.

Нет, есть Орден, от которого тоже можно сойти с ума. Это издевательство, они-то свободны.

Один Ремус, кажется, понимает, что происходит. Терпеливо сидит на кухне, пока Сириус напивается. Выслушивает все проклятья и упреки. Протрезвев, Блэк пытается извиниться, получается плохо, потому что Ремус тоже виноват, потому что тоже свободен.

- Прекрати, Бродяга. Я-то знаю, что это такое.

- Да что ты знаешь?

- А ты не помнишь? Летом, когда мы закончили школу? Когда ты гостил у нас, а я проводил полнолуние в подвале.

- Это не то, Рем! Не то!

- Ну, почему же не то? Есть обстоятельства, которые нужно просто принять, а не противостоять им.



От рассудительности Люпина тоже можно сойти с ума.

Сириус сбегает в свою комнату. Вряд ли он мог предположить, что его старая комната окажется таким надежным убежищем.

Здесь ничего не изменилось: если мать и хотела искоренить любую память об отщепенце, то это была попытка негодными средствами.

Девочки на постерах. Дейви Гаджен, хихикая, привез ему после зимних каникул четвертого курса целую кипу журналов, и они провели немало веселых минут, выбирая картинки по самым идиотским критериям. Сириус привез их домой, вместе со свитками из библиотеки, свитки закинул обратно в шкафы, а картинки любовно наклеил на дорогущие светло-серые обои, которыми так гордится мать. Наложил чары, чтоб не сорвали. И, проклятье, он даже плюнул на бойкот и позвал Регула полюбоваться. Ну просто чтоб взглянуть на его вытянувшееся лицо.



Потом к девочкам добавились мотоциклы. И он не будет вспоминать свой день рождения, девятнадцать лет, Лили встает на цыпочки, закрывает ему глаза ладонями, Джеймс прибегает со двора, об этом можно догадаться по холодному воздуху от двери, раздвигает темно-синие шторы…

- Это тебе, Бродяга. С днем рождения. И обещай нас покатать!

Здоровущий черный мотоцикл на свежевыпавшем белом снегу.

- Он, правда, не рассчитан на троих.

- А мы приделаем коляску, - смеется Сириус. – Ну вы даете, Поттеры, спасибо!



И колдографии Мародеров, на которые он старается не смотреть. Зря он послушался Гарри в Хижине. Питера надо было убить. Он второй раз не смог убить Хвоста. Он…

Нет, от этого тоже можно сойти с ума. Не смотри на эту стену, Сириус.

А еще он разбирает вещи. Их мало, очень мало. Но так же было и тогда, когда Лили, Джеймс и Гарри начали переезжать с места на место, забрав из его дома всё своё.

Он бродил по комнатам и удивлялся – пусто и чисто, и так тоскливо, оказывается, вся твоя жизнь помещается в один-единственный чемодан, который прекрасно укладывается в коляску мотоцикла.

* * *

- Нельзя все время жить в прошлом, Сириус, - назидательно говорит Ремус во время очередной его пьянки. - Давай я буду приходить почаще? Или хочешь, останусь здесь?

Сириус трясет головой и наливает еще.

Пусть Люпин сто, тысячу раз истолковывает его поступки по-своему. Если он поселится здесь, то рано или поздно догадается. Да что догадываться, Сириус напьется и проговорится сам, потому что сдерживаться трудно. Достаточно того, что на собраниях приходится сидеть, уставившись в стол, избегая взглядов Снейпа. И Альбуса тоже.



Все дело в Гарри. В Гарри, который так похож на Джеймса. На Джеймса из прошлого, которое давным-давно сделало шаг назад. Про которое он не думал, честно, не думал.

Но что делать, если шестнадцатилетний Джеймс ходит по твоему дому, разговаривает с тобой, смеется и… и.

Лучше думать о мотоциклах и девочках с постеров.

Такое прошлое куда милосердней настоящего.



- Да нет, Луни, я рад, что он уехал. Честно.

Сириус пытается посмотреть на Ремуса, но – черт, надо завязывать с выпивкой! – взгляд расфокусируется, поэтому лучше быстро налить и снова выпить.

* * *

Если он о чем и жалел, сбежав из дома к Джеймсу, в Годрикову Лощину, то только о фотографиях Мародеров, оставшихся в комнате. Ладно, пусть Регул поглядывает не только на девиц, но и на гриффиндорцев.

Зато свитки – вот они, почти полный чемодан, и несколько забавных вещиц, которые Сириус, не комплексуя, прихватил на память.

- У тебя мантия-невидимка, а я чем хуже? – сообщает он Джеймсу, вываливая содержимое чемодана на кровать.

- Потом посмотрим, что ты приволок. Пойдем, пока ты не поешь и не познакомишься с родителями поближе, они не отстанут, они такие.



… Они просто другие. Сириус впервые оказывается в такой чистокровной семье. Вон там, на другом конце деревни, – кладбище, где похоронены Первеллы, тоже вполне себе древнейший и благороднейший род. А их мантию-невидимку родители просто подарили Джеймсу, когда он пошел в Хогвартс. Мерлин, его мамаша тряслась бы над фамильной реликвией до самой смерти… А тут: «Наверняка она вам пригодилась, Сириус, правда? Мы, старшие, всегда передаем её первокурсникам, им нужнее», - это Гарольд Поттер.

А миссис Поттер, Абигайл, показывает ему альбомы с детскими колдографиями Джеймса, тот злится и краснеет, а она привычно подтрунивает над сыном. Миссис Блэк не любит колдографии, предпочитая им портреты или имена на гобелене, откуда его уже выжгли, наверное.

Сириусу смешно и просто. Так легко, как в Хогвартсе, пожалуй.

И поэтому сначала кажется, что и с анимагией всё будет легко. Свитки есть, выписки из книг – тоже, остальное – дело терпения и удачи.

Плохо то, что дома не поэкспериментируешь, а колдовать на улице им, несовершеннолетним, нельзя.

Поэтому они относят все записи подальше в лес, за кладбище, устраивают там что-то типа шалаша. И – вперед, каждый день с утра, прихватив сэндвичей и морса от Абигайл, а то и сливочного пива, припасенного после вечерних посиделок с Гарольдом.

* * *

Перекидываться приходится по очереди. Понятно, что если дело дойдет до осложнений, о запрете на волшебство вне школы они и не вспомнят. Но ничего плохого не происходит. Ничего не происходит. Звери просто затаились.

- Нам нужен Сопливус, - мрачно констатирует Сириус, - просто как стимул.

- А где он живет?

- А я откуда знаю?

- Жалко, - фыркает Джеймс. – Ладно, давай еще раз. Я попробую, мне кажется…

- Что?

- Олень ведь сильнее собаки? Твой, выразимся вежливо, отполз. Спрятался. А этот так… топчется… на краю сознания. Давай.

Мерлин его знает, что происходит. Ну не слова же Джеймса спровоцировали дальнейшее. Сначала Сохатый нормально ходит по опушке, тянется к веткам, пощипывает листья. Все, как обычно.

- Хватит жевать! Перекидывайся, Джим. Давай я попро…

Сириус не успевает закончить фразу – олень, похоже, сходит с ума.

- Ты куда? Стой!!!

Но зверюга ломится через лес, к кладбищу, к деревне в приступе необъяснимой паники.

Плевать на осторожность, Бродяга догоняет его среди памятников. Олень не реагирует ни на рык, ни на лай: мечется между надгробий, сейчас или ногу сломает или вообще шею свернет.

- Джеймс, да что с тобой?

Сириус уже перекинулся, ищет палочку, есть же заклинание… Нет, нельзя. Не из-за правил, он почему-то точно знает, что колдовать сейчас опасно, можно так напортачить… Это инстинкт, собачий, это Бродяга подсказывает ему.

- Ну тише, тише, Джим.

Он пытается подойти поближе и, когда ему это удается, опять делает то, что подсказывает Бродяга – прыгает и повисает у оленя на шее.

- Джим, это я, ну-ка успокойся!

Ноги мотаются по земле и проезжают по надгробиям, руки сейчас просто оторвутся к чертям, жрать надо меньше. «Мы оба упадем, - думает Сириус, болтаясь между передних ног оленя и чувствуя, как его тащит вниз. – Оба упадем, и он меня придавит».

- Ну, Джим, ну же…

Он цепляется за скользящую между пальцев шерсть, пытается извернуться поудобнее, но отпускать Джеймса нельзя.

И вдруг все кончается. Он больше не висит, а стоит, шатаясь, а Джеймс уткнулся лбом в его плечо и всхрапывает. Еще по-оленьи.

- Что… это… было?

- Не знаю, - Джеймс говорит так же, как и он, с паузами между вздохами-всхипами. – Он…не хотел…меня отпускать. Черт.

- Ну, - Сириус выдыхает, - ну ты даешь. Посмотри-ка на меня.

И когда Поттер поднимает голову, Сириус, зажмурившись, целует его.

Просто потому, что испугался. И потом – «куда я без тебя?»

В конце концов, Джеймс тоже…

Самое удивительное – другое. Джеймс отвечает на поцелуй. Как девчонка, приоткрывая губы, так, что они стукаются зубами, но не отодвигаются друг от друга и стоят на развороченной копытами дорожке, посреди крестов, памятников и плит.

Получается слишком много всего одновременно: страх, и где-то там, в самом дальнем уголке сознания – боль, и неловкость, и… но это же так здорово.

Джеймс наконец делает шаг назад.

- Пойдем, - говорит он, кашлянув. – Ты идти можешь?

- Могу, конечно, - Сириус хромает, а плечи ноют так, словно их выкручивали сутки.

Они доходят до шалаша. Настороженные и недоумевающие.

- Черт, он просто издевался надо мной.

- Как это - не выпускал?

- А никак. Не можешь перекинуться, и всё. Помнишь, когда ты в первый раз в Хижине перекинулся? Вот такая же паника, а может и хуже. Снимай штаны, давай посмотрим, что у тебя с ногами.

- Да пока ничего. Синяки к вечеру будут.

Сириусу почему-то неловко раздеваться перед Джеймсом.

- Дело не в этом, - он размышляет вслух, пока Джеймс все-таки стаскивает с него рубашку. – Дело в том, что Бродяга мне помог.

- Что?

- Это он подсказал. Что заклинание нельзя. И что тебя надо трогать.

- Надо – что?

Джеймс смотрит на Сириуса, застыв с рубашкой в руках.

- Ну а как я мог тебя потрогать, если ты мечешься? Только повиснуть. Вот я и…

Джеймс касается его синеющего на глазах плеча.

- Трогать? – переспрашивает он.

А потом наклоняется и целует Блэка.

* * *

Нет, надо отдать им должное – иногда они вспоминают об анимагии. Точнее, не иногда, а между. Потому что их собственные тела оказываются куда интереснее любого бестиария.

Они прислушиваются к голосам старших Поттеров, дожидаясь тишины, каждый в своей постели, а потом Джеймс проскальзывает к Сириусу под одеяло, и начинается странное путешествие в никуда, похожее на сон.

Им тесно на кровати, но это даже хорошо. И одеяло давно валяется на полу, а Джеймс рассматривает Сириуса, как будто ни разу до этого не видел.

И пробует. Действительно, пробует на вкус.

Через несколько дней выясняется: Джеймсу нравится, когда ему прикусывают соски. Сириус заводится с пол-оборота, если целовать его шею под подбородком, тогда он запрокидывает голову, упираясь затылком в подушку, и его член требовательно тычется в поттеровскую руку.

В своих исследованиях они спускаются ниже, тела – как таинственные карты, по которым водишь пальцем, выбирая место наугад.

Например, ноги.

- Пятки – самое смешное место у человека, я понял, - сообщает Джеймс, усевшись на кровати и разглядывая Сириуса.

- Прекрати, - Сириус не может больше смеяться тихо, закрывает лицо подушкой и фыркает в голос.

Фырканье сменятся оханьем, потому что Джеймс уже наклонился над ним, прихватывая теплыми и мягкими – оленьими? – губами член, а его палец осторожно ползет между ягодиц Блэка.

Так далеко они ее не заходили, это Terra Incognita, но Сириусу все равно. Он поддает бедрами выше, скидывает подушку, потому что дышать совсем нечем, и нагло раздвигает ноги пошире.

Так может пройти полночи, хотя нет, меньше, они кончают как-то неприлично быстро. Так непохоже на то, когда ты трогаешь себя сам.

* * *

Утром всё будет по-другому, на нагретой солнцем траве у шалаша. Нет, и в шалаше они пробовали, но там тесно. Джеймс тоже закрывает глаза, потому что солнце светит ему прямо в лицо, и Сириус склоняется, становясь тенью.

И что на этот раз? Попробовать, как Джеймс ночью? Или - так?

Он подталкивает Поттера, переворачивая его на бок, ложится сзади, прижимаясь, у Джеймса по всему телу почти незаметные, неожиданно светлые, жесткие волоски. И на заднице тоже, это не очень приятно. Сириус трется, двигаясь вверх и вниз, синхронно со своей рукой, сжимающей член Джеймса, а потом аккуратно разводит ягодицы и прижимается сильнее. Там гладко и тепло, и нежная кожа, и так хорошо, что крышу сносит моментально, но Джеймс это чувствует и поджимается, его пальцы уже на блэковских, и так, в две руки, получается куда сильнее, судя по тому, как извивается Поттер.

Они ничего не умеют, но неумение и незнание оказываются самой надежной броней и опорой для любопытства.

Они не выясняют отношений – зачем, все понятно и так. Чего-то в их дружбе не хватало. Возможно, этого. Так почему бы нет?

* * *

Сириус пьет на Гриммо, пытаясь избавиться от наваждения. Он разбирает вещи – письмо Лили с фотографией, остатки школьных пергаментов, журналы, куча мелкого барахла: от набора для ухода за метлой, высыпавшегося из футляра, до шестеренок и гаечных ключей.

Фотографию, где Лили смеется, а Джеймс играет с Гарри, он прячет в ящик комода. Нельзя смотреть на слишком похожих отца и сына. Нельзя.

На дне чемодана валяется сверток, судя по всему, упакованный еще в Хогвартсе. Что-то тонкое и твердое.

Зеркала. Как он мог забыть. Мог, конечно, старый выживший из ума идиот. Зеркала Блэков, которые он стащил, уходя из дома, вернулись сюда.

Что б ему заглянуть в чемодан пораньше, до отъезда Гарри!

Можно попробовать передать ему зеркало с Минервой… Нет, лучше подождать. Сириус представляет себе лицо МакГоннагал. И смеется. Сейчас ему хорошо – он уже совсем пьян.

Конечно, преподаватели ни о чем не догадывались.

Просто сделали то, что должны были сделать еще курсе на втором. Теперь Сириус Блэк и Джеймс Поттер ходят на отработки порознь.

Но кому это мешает?



Сириус возится в кабинете Трансфигурации. Добрая, добрая декан МакГоннагал. Никакой пощады даже своим собственным студентам. Пока Поттер под руководством Филча чистит рамы портретов, Блэк убирает всё, что успели трансфигурировать, и трансфигурировать неправильно, косорукие младшекурсники.

Убирает и время от времени поглядывает в зеркало, которое подвесил в воздухе.

Джеймс трет бронзовую раму, Филч стоит с факелом и строго контролирует процесс.

Мышь, недопревращенная в чашку, пытается увернуться от палочки Сириуса.

- Нет уж, милая!

Джеймс натирает какой-то коричневой мерзостью раму, уже деревянную.

Сириус сидит на краю учительского стола и зевает, оглядывая прибранный класс.

Наконец-то Филч сам взгромоздился на лестницу, что-то высматривая на очередной картине, а Джеймс подпирает стремянку внизу и подбрасывает на ладони зеркальце.

- Погуляем? – одними губами спрашивает он.

- Ага, - Блэк кивает, - я уже свободен.

- Я тоже скоро. Иди во двор.

* * *

Во дворе холодно – конец сентября в Шотландии, что вы хотите? Сириус ежится, но тут его хватают за локоть невидимые пальцы.

- Я сбежал, короче. Надоело. Пошли.

Если идти - то только в Хижину.

Мантии валяются на пыльном полу, а они валяются на мантиях, испытывая одинаковую странную гордость. Удовлетворение. Просто получается, что нет ничего, чего бы им не удавалось. Да, и это – тоже.

- Знал бы Ремус…

- Тссс. Не накликай.

- Мы же все равно услышим, если кто-то пойдет по тоннелю.

- Тоже верно.

Они лениво поглаживают друг друга. Остановиться не получается, руки сами лезут куда не надо.

- Ты разговаривал с Питером?

- Ага. Но это глухо. Он уверен, что с ним ничего не происходит.

- А может, и правда, нет? Не происходит? Крысеныш - не олень и не собака. Ну что он может против человека?

- Добавь еще: даже если этот человек – Питер?

- Стоп. Я этого не говорил!

- Но подумал, - Сириус усмехается и дует Джеймсу в ухо. – У тебя такие… жирные и отчетливые мысли. И никакой легилименции.

- Вот чем бы заняться, - задумчиво говорит Поттер.

- У нас с тобой не получится.

- Тоже верно. Но можно потренироваться с Ремусом.

- Ты подумал: потренироваться на Ремусе.

- Бродяга, иди в задницу! Перестань…

- Ты сам напросился, - хмыкнув, Сириус приподнимается на локте. – Чья очередь?

Вот тут не надо ни слов, ни чтения мыслей – Поттер тянется всем телом, от пяток до кончиков пальцев, встряхивается и садится на корточки. Сириус лежит и ждет, наблюдая. Интересно, он выглядит так же забавно со стороны?

Это Джеймс Поттер, которого знает вся школа. И Джеймс Поттер, которого знает только Сириус Блэк. Плевать на всех, вот это – только его.

Джеймс, демонстративно и скорбно пыхтя, устраивается над ним и сейчас скажет…

- Бродяга, ты - лентяй.

- Ага, - соглашается Сириус, - а тебе нужны тренировки, у тебя в субботу матч.

- Я… потрясен твоей заботой, Блэк… уж не знаю… как… благодарить…

- М-м-м… так.

- Так?

Губы щекотно поднимаются по его шее, к подбородку, твердые ладони гладят плечи, вдруг Поттер отодвигается на мгновение, снимает очки и откладывает их подальше. Оглядывается слепо и хлопает ладонью по мантиям.

- Вечно ты забываешь.

Блэк протягивает ему флакончик с маслом.

Сириусу нравится такой Джеймс.

Он моргает несколько раз, и глаза у него мутные и шальные. У него жесткие пальцы, на ладонях – шершавые полоски мозолей от метлы. И не такой уж он худой, но это мышцы, ничего лишнего.

Сириус упирается ногами в пол, сгибая колени.

И это тоже хорошо – чувствовать его, дотрагиваться, пока он елозит, садясь поудобней.

Они останавливаются на мгновение, а потом Сириус движется вверх, а Джеймс, одновременно, вниз, направляя член Сириуса в себя, опускается до конца, и теперь он точно лучше всех. Такого нет ни у кого, и никогда не будет.

Джеймс раскачивается, Сириус гладит его, устремляясь вперед всем телом, одной рукой придерживая за бедро, второй – не очень-то вежливо сжимая поттеровский член.

Твердая горячая плоть вздрагивает в его тесном кулаке, и внутри, где движется Блэк, тоже горячо и тесно. Их движения – как волна на озере. Рывки Сириуса вверх, покачивания Джеймса и его толчки в блэковскую руку. Все закачивается в его ладони, как будто она – берег.

После нескольких хаотичных минут в руке липко и мокро, Джеймс сползает с его бедер на живот, пачкая спермой, и плюхается сверху.

- Кто бы мог подумать, что звери так помогут.

- И сдадутся, - добавляет Сириус.

Они тихо смеются, потом Джеймс перекатывается на бок, и они опять говорят, обо всем, что только может прийти в голову двум лучшим друзьям.

* * *

- О чем ты думаешь?

Джеймс стоит у камина, совсем рядом с Сириусом.

- О тебе, - честно отвечает Блэк.

- Это я понял, я спрашиваю – о чем?

- Шестой курс.

- Ты до сих пор это вспоминаешь?

- Нет, не вспоминал почти. Сам же знаешь.

- Знаю.

- Просто… из-за зеркал.

- Да. Я тоже из-за них.

- Ну и идиоты же мы были, - несколько натянуто говорит Сириус.

- Нет. Всё было правильно, Блэк. Я вообще жалел только об одном: что ты не успел…

- Поттер! Ты доставал меня этим при жизни, так и здесь собрался?! То, что я не женился – это плюс, а не минус, понял?

- Теперь – да, - тихо отвечает Джеймс, - теперь – да.

- Не сравнивай никогда. Лучше Лили никого не было и нет. Мне бы так не повезло.

Сириус понимает, что несет что-то не то.

- Джеймс, перестань. Ты выбрал, и я выбрал. И Лили выбрала. Никто не виноват, что всё совпало. И уж точно не ты один виноват, что мы все… У тебя опять мания величия, что ли?

- Умеешь ты успокоить, Бродяга.

- По крайней мере, теперь я никогда не опоздаю это сказать.

Они молчат. Вот сколько раз можно было мечтать о том, что ты окажешься рядом с Джеймсом и поговоришь с ним. Как раньше – ведь им всегда не хватало времени, чтоб поговорить. На уроках и на переменах, шепотом – на собраниях Ордена, и дома, когда Лили сидит с ними или когда она спит, тогда вполголоса.

Теперь ты можешь разговаривать бесконечно.

Но проще – молчать. Здесь этого достаточно.



Ночь, когда ничего не кончается, а Сириус Блэк… верит

Он опоздает. Опоздает. Никому и никогда не понять, что ты испытываешь, опаздывая так, навсегда. Сириус несется по дороге, подгоняемый иррациональным страхом, который необъясним и непобедим.

А дом Джеймса пуст. Дверь приоткрыта, полоска света на крыльце и на темной траве, задернутые темно-синие шторы. Ничего не изменилось, кажется, но стало безжизненным и…

Как может хоть что-то стать безжизненным здесь?

Сириус пытается успокоиться, взывая к мгновенно покинувшей его логике и к способности анализировать.

Что он боялся увидеть? Разрушенный коттедж в Лощине? Хагрида с Гарри на руках, огромного Хагрида с маленьким Гарри?

Гарри – вот в чем дело.

Если бы он знал, куда бежать. Если бы он хотя бы знал, куда бежать.

Ему надо что-то делать, как тогда, когда он ни на минуту не усомнился в том, что Питер жив. Что он сможет найти крысу. Одну-единственную крысу. В Англии. На самом деле, искать, не думая об остальном, запретив себе думать, было легче.

Так и сейчас – надо искать. Искать Лили.

Он, оглядываясь, уходит от дома Поттера, сначала медленно, а потом бежит, опять бежит, он же помнит дорогу, и опоздать нельзя. Никак нельзя.

Сириус настолько испуган этим «не опоздать», что не успевает ни удивиться, ни насторожиться, когда дорога выводит его к опушке какого-то леса вместо привычных уже реки и запруды,

Лес огромен - это он понимает сразу. Лес загадочен и одновременно странно знаком.

Но только когда от деревьев ему навстречу бросается тень, он успокаивается.

Потому что никакая это не тень.

Это Лили Поттер, такая же, как всегда, как тогда: рыжие волосы, белая кофточка и джинсы. Это Лили Поттер, и её, только её, запах цветущей сирени. Это Лили Поттер, и слова тоже её:

- Бродяга! Это ты, это ты, как же хорошо, что ты здесь!

Она даже не сбивается на этом «хорошо», и Сириус понимает её мгновенно.

Он гладит её по голове, обнимая, смотрит над её макушкой на Джеймса, который, кивнув, опять поворачивается к лесу, вглядываясь в темноту между деревьев.

- Ему теперь будет полегче, - говорит Лили, затылком, наверное, чувствуя, что Джеймс отвернулся. – Пойдем.

- Куда?

- В лес. Ты не понял? Это Гарри. Нас зовет Гарри. Когда нас зовут – мы можем встретиться. Все.

- Что случилось?

- Мы не знаем. Не знаем. Но это он, пойдем.

- Меня он тоже зовет?

- Да, если ты здесь. Ну же, Бродяга?

Она тянет его за рукав, как девочка маму к прилавку с куклами, слабо и требовательно одновременно.



Он узнает лес с первого шага. Как он мог не узнать его раньше?

Под ногами хрустят ветки и шуршат листья. Деревья кивают, приветствуя их. Они идут не по дороге, а напролом через подлесок, но Сириус, кажется, знает каждый куст наизусть.

- Он зовет нас из Хогвартса, как ты думаешь?

Джеймс говорит негромко, впрочем, в Запретном лесу так и полагается говорить. Привычка.

- Непохоже. По идее, озеро – там, - Сириус указывает назад.

- Вряд ли из Хогвартса, - слышится голос за его спиной.



Он почему-то думал, что здесь уже ничего не сможет его потрясти. Но теперь, как Джеймс несколько дней, несколько лет или вечность назад, Сириус смотрит на догоняющего их Ремуса.

Ты же не человек, наверное, – тогда откуда эта предательская испарина на спине и почему моментально слабеют ноги?

На Лили лучше не смотреть. Джеймс обнимает её, поддерживая, и опять кривится, как будто вот-вот заплачет. Поттер, который не плакал никогда.



- Хогвартс осажден, - добавляет Люпин, подходя.

- А Дамблдор?

Лили спрашивает это не шепотом даже, одними губами.

- Дамблдор погиб год назад. Его убил Снейп.

- А! – Лили уже не плачет. Это не крик, это стон, тихий и беспомощный.

- Хорошо, что эта тварь здесь не окажется. Я бы его придушил. Без всякой магии.

- Почему не окажется, Сириус? – Джеймс пытается говорить спокойно, как будто не о чем и не о ком больше говорить сейчас, только о Сопливусе.

- А он струсит. Останется привидением. Вонючим таким, в подвалах.

- Ты в своем репертуаре, Бродяга, - улыбается Ремус.

- А ты? – Лили произносит это в поттеровское плечо. - Ты, Рем?

- Я – здесь, как видишь. Что с Тонкс - не знаю, надеюсь, она жива.

Дальше все говорят одновременно:

- А Тонкс при чем?

- Что там происходит, Рем?

- Как Гарри? Ты хочешь сказать, что он…?

- Он был в Хогвартсе. Он – молодец. Но, боюсь, это… Он идет умирать, Лили.

Они верят Люпину. Они просто и сразу верят Люпину, здесь не врут, и Гарри… Гарри тоже окажется здесь?

- Тихо! – почти кричит Джеймс, - тихо!

Хотя они все молчат.



Он безошибочно выбирает направление – несколько шагов в сторону. За деревья.

Вернуться к опушке, чтобы…

- Пожалуйста, - шепчет Лили, хватая их по очереди за руки, - пожалуйста. Не говорите ему ничего про… здесь. Не надо. Он… пусть он не знает еще немного, пусть! Мальчики, я вас прошу.

Сириус готов взвыть от её безнадежного «прошу», и от «мальчиков» тоже, но только кивает вместе с Люпином. Джеймс дергает очки, словно хочет снять их и выбросить. Чтобы не видеть ничего. А потом обнимает жену, приподнимает её голову и сцеловывает слезы.

- Лили. Ты молодец, ты сможешь. Пойдем, Лили. Пойдем.

* * *

Гарри стоит на узкой тропинке, ведущей в лес, и смотрит на них, сжимая в руках какой-то черный камень.

Они идут ему навстречу, и остается только надеяться, что улыбки у них получаются искренние.

Лили подходит к Гарри первой.

– Ты так отважно себя вел.

Она поправляет волосы и украдкой смотрит на Джеймса.

– Уже скоро, – вступает тот. – Совсем близко. Мы... так гордимся тобой.

Сириус закрывает глаза. Только на мгновение. Потому что видеть их - невыносимо. И Джеймс был прав: пока не пройдешь через это «улыбаешься и молчишь» сам - не поймешь. Никогда не поймешь.

- Это будет больно?

Он же совсем мальчишка, за что же вы рвете его, черные псы Господни?

- Умирать-то? Совсем нет, – отвечает Сириус. – Быстрее и легче, чем заснуть.

И отслеживает почти незаметный кивок Лили. Значит, все правильно.

– Он долго тянуть не станет, – говорит Люпин. – Хочет закончить поскорее.

Гарри говорит о чем-то с Ремусом, но Сириус не слышит, потому что в ушах все еще звучит «Это будет больно?», и его ложь, проклятая ложь – во имя чего?

Лили, почувствовав что-то, опять берет его за руку. И её узкая горячая ладонь возвращает всё на свои места. Она – мать, как ты можешь отказать?

Поднимается ветер, он одинаково лохматит волосы Гарри и Джеймса. Их реплики невнятны, оборваны на полуслове. Диалог, понятный только им, здесь, но не Гарри.

«Пусть он никогда его не поймет. Не сейчас. Пусть он этого не узнает сейчас»

Если бы Сириус умел молиться. Он всегда во что-то верил, но только не в абстрактные высшие силы. Он верил в себя, в друзей, в удачу. В шальной фарт – тоже верил. Но сейчас, если бы он знал, что над ними есть кто-то, сильный и справедливый – он бы упал на колени. Он валялся бы в ногах и унижался, он бы всё отдал за то, чтобы ему дали переиграть эту партию – с самого начала. Нет, не с начала. Плевать на них, уже ушедших. Только чтобы мальчишка в очках и с растрепанными волосами, обыкновенный мальчишка, лучший мальчишка на свете, не спрашивал такого. Не стоял бы в лесу, на границе жизни и смерти, не шел умирать.

«Ну! – он не требует, он… пытается просить. - Ну, пожалуйста, если Ты есть, ну сделай что-нибудь для Него!»

– А вы меня не бросите?

Гарри говорит как ребенок.

– Мы останемся до конца, – отвечает Джеймс.

Хорошо, что Джеймс в очках. Хорошо, что Гарри не знает отца. Сейчас – хорошо, что не знает. Потому что он бы испугался, а Лили просила…

– Они вас не увидят?

– Мы же часть тебя, – говорит Сириус. – Для остальных мы невидимки.

Сириус не уверен, что это так. Он просто знает, что так нужно сказать.

Гарри смотрит на Лили и просит тихо:

– Не уходи далеко, ладно?

Лили кивает молча. У неё уже нет сил ответить.

Они идут за ним в Запретный лес. Через несколько минут знакомый холод окружает их всех, и Гарри тоже. Дементоры. Твари. Смешно.

Ремус поднимает руку, но Сириус дотрагивается до его плеча.

«Они – мои, Люпин».

Хоть что-то сделать и не соврать.

Он протягивает ладонь и смотрит на темные фигуры. Просто смотрит. Теперь и патронусы не нужны, дементоры отступают.

«Когда-то давно это меня порадовало бы».

А потом появляются эти. Вот их прогнать нельзя, они – там. Там, где Гарри.

Ремус вздрагивает, увидев Долохова, и Сириус опять кладет руку ему на плечо.

Долохов и Яксли. Порвать бы в клочья.

Грубые голоса разрушают и тишину, и их единство с Гарри.

Гарри поворачивается: они стоят полукругом, и Сириус видит, как Лили улыбается в последний раз, а Джеймс кивает.

А потом Гарри делает шаг, второй, третий.

Они хотят последовать за ним. Но им туда дороги нет. Что-то преграждает путь.

- А-а-а-а!

Сириус не смотрит на Джеймса и Рема, которые пытаются поднять Лили, упавшую перед появившейся из ниоткуда стеной.

- Сириус!

- Подожди, Джим.

Но когда он понимает, что это за стена, то ему хочется, чтобы Поттеры ушли отсюда немедленно.

Это вокзал. Это - Quadrivium. Это может означать только одно: Гарри умрет, Quadrivium ждет его.

- Мать их!

- Блэк!

- Ремус, отвали!

Лили уже стоит, опираясь на Джеймса.

Сириус не знает, что сказать. И что сделать – тоже, он наклоняется к ней и целует в холодную щеку. Лили Эванс, которую он когда-то боялся, а потом - любил, гордясь выбором Джеймса. Лили Эванс слепо проводит пальцами по его лицу.

- Сириус.

- Ты… Ты не думай, Лили, не думай, провалиться им всем!

- Сириус, есть обстоятельства, которые нужно просто принять, а не противостоять им.

- Ремус! Я тебя уже послал?

- Ну что ты можешь сделать?

- Тебе не понять, Рем! Твой сын – жив!

Это кричит Джеймс. И это – последняя капля.

- Заткнитесь, все! – орет Сириус.

Он пытается увидеть всё. Как тогда, когда он умер. Он пытается пробить эту стену, которая серой громадой возвышается перед ними, и сказать Гарри, что надо бежать, бежать, не думая ни о ком и ни о чем, вырваться отсюда.

Их нетерпение, их трепет, и то, что они ждут Гарри – мешает.

Они… Они не могут поверить сейчас.

Прошлое, замешанное на крови, клятвах и любви. Прошлое, которое всегда с тобой. Прошлое, чтоб тебе, ты для нас. Но не для Гарри.

Они отступают от стены. Ремус, который так верил в высшую справедливость. Но её нет. Лили, которая верила в свою защиту – но защиты теперь нет. Джеймс, который верил…

Они – помнят, но не умеют. А ты умеешь, может быть, это единственное, что ты умел и умеешь до сих пор – просто верить до конца.

Звездная пыль тоже появляется из ниоткуда.

Теплая и невесомая, ничего лишнего. Сириус смотрит на свои руки. Свет, искры, сила.

- Выбери своё, Сириус Блэк! Ты - поверил.

Он не знает, что происходит внутри вокзала. Он долго, бесконечно долго - вечность - слушает тишину. А потом они все слышат шаги. Там, за стеной.

- С ним всё будет хорошо, - тихо говорит Сириус. - Он не придет сюда. Не придет.

Сириус протягивает руки Лили, и они вместе сдувают с его ладоней звездную пыль. Её почему-то очень много, она закрывает золотой вуалью стену, поднимается выше, окутывая весь вокзал, словно сверкающий туман.

И это – единственное, что они могут сделать для Гарри.

А потом они стоят и ждут.

Стоят и ждут, сами не зная чего, в своей тихой, прекрасной и абсолютно бесчеловечной вечности.



The end



Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni