Параллакс

АВТОР: kasmunaut
БЕТА: Mummi. Почти бета: Black tiger; также читали и давали советы Lo и xvostoroga

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Угадайте!
РЕЙТИНГ: R
КАТЕГОРИЯ: slash
ЖАНР: romance,

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: Немного полночного бреда, немного воспоминаний – и крымское солнце сквозь полог палатки.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: Смерть персонажа второго порядка (то есть придуманного героем) Вселенная наша, не альтернативная ;) Значит, не АУ ;)

ДИСКЛЕЙМЕР: Если Ро что своё найдёт, пусть берёт. А вот палатка – точно Acid&Sinick (я не нарочно!). Ну а Ворон принадлежит фандому.

ПРИМЕЧАНИЕ: Немагическое снарри. Фик написан на фикатон Астрономической Башни - 2008 для Netttle.





Параллáкс (греч. παραλλαξ, от παραλλαγη, «смена, чередование») – изменение видимого положения объекта относительно удалённого фона в зависимости от положения наблюдателя. На явлении параллакса основано бинокулярное зрение. (Википедия)

Я еду к морю, мне девятнадцать лет...
М.Щ.

...Просто хочет он сорваться из дома,
Просто любит он скитаться ужасно,
Хоть к нечистому, хоть в пекло, хоть в омут,
Ну а лучше всего в Крым, ведь это ж ясно...
М.Щ.

...Ворон, ворон...
М.Щ.

... и другие песни того же автора )))

1.

Невидимая точка притягивала взгляд. Всё вращалось вокруг неё – поля, перелески, скворечники дачных участков, отходящие от переездов дороги бежали к ней, но, не добежав, сворачивали, увлекая с собой грузовички и легковушки. Вдоль железной дороги тянулись чёрные полосы сожженной травы, огороды, зловещий борщевик вставал стройными рядами, неторопливо взмахивая огромными листьями, уступая место полянам иван-чая и таволги, за которыми снова – огороды, пожарища, борщевик, и так до бесконечности.

Огромная диорама вращалась вокруг невидимого центра – объемная, яркая, сверкавшая сочными красками летнего полдня. Поезд «Москва-Феодосия», покачивая боками, виляя зелёным драконьим хвостом, тащился на юг.



Парень, лежавший на верхней полке, перевернулся на спину, подоткнув под голову рюкзак, и закрыл глаза. Под веками вращение продолжалось. Шелестел зелёный океан, волны степной травы перекидывались бутылочного стекла морскими, а те опадали на песок охапками зелёных и жёлтых листьев.

Когда он снова поднял ресницы, зелень с пляшущими в ней солнечными искорками выплеснулась наружу, не сочтя преградой круглые ленноновские очки. Их оправа, старенькая, подкрученная проволочкой, и ветхая вылинявшая футболка с «битлами» были не данью винтажной моде, а единственной памятью о битломане-отце, погибшем вместе с рыжеволосой и зеленоглазой мамой в автокатастрофе 18 лет назад.

Лохматая тёмная челка прикрывала свежую зигзагообразную ссадину, полученную при резком торможении, когда он неловко скрючился под железным столиком, развязывая тугой узел на шнурках. Столик был попран за такое коварство и скрипнул под ногой, послужив стартовой площадкой для взлёта на верхнюю полку. Никто не ворчал, что молодой человек дурно воспитан, потому что в купе было пусто. Странно – разгар курортного сезона, все остальные места в вагоне заполнили пёстрые компании и семьи, вырвавшиеся из душной раскалённой Москвы навстречу свежему приморскому ветру.



Там, впереди, смутно маячил морской горизонт, выпрыгивали из воды дельфины, пикировали на них чайки, пытаясь выхватить серебристую рыбёшку, подброшенную острым носом. На берегу стояла палатка, а в ней, выставив на солнце голые пятки, растянулись лучшие школьные друзья – Рыжий и Выдра. Воображаемая камера стремительно отъехала по железнодорожным рельсам. Пятки слились с палаткой, палатка стала частью пейзажа, пейзаж превратился в береговую линию на карте Крымского полуострова, железная дорога ниточкой змеилась по карте, стремительно неслась навстречу, расширяясь, воплощаясь и укладываясь выпуклыми раскалёнными на солнце рельсами под чугунные колёса. Колёса грохотали на стыках, грохот отдавался в черепной коробке топотом копыт, вооруженные всадники скакали по дороге, летя навстречу судьбе, и у ехавшего первым из-под шлема выбивались тёмные непокорные волосы, а на лбу краснел зигзагом рубец от пришедшегося вскользь вражеского удара. Это был храбрый оруженосец, будущий рыцарь, потерявший в бою своего господина, доблестного сэра Альбуса, сраженного подлым предательским ударом в спину.

Вагон качнуло, лошадь шарахнулась, тряхнув своего седока, возвращая его из сна к яви.



2.

Пиво в банке, извлечённой из недр рюкзака, давно уже не было холодным, но совершенно не хотелось слезать с полки и узким качающимся коридором, пробираясь между тётками в тренировочных штанах и ошалевшими от замкнутого пространства детьми, тащиться к титану за чаем.

Несколько неловких глотков, пара сухариков из пакета... Ноутбук марки Firebolt, подарок крёстного, тоже вынырнул из рюкзака, бездонного, как ковровая сумка Мэри Поппинс. Рюкзак и куртку под спину, банку пива под бок, ноут на колени.

На экране всплыла заставка игры, ещё даже не бета-версия. Названия и титров нет, только логотип – рогатый ушастый лось, обязанный своим появлением кличке, на которую отзывался присутствующий здесь создатель. Потом появился средневековый замок времён войны Алой и Белой Розы, берег океана, меловые утёсы, аккуратные английские пастбища. Плод многомесячных ночных бдений.



Одинокая фигурка оруженосца, он должен пробраться в замок, – пусть навстречу року, но там завершится его миссия. Замок, когда-то гостеприимный, теперь – враждебный и мрачный. Замок ещё далеко, оруженосец ещё верхом. Он пускает лошадь вскачь, вдоль берега... Конечно, на самом деле всадник на одном месте, а движется пейзаж, несётся назад. Быстрее всего – кусты на первом плане, потом – деревья на втором, ещё медленнее – прибрежные луга, а океан неподвижен. На экране вращалась зелёная карусель параллакса, лошадка перебирала ножками. Центр вращения невидимо присутствовал где-то в другом измерении, за крышкой экрана. Тревожил, манил и притягивал, маячил на краю сознания в беспокойных снах.

И сейчас в очередной сон затягивала его эта двойная карусель: виртуальный обод, вращающийся внутри реального (и в чём-то магического) железнодорожного.



3.

Доскакать, вдыхая смешанный запах океана, водорослей, оставленных отливом на берегу, конского пота и кожаной сбруи. Прошептать коню на ухо: «Домой!» Легко – это же сон! – оттолкнуться и взлететь по стене при помощи змеистой верёвки. Мысленно попрощаться со всей прошлой жизнью, но в то же время с безрассудной храбростью надеяться на успех.

Сон перестаёт его слушаться, реальность сна становится вязкой, изменяет удача. Враги настороже.



4.

Лунный свет растекался по купе. Но ярче были синевато-белые простыни, бросаемые на стенку проносящимися за окном фонарями. Нереальный, мертвящий свет, откуда-то из-за границы мира. Ночью купе казалось крошечным довеском к заоконному миру, к этой вселенной, размеры которой невозможно было определить, потому что она то тонула во мраке, то распадалась на слепящие вспышки, а иногда намекала на какую-то другую сущую в ней жизнь далёкой россыпью тёплых огоньков. Парень, видимо, проспал ночную стоянку. Поезд снова набирал ход, часто погромыхивая на стыках и стрелках, густые созвездия окраинных многоэтажек наводили на мысль о близости к центру галактики. По стенам и потолку промахивали тени столбов, деревьев... А вместе с ними острым контуром путешествовал Профиль, темнея и выцветая в ритме придорожных фонарей.

До жути знакомый профиль.

Его обладатель привалился к оконной раме и пребывал в неподвижности. Ещё один пассажир, новый попутчик. Возникший, воплотившийся из ночной тьмы и сновидений, или же севший на удалявшейся станции – теперь этого уже не узнать. И этот профиль на фоне окна, и абсолютная, невозмутимая, мёртвая неподвижность вдруг напомнили о восковой фигуре Шерлока Холмса, призванной маячить силуэтом на занавеске, отвлекая убийц...

Убийц...

Убийцу звали сэр Север. Чем приманили его Йорки? Земельным наделом? Или скорее обещанием дать ему под начало отряд, удовлетворить жажду власти, позволить отдавать отрывистые, лающие команды, посылать людей на смерть, распоряжаться жизнями?

Когда-то юный Гарольд увидел его впервые. Тощий черный силуэт, застывший в седле на фоне догорающего заката (муар низкокачественной фотографии, почти случайно выбранной из летнего архива для задника очередной сцены), лошадь стояла неподвижно, лишь уши вздрагивали нервно и раздувались ноздри, таким же сгустком нервов казался и всадник, – тоже раздувались ноздри, подёргивались лицевые мускулы. Голову на звук приближавшегося отряда он повернул резко. Поклонился в седле, приветствуя сэра Альбуса, смерил взглядом его оруженосца, недобро прищурившись. С тех пор Гарольда преследовало ощущение постоянно следящего за ним взгляда, одновременно острого и тяжелого. И всё нараставшее ощущение тревоги.



5.

Глупый конь вернулся за ним. «Лазутчик проник в замок!» – кто-то заметил чужую лошадь без седока, обрывок верёвки на стене. Охрана забегала по лестницам и переходам, из-под ног сыпались мелкие камешки, сквозняком по коридорам проносилась тревога. А Гарольд сидел, забившись в нишу, прикрывшись плащом цвета замшелого камня, сердце билось где-то в горле. Губы сжаты до белизны, и в голове – «Господи, Господи». Надёжная глухая стена за ним внезапно пришла в движение. Камень скрипнул и повернулся. Лишившись опоры, злосчастный шпион полетел в пустоту.



6.

Проснувшись, не подавать вида, даже не шевелиться, а перебирать в голове яркие картинки двухлетней давности.



...Лосем он стал скорее из-за фамилии, потому что его немного нескладные, обещавшие высокий рост длинные руки и ноги в своё время не были исключением среди одногодков.

Конечно, стороннему наблюдателю всё стадо старшеклассников, мчащихся по парку к метро, напомнило бы этих благородных лесных обитателей...



...Нахохлившимся вороном сидел за учительским столом математик. Блестящие черные перья давно не стриженых волос, тяжелый клюв над плотно сжатыми губами. Мрачно поглядывал то за окно, где юная листва тополей неоновой зеленью светилась на фоне черно-стального неба черёмуховых холодов, то на класс – тридцать разноцветных, по-разному оперённых макушек склонились над последней в году контрольной работой.

Очкарик на второй парте у стенки никак не мог сосредоточиться. На черновике интегралы под его рукой превращались то в хищный клюв, то в заточенный ятаган...

Вместо того, чтобы закончить последнюю задачу, он вспоминал месячной давности позорное изгнание из класса и гадал, что же Ворон успел услышать из их тогдашнего разговора с Ремом.

...Полутёмный коридор старого школьного здания. Всегда прохладно, всегда немного неуютно. Особенно если тебя только что выгнали с урока, ехидно поинтересовавшись, не учит ли нас история, что математику нужно учить, и лишив извлечённой из-под парты очередной средневековой хроники.

Тем более если это сделал вечно хмурый субъект с носом, длинным, как интеграл, и языком, острым, как знаки «больше» и «меньше». Больше несправедливости (в жизни), ненадёжности, шаткости (будущего). Больше сухих цифр и бессмысленных формул. Меньше смысла, души, человечности. Хорошо, что есть пустой в это время кабинет истории, а в нём всё понимающий Рем с чашкой жасминового чая и длинным разговором о гуннах и готах, о римлянах и кельтах. И о твоих родителях, с которыми он имел счастье быть знакомым, а тебе такого счастья не выпало. А досталась вечно недовольная тобой, хоть родная, но такая холодная тётка, которая ждёт не дождётся, когда ты начнёшь сам зарабатывать на жизнь и слезешь наконец с её длинной тощёй шеи...

В кабинете никого не оказалось, Лось заглянул в учительскую.

Жёлтые казённые занавески, крашенные масляной краской стены... Вечные неприхотливые школьные цветы на подоконниках: алоэ, денежное деревце, блёклая герань. Пыль, пляшущая в солнечном луче. Добрые, тёплые, всепонимающие глаза любимого учителя над чашкой с горячим чаем.

Из кружки Лося тоже поднимается пар, очки запотевают. И сквозь эту двойную дымку знакомые черты слегка расплываются, и уж совсем смутно видится будущее, – в гораздо более густом, чем чайный пар, тумане.

Против обыкновения, на этот раз слушает Рем (точнее, Р.Е.М.), а Лось говорит, говорит без остановки. Они и раньше подолгу беседовали – и дома у Рема, и в школе после уроков, но больше о далёком прошлом, а не близком будущем.

То, что жгло изнутри, наконец прорвалось – вопросы, сомнения, страх, неуверенность. Детство скоро кончится; от него, Лося, ждут, что он сам себя прокормит и обеспечит. А на что жить студенту-историку? А главное – что потом, после истфака? Не в школу же идти работать – нет у него для этого мудрости и терпения, а главное, это совсем не то, что его привлекает.

Рем кивает, всё понимает, но не может предложить приемлемый выход. Он сам ведь – не борец. Он всего лишь тихий, добрый учитель. Да, конечно, конечно, его любимый ученик и программистом станет хорошим. В любых обстоятельствах, в любом повороте судьбы можно разглядеть что-то хорошее. Можно найти область сопряжения любимой истории и далеко не столь любимой математики.

«Да, вы знаете, у меня есть идея!» – и Лось начинает увлечённо объяснять Рему про компьютерную игру по реальным историческим событиям. Он ведь неплохо рисует, поэтому на разложенных по столу мятых бумажках графические образы будущих героев (неизвестный художник конца двадцатого века, тетрадный лист, ручка, карандаш) выглядят настолько живыми, что хмурый Ворон, бесшумно возникший на пороге учительской, неодобрительно смотрит, как его двойник с весьма злодейским видом высовывает длинный нос из-под забрала шлема века пятнадцатого, угрожая арбалетом гораздо менее прорисованным положительным героям. Потом реальный носитель носа разворачивается и уходит, хлопнув дверью, – переваривать услышанное.

Только этот хлопок, словно пушечный выстрел, донёсшийся из средневековой Англии, заставляет и Лося, и Рема вздрогнуть, а, взглянув на часы, догадаться, что они не услышали звонка.

Выскочив из учительской, Лось успел разглядеть заворачивающую за угол чёрную спину. И подумать, что возможность почаёвничать в учительской – часть чрезмерно демократических, по мнению некоторых, порядков в этой школе, из-за которых у директора уже бывали неприятности.

Вот и сейчас звенит звонок – работа останется недописанной. Опять его неисправимая мечтательность ему вредит.



...Разделавшись с последней контрольной, они отмечали это событие в «Му-Му».

– Изверги вы, притащить меня в заведение, где самые вкусные в Москве пирожки!

– Это его идея! – хором воскликнули Лось и Рыжий, показав друг на друга: один – кружкой пива, другой – пирожком с капустой.

– А ты вместо пирожков возьми шоколадный тортик – и много не съешь, и глюкоза для мозгов перед экзаменами... – ухмыльнулся Лось.

При слове «экзамены» его подруга подавилась салатом и побледнела.

– Да ладно, Выдра, ты тощая, как... выдра!!! – выпалил Рыжий. – Если тебя станет раза в два больше, я буду только рад! Надо соблюдать правильную пропорцию массы мозга к массе остального тела! А то голова будет перевешивать!

– Очень кстати ты себе об экзаменах напомнил, и первый как раз по физике! – со скрытым торжеством в голосе проговорила Выдра, видно, всё же скорее довольная, что ей-таки испортили аппетит...

Когда всё было съедено, и выпито всё пиво, радостное настроение у Лося пропало: его мысли вернулись к недавним событиям, о которых и говорить ему было неприятно, и молчать – нестерпимо.

– А всё-таки это Ворон. Его интриги. Он копал под директора. – Лось ударил кулаком по столу.

– А Рем что говорит? – забеспокоилась Выдра.

– Ничего конкретного. Что доказательств нет, что надо думать о людях лучше. Но он и не опровергает эти слухи!

– Вот именно, всего лишь слухи, – подхватила Выдра.

– А кто из учителей у нас ещё способен на такое? Нож в спину такому замечательному человеку, который эту школу собственными руками создавал! Кляузы, доносы...

– Ну, никто точно ничего не знает. Это могут быть и родители, – например, недовольные, что их расчудесное чадо не слезает с троек. Ты вот, Рыжий, разгильдяйничаешь – удивляюсь, как ты в конце концов ухитряешься что-то приличное получать.

– Но мои за тройки меня бы ругали, не школу. А такой желчный тип, как Ворон, вполне способен на всякие пакости, – Лось ведь дело говорит! – Рыжий хлопнул друга по плечу.



Выйдя из кафе, они разбежались в разные стороны. Выдра и Рыжий – к метро, а Лось, чтобы успокоиться, бродил по улицам и набережным, следил с выгнувшего спину мостика через Водоотводный канал за встрёпанными утками в грязной воде.

Успокоиться он не мог, – наоборот, меряя шагами московские мостовые, он только больше накручивал себя. И справедливо опасался, что, встретив Ворона, уже не сможет держать себя в руках.

Так оно и случилось.



7.

Когда не можешь спать, и нет возможности встать и заняться делом, ночь тянется бесконечно. С самим временем в темноте и полусне происходит нечто странное. Оно закручивается спиралями и петлями, а потом вдруг проваливается куда-то, и ты летишь вместе с ним в короткий странный сон.

Наутро ему очень трудно было восстановить порядок событий этой странной ночи.



8.

Падение было недолгим, но, очевидно, сознание на время покидало твоё тело от ощутимого удара.

А теперь ты лежишь у ног своего злейшего врага в сводчатом склепе без окон.

В трепещущей от неверного света полутьме лишь угадывается тщательно прорисованный собственными руками антураж.

Коптящие огоньки свечей отражаются в алхимических колбах, расчерчивают тенями неровные, болезненно бугристые каменные стены, оживляют тусклое золото на тиснёной коже переплётов рукописных трактатов. Запас перьев, свитки чистого пергамента, кисточки и краски для книжных миниатюр – синяя, красная, золотая. В углу – маленький оружейный склад: лёгкий меч, меч двуручный, арбалет, алебарда. Неподалёку разложены причудливые инструменты, при взгляде на которые подкатывает тошнота: не то медицинские, не то пыточные. Впрочем, разница небольшая, - особенно в этих руках, которые сейчас у твоего горла.

Как ни странно, кажется, они только расшнуровывают воротник, давая доступ воздуху.

Выше – соткавшееся из сумрака лицо.

Лицо, такое знакомое, горящее даже на изнанке сомкнутых век, так глубоко впечатавшееся в мозг, что кажется: тот, кто вскроет твою черепную коробку, увидит эти черты в рисунке извилин.

Это лицо плывёт над тобой, распадаясь на пиксели и складываясь из них вновь, потому что ты попался, сам попал в придуманную тобой игру, и теперь тебе выполнять тщательно изобретавшуюся миссию.

Решить алхимическую задачу, получить формулу, формула даст ключ к шифру, шифром написано слово, сложившееся из заглавных букв рукописных книг, а слово откроет дверь, ведущую в потайной ход в стене: из подземелья – на верхушку самой высокой башни, нависшей над меловым утёсом, откуда ты сможешь подать сигнал своим, ждущим за холмом.

Схема стройна и прекрасна, мир изящно разделён на чёрное и белое, своих и чужих, любовь и ненависть.

Но этот человек ломает твои замечательные схемы, портит тебе игру.

Ведь эта часть была квестом, а не аркадой!

Ты придумал только лабораторию, а алхимик материализовался сам!

Причём он оказался рыцарем-убийцей, проникнувшим в игру из реальности.

Ты придумал воина-предателя, а он оказался учёным.

Вернее, он и воин, и учёный, и каллиграф... Но в одном ты не мог ошибиться – он точно враг, олицетворение всего, что ты ненавидишь.

Усилием воли ты – ведь это твой сон и твоя игра – прогоняешь его. Но ненадолго.

И когда потайная дверь открывается, он снова встаёт на твоём пути.

Он что-то говорит, – не то грозит, не то предостерегает. Странные, бессмысленные слова – ты поймёшь их через секунду после того, как сон кончится, а пока они только звучат: что-то о том, что в такой войне не бывает ни правых, ни виноватых, что не обязательно быть солдатом и отдаваться ненависти, что надо искать свою правду, идти своим путём, учиться думать...

Но тебе плевать, ты знаешь свою цель и стремишься к ней, а ненависть звенит в ушах комариным писком кровеносных сосудов.

И куда бы ты ни бежал, спотыкаясь, почему-то налетая на один и тот же угол, разбивая в кровь руки, обдирая рёбра о камни, – тощая фигура в чёрном вновь и вновь вырастает перед тобой.

И на верхушке башни ты тоже не в одиночестве. Что-то блестит в его руке... Но ты оказываешься быстрее – твой кинжал, твой удар. На несколько растянутых до предела секунд звук пропадает, враг балансирует на краю парапета, взмахивая несуществующими крыльями, по инерции протягивая тебе блестящий на солнце ключ, драгоценный ключ от шкатулки, открыв которую на последнем уровне игры, ты должен был получить и сокровенное знание, и военное преимущество, и победу, и полцарства...

Но ты не обретаешь, а теряешь – всё.

И цель, и смысл, и главного врага, отчего почему-то особенно горько и пусто.

Всё летит в бездну, а ты хватаешь пальцами пустоту, холодный морской воздух.



9.

Его трясло. Казалось, что он сам падает туда же, и падение никогда не кончится. Под веками вспыхивал пульсирующий свет. То, что вернуло его к реальности – прохладные кончики пальцев, осторожно прикасающиеся к покрытому испариной лбу, откидывающие мокрые вихры.

Он резко сел, чуть не ударившись о сетчатую полочку, и снова увидел то самое лицо.

Уже не из пикселей, и абсолютно живое, хотя оно и казалось слегка потусторонним от сиреневато-голубых ночных заоконных отсветов. Ворон как будто испугался этого его резкого рывка, качнулся назад и хотел отдёрнуть соскользнувшую руку, но Лось в полубреду, на грани сна, успел крепко её схватить, ещё не вполне понимая, что делает. «Живой, живой» – но вслух не мог произнести ни слова.

Они, застыв, смотрели друг на друга... и, кажется, оба умирали от смущения и неловкости. Лось, ещё по инерции, тянул руку на себя, как будто запоздало хотел подхватить падающего.

Хрипловато, в попытке успокоить, погасить этот порыв, прозвучал голос Ворона:

– Тише, тише. Нет у меня ключа. – И, еле слышно, со вздохом: – Я бы сам от него не отказался...– (Боже, он что-то знает?!) – Умерьте свой воинственный пыл. Избыток адреналина мешает спать спокойно? Я возьму пока у вас это. Не бойтесь, ничего не пропадёт, какого бы мнения вы обо мне ни были. – Ворон осторожно вынул ноутбук почти что из-под Лося. Оказалось, металлический угол ощутимо впивался в бок. Лось вспомнил, как бился рёбрами о каменный угол в той реальности.

Господи, от облегчения, что всё это был только сон, что он не стал убийцей, Лось был готов отдать Ворону что угодно. Но сказать вслух об этом он не мог, да и язык прилип к пересохшему нёбу. Поэтому лучшее, что он мог сделать – не сопротивляться странному течению событий, закрыть глаза и сделать вид, что он так и не просыпался.

И тут же снова очутиться на том самом морском берегу...



10.

Мягкие, плоские, ленивые, сонные волны. Беззвучно падающие крупные капли дождя.

Над пляжем – утёс, на утёсе – та самая башня, её площадка – где-то на головокружительной высоте в небе над тобой. Упирается в низкие клочковатые тучи.

Тучи мокрыми тряпками проволакивают по её парапету свои рыхлые туши, стирая кровь с грубых камней.

Гарольд не может оторвать взгляд от распластанного на песке тела.

От ненавистного ещё недавно лица, с которого дождь тоже смывает кровь, ужас и злость...

Какое-то время струйки стекают с лица совсем спокойного, белого, как мрамор, как известняк меловых утёсов. Черты ровные и прямые, как у статуи, изваянной рукой мастера. Только нос длинноват для изваяния, созданного по законам гармонии. И уголок рта изогнут в усмешке, какой не бывает у статуй.

Гарольд падает на колени на песок и ракушки, на гниющие водоросли, но не ощущает ни шероховатости, ни уколов, ни противной склизскости. Не ощущает ничего.

И ничто не отвлекает его от этого безжизненного лика.

Мрамор обычно немного тёплый, приятный на ощупь. И он тянется прикоснуться пальцами к этой нереальной половине усмешки. Что он хочет ощутить – тепло мрамора или тепло кожи? Но пока он тянется (целую вечность!), лицо начинает выцветать, терять и этот – белый – цвет, становится призрачным. Голограммой, сгустком тумана. Рука проходит насквозь и врезается в песок, который тут-то и впивается в пальцы тысячью иголок.

Но и песок расступается – трещиной, расселиной. Мир раскалывается надвое, и он (Гарольд? Лось?) летит и летит в эту пропасть.



11.

Он обнаружил себя сидящим на полке, почему-то на нижней, в серой жестковатой обёртке вагонного одеяла вокруг плеч. Он слегка раскачивался, полузакрыв глаза, – не то солдат в плащ-палатке на посту, не то священник в фелони. Свернув вокруг себя пространство, остановив время: так по-детски это было, из той поры, когда ночь, постель, одеяло – часто лишь повод для игры. Например, такой: накрыться с головой, а когда дышать уже станет тяжело, вынырнуть и глотнуть воздуха, – сладкого, как родниковая вода.



Чьи-то руки (на самом деле, он знал, чьи, но не хотел себе в этом признаться), обернулись вокруг обёртки, свились вокруг свивальника – обнимающие, поддерживающие, укладывающие. Но сначала – один глоток: стакан в подстаканнике с вензелем РЖД слегка лязгнул о зубы, холодный чай смочил язык. Стакан убрали, а он потянулся за новым глотком, но дотянулся не до холодного стекла, а до тёплой, немного колючей щеки и ткнулся в неё – губами, носом, как телёнок или щенок. Почти потеряв равновесие. Эта точка соприкосновения стала вдруг точкой опоры. Точнее, точек было несколько – нос, губы, язык. Жажда чайной остывшей сладости мгновенно стала жаждой тепловатой сладости лёгкого поцелуя, – всех оттенков тепла, когда первое поверхностное прикосновение губ, первая встреча с теплом другого сменяется открывающейся не без сопротивления горячей и гладкой глубиной, куда всё-таки впускают твой язык, и он исследует неизвестный ещё рельеф – и это целый мир, здесь всё кажется огромным: горы и впадины, огнедышащий вулкан дыхания, засасывающий водоворот ответного поцелуя... А потом тебя выталкивает на поверхность, и капельки остывающей слюны холодят кожу. И это уже опять только холодный чай в стакане. Потому что тебя аккуратно качнули назад, – так, что ты снова обрёл равновесие. Этакий Ванька-встанька, переросток, в очках и с неподходящими к лакированной игрушке всклокоченными волосами.

Судя по всему, эта ассоциация пришла в голову и тому, кто приносил чай и позволил себя целовать. Насмешливый голос шёпотом продекламировал: – У Ваньки у встаньки несчастные няньки, начнут они Ваньку укладывать спать – а Ванька не хочет, приляжет – и вскочит, уляжется снова – и встанет опять. А ведь в самую точку! Особенно конец: Тебе, дорогой, потому не лежится, что слишком легка у тебя голова. – Тихий смешок.

Господи, опять реальность ворвалась в его сон. Тот самый насмешливый голос, так больно коловший когда-то безошибочно точной иронией. Математически точной.

Уютный кокон одеяла был разрушен – ведь ему пришлось протянуть руку, чтобы ощупать нос (длинный), волосы (прямые, жирноватые), губы – слишком легко кривящиеся в усмешке… Те ли это губы, которые только что были единственной точкой опоры? И сейчас так нежно шевельнулись под пальцами...



Всё-таки единственный выход – признать это сном, ночным кошмаром и, не открывая глаз, вынуть и вторую руку из-под одеяла. Детская уловка, кокон пространства-времени, распался, и время вообще исчезло. Неулыбчивый рыцарь, алхимик, астролог, в кольчуге – не из стали, а почему-то из шерсти... Господи, пусть он ничего больше не говорит, а то рассеется наваждение, и что тогда делать со слишком определённой реальностью, загоняющей тебя в жёсткие рамки настоящего? Поэтому, когда тот только открывает рот, чтобы что-то сказать, а некто, бывший и Лосем, и оруженосцем Гарольдом, видит это, – глаза его, оказывается, открыты, и света ровно столько, чтобы разглядеть линии и контуры, но не цвет... Так вот, когда тот открывает рот, чтобы сказать что-то про топологию извилин одной отдельно взятой лохматой головы или же про беспечность и самонадеянность молокососа-оруженосца, взявшегося за непосильную миссию, положившись лишь на везение, приходится срочно предотвратить наступление определённости, заставить невысказанные слова вернуться в лёгкие с судорожным вдохом, рефлекторно предшествующим неотвратимому поцелую. А руки тут же должны притянуть, приобнять, погладить волосы так, чтобы не дать отстраниться и прервать этот поцелуй, нет – уже последовательность поцелуев (сходящуюся или расходящуюся?)

И ты успеваешь подумать, что не то вы поменялись ролями и ты стал одной из тех нянек, не то тебя перехитрили и уложили-таки, Ваньку глупого, – но это уже неважно, потому что вы всё равно лежите оба, и на полке так мало места, что вам ничего уже не остаётся, как тесно прижаться друг к другу.

Когда одни уставшие и онемевшие губы отрываются от других, к губам легко прижимаются пальцы: дескать, молчи... Ваши пальцы передают губам друг друга идентичные послания, не сговариваясь, почти одновременно.

После этого руки отправляются в длительное путешествие, по дороге будоража и утешая, дразня и утоляя. В конце этого пути они наконец находят то, что искали, и от некоей череды движений сначала становится душно, горячо, головокружительно, – поезд будто бы несётся всё быстрее, ритмично раскачивая вас, готовясь взлететь. И взлетает, – а потом замедляет ход и уже как бы плывёт по спокойной воде... И вы оба, и вместе с вами – поезд, засыпаете мягко, бережно и нежно покачивая друг друга.



12.

Конечно, утром в купе никого не оказалось – ночные видения боятся ясного дневного света, вымывающего из головы всякую муть. До следующего раза, когда бред выскользнет из пятачка тени, который он находит себе даже в ясный полдень, выползет, раскроет крылья летучей мыши, развернёт так широко, что всё рациональное и ясное, привязывающее нас к дневной чёткости, скроется за ними, как за гигантской ширмой.

Но сейчас светило солнце, и можно было стряхнуть с себя полночный морок.



Унылый Сиваш со столбами далёких дымов степных пожарищ, а потом дневной Джанкой с совершенно игрушечным, чистеньким, светлым вокзалом, беготня вдоль вагонов продавцов персиков, рыбы, мороженого.

Но вдруг – чёрный силуэт на светло-зелёной стене. Профиль Ворона сгустком ночной тьмы – нахохлившийся, давешняя шерстяная кольчуга наброшена на плечи и топорщится крыльями, глаз косит на поезд, который вот-вот тронется. Вроде бы безразлично, но очень цепко. Хотя, конечно, Лосю такие нюансы могут только чудиться – расстояние, разделяющее их, велико, а скоро станет непреодолимым. Поезд унесёт его вперёд, в выбеленный солнцем, высушенный ветром крымский мир. В мир, где в полдень вообще не будет тени, где можно будет выйти из морской пены, родившись заново, и пустить по вольному ветру все ненужные воспоминания: худшие, лучшие или просто странные, – можно будет даже не разбираться.



Ну вот, поезд тронулся, Ворон исчез – за углом и за поворотом. Можно в кои веки навести порядок – в купе, а значит, и в голове. Скатать одеяла, туго свернуть бельё в свитки летописей забытого прошлого, выбросить все пакетики из-под чипсов и сухариков, все банки из-под пива, отнести проводнику стаканы. Попросить чистый, сыпануть туда растворимого кофе – терпкая обжигающая горечь, никакой больше прохладной сладости.

Сесть наконец за столик, как человек, – ноутбук уже стоит на нём. Тот, кто его туда ставил ночью, очень аккуратно выровнял при этом – строго параллельно сторонам столика.

Провести рукой по гладкой крышке и открыть, но смотреть не на экран, а в окно. Непривычное зрелище – никаких насыпей, отчуждённой земли. Поезд тихонько катится прямо между деревьев, как бы по парку: расходятся дорожки, гуляют люди, пасутся козы... Всё-таки отвлечься ненадолго от этого зрелища и ещё разок пробежать текст, над которым в последний раз работал – диалоги героев. Гарольд, сэр Север...

Обвинения, угрозы, должен последовать смертельный удар.

Но там, где он вчера бросил сочинять, теперь появился новый, незнакомый ему текст.

Он понял, кто это писал. Теперь Лосю не избавиться так просто от памяти о минувшей ночи.

В глаза бросаются последние строчки, набранные курсивом:

«Сэр Север: Гарольд, не думаешь ли ты, что состояние войны неестественно для человека разумного. Обратись к лучшей части своей души, и ты увидишь, что естественное состояние для неё – это любовь. Не дай ненависти разрушить себя. Не дай вовлечь себя в чужие игры и интриги. Самое главное, что у тебя есть – способность судить и право выбирать. И есть время сделать выбор. Ничего не решено ещё, ничего не решено за тебя. Внутренняя свобода – это реальность, и ей можно дать шанс превратиться во внешнюю.

Научившись прощать, ты увидишь, как душа обретает крылья, и упадает груз, прижимавший её к земле. Я верю в тебя»

Дальше, оформленное как комментарий, следовало: «Сэр Север открывает потайную дверь в стене замка. Фон: берег моря, морской горизонт»

И снова реплика: «Сэр Север: Выбери лошадь, чёрную или белую, выбери направление – юг или север. Скачи, тебя никто сейчас не видит»

И жирным курсивом: «Не возвращайся сюда, в это место. Но, сделав выбор, ты сможешь когда-нибудь вернуться к человеку, который пытался тебя ему научить. Место будет другим и точно другим будет время»



13.

Ворон так Ворон, – прозвище не хуже любого другого.

Он давно считал, что ему никто не нужен, что он сам прекрасно справляется с этой жизнью. В школьные годы его считали ботаником, позже – неудачником, лузером. А он ничего никому не хотел доказывать – возможно, потому, что не видел перед собой тех, кто этого достоин. Обладателю незаурядного ума, по его мнению, вовсе не обязательно чего-то добиваться в жизни. Самосовершенствование – и так достойная цель. Интереснейшие математические задачи, над которыми он бился, красивейшие формулы, снившиеся ему по ночам, звали, занимали свободное время, давали достаточно и адреналина, и ни с чем не сравнимой радости и удовлетворения, когда бывали наконец решены. Книги по философии и истории были замечательными собеседниками. А заработать на его скромные нужды можно было и в школе. Работу он не особенно любил, но относился к ней очень добросовестно, как и ко всему, за что брался. Кроме того, после дня в школе он точно чувствовал, что у него нет недостатка в человеческом общении. Он скупо тратил эмоции, гораздо более щедро – чувство юмора, хотя шутки у него были довольно мрачными, язвительными и уж точно всегда нетривиальными – иначе он перестал бы себя уважать.



Обычно он не испытывал особых симпатий (и антипатий) к своим ученикам – но с некоторых пор появилось одно очень конкретное исключение.

Что-то в этом юнце выбивало его из колеи, делало шаткой почву под ногами. С чего бы? Опыт того, что ему казалось любовью, давно остался позади, былые разочарования – тоже, сейчас ему был важен комфорт, распорядок, свободное время, отведённое для полёта мысли. А Лось этот не более бестолковый, чем остальные (его ученики обычно были довольно талантливы), но какой-то вопиюще неправильный, не укладывающийся в схемы, как будто его глаза нахально сверкали зелёным с чёрно-белой классной фотографии.

И эти его нелепые обвинения, когда он полез на рожон на виду у одноклассников.



Безрассудный скандал накануне выпускных экзаменов, когда по школе уже гуляла сплетня, которой вначале он не придал значения, о собственном его якобы участии в интригах против всеми любимого директора (за которыми последовали комиссии из РОНО, проверки, вынужденный уход директора и быстрая смерть того от инфаркта) – скандал, закончившийся двумя почти одновременными пощёчинами: ученика учителю и учителя ученику.

Пощёчины, горевшие тогда на их лицах, как клеймо (а на его собственном – тайно – все последующие годы)... Они не стали началом настоящей драки только потому, что одного потенциального участника удержали одноклассники, а другого – всё-таки присущее ему хладнокровие и благоразумие, непонятно куда подевавшиеся в тот единственный миг, когда гнев и ярость заставили забыть обо всём. И, как признался он себе потом, нечто большее, чем гнев и ярость.

Этот странный, неправильный мальчишка, – и вполне современный, и пропавший в глубине веков... Одновременно хотелось и приласкать его, и сделать ему больно. Ещё ребёнок, но уже противник, чуть ли не соперник. Хотя что им было делить? Рядом с мальчишкой он сам на миг почувствовал себя семнадцатилетним, но в то же время предугадал в лосёнке возможное будущее, и даже озаботился, не давая себе отчёта, отыщется ли в этом будущем место для него.

Пощёчины отзвучали, схлынуло наваждение: отдалённый стук и скрежет рогов намертво сцепившихся благородных животных – сцепившихся не в смысле схватки, а в буквальном смысле, когда два запутавшихся рогами самца уже не могут ничего сделать и... гибнут?.. может, от голода?.. или что там с ними дальше? – эта информация в своё время показалась ему лишней.

Стук рогов ещё стоял в ушах, когда он спокойно прочитал приказ о собственном увольнении (новому директору было проще не разбираться в предыстории и спокойнее не держать в штате учителя, ударившего ученика). На жизнь можно было прекрасно заработать и репетиторством.



14.

Лось не был до конца уверен, скольким реальностям он принадлежит на самом деле.

Иногда ему казалось, что где-то в другой жизни он умел летать. Взмывать, подставляя лицо ветру. Закладывал крутой вираж, и земля поворачивалась под ним, раскручивалась, будто вот-вот сама улетит, как летающая тарелочка, пущенная на летней лужайке. Но что-то удерживало её, не давая оторваться. Киты и черепахи кряхтели, но справлялись. Существовало надёжное основание, центр стабильности, тыл, дом, тихая гавань – всякий полёт теряет свою терпкую сладость, если тебе некуда и не к кому возвращаться!

В этой реальности он летать не мог, не было у него ни параплана, ни даже маленького змея с пёстрым хвостом. Но было воображение, нёсшее его через времена и пространства, от эпохи к эпохе, из страны в страну, от человека к человеку. История была для него не собранием сухих цифр, а пёстрым лоскутным одеялом. Казалось, надо ещё чуть-чуть прищуриться, настроить зрение, и разноцветные лоскутки сложатся в одному ему понятный, но единственно возможный рисунок. И он расшифрует его для всех.

А сейчас он просто в очередной раз, как чайка, поймавшая воздушный поток, широкими кругами проскользившая на белоснежных крыльях по крымскому небу, но потом всё же мягко опустившаяся на песок рядом со своими крикливыми подругами, спустился на землю и снова стал обычным девятнадцатилетним парнем, соскучившимся по друзьям. Но тень ещё одних крыльев, чёрных, маячила над ним, мешая от души дурачиться, тревожа и смущая.

Над Судакской крепостью плыли волны сладкого аромата кипарисов. Незабываемой, неповторимой сладкой крымской хвои. Двое парней и девушка беззаботно неслись вниз по предательски осыпавшейся тропинке среди выжженной травы огромного внутреннего пространства...

Потом бродили от башни к башне, читая таблички. Потом снова карабкались наверх, к Конвенту, сердцу крепости.

Они устроились у окна на верхнем этаже башни Конвента, высоко над обрывом. Далеко внизу расстилалось немыслимо бирюзовое море, казавшееся отсюда твердью, чеканкой экзотического металла в мелкой регулярной ребристой ряби. Крошечный белый катер, меньше, чем детская пластмассовая игрушка, направил свой острый носик в Новосветскую бухту.

Выдра свесила роскошную каштановую гриву наружу, как Рапунцель – свои косыньки, и заворожённо смотрела на тонкую полоску пены, разбивавшейся о крошечные камни у подножия скалы.

– Ворон, – наконец вырвалось у Лося. – Я видел его в поезде.

– Да что ты! – Выдра взмахнула лохмами, выпрямилась и внимательно посмотрела Лосю в лицо. – И куда он направлялся?

– Не знаю... В Крым, естественно!!! Сошёл почему-то в Джанкое.

– Ты по-прежнему терпеть его не можешь? – Выдра смотрела насмешливо, склонив голову набок.

– Ммм...

– Я же тебе говорила, – произнесла она назидательно, – если бы не он, разве ты поступил бы в универ, без денег на репетиторов? Каким бы он ни был ехидным и резким, он нас вымуштровал всё-таки! Даже вас с Рыжим, хотя вы учились только под настроение. Он в железках ковырялся, а тебя только история интересовала, больше вообще ничего.

– Между прочим, все эти железки тебе на комп пошли, – несколько обиженно пробормотал Рыжий.

– Спасибо, спасибо, я всегда буду помнить! – Выдра присела в ироническом книксене и тут же примирительно чмокнула Рыжего в щёку, чтобы тот не успел обидеться. Он тут же обхватил её за талию, чтобы не дать отстраниться. Пока они в шутку боролись, а потом начали целоваться, Лось отошёл к южному окну, в котором не было моря, – лишь выжженная земля и голубые горы, и стал смотреть, как стена карабкается вверх, к самой высокой точке. Там был небольшой скальный уступ, куда иногда забирались рисковые туристы. И сейчас там виднелся чёрный силуэт. Насколько можно было разглядеть, человек неподвижно глядел на восток, за морской горизонт.




15.

– Но из школы его тогда выставили поделом. – Рыжий всегда был на стороне друга.

– Ну что ты такое говоришь! Надо же признать, Лось зря на него наехал. Тем более – ударил учителя. Повезло ещё, что школу мы кончали, его тоже могли бы выгнать. – Выдра легко сбежала по крутому участку мощёной дорожки вдоль стены, ведшей от Конвента к воротам, и остановилась у очередной башни. – Опять написано: «трёхстенная». Лось, почему они все такие?

– Здесь служили наёмники. И они, как люди ненадёжные, постоянно должны были быть на глазах у командиров. Поэтому с внутренней стороны стен у башен нет. – Лось был очень доволен, что разговор ушёл от скользкой и неприятной темы.

Болтая, они спустились к воротам и вышли из крепости.

За воротами – направо, по узкой улочке, вполне генуэзской, до ближайшего кафе. Прохлада, полумрак, в телевизоре над стойкой бара безмолвное мельтешение, музыка бормочет и пришёптывает откуда-то издалека. Холодное пиво, креветки, греческий салат с тёртыми орешками – настоящий пир по поводу встречи.

Ни гор, ни моря отсюда не видно, но их присутствие ощущается постоянно – не то молекулы запахов ласково щекочут ноздри, не то виденные час назад немыслимые панорамы накрепко отпечатались на сетчатке. Виден только кусочек улицы, ведущей от крепости, слышны шаги по мостовой запоздавших отдыхающих, спешащих к морю, пока солнце ещё не село.



Вот и обладатель шагов – черной тенью, очень знакомой черной тенью из-за угла.

Выдра выскочила в переулок, перед самым носом у Ворона. Одного с ним роста, долговязая, подвижная. Тараторя, взмахивала худыми руками с цветными фенечками, показывала то на друзей, то на крепость, что-то быстро объясняя. Последние косые лучи солнца оживили дракона, намалёванного блестящей золотой краской на малиновой футболке. Выдра была вся в движении, и дракон поводил золотыми кошачьими лапами, а Ворон стоял неподвижной чёрной тенью и слушал её, по-птичьи склонив голову набок. В конце концов она потянула его за руку в сторону кафе. Он нехотя тронулся с места и, почти упираясь, двинулся за ней.



16.

...Но, видимо, в тот миг, когда Ворон обрёл формальную свободу (административным решением), что-то в его существовании разладилось. Он будто перестал чувствовать свою самодостаточность, будто потерял уверенность в своей независимости. «Будто» - потому что сам не верил в это до конца, не верил, что с ним могло такое случиться. Тридцать пять – наверное, середина отпущенного ему срока. Эта цифра стала странным для него рубежом.

Ломались формировавшиеся годами привычки и пристрастия, потянуло странствовать и скитаться. Труднее стало сосредоточиться на сложной и интересной книге, тянуло бросить её на середине и заглянуть в конец. Может, пора было заглянуть в конец своей жизни?

Была ли причина в том, что ему всё-таки нужны были формальные рамки, чтобы внутри них чувствовать себя свободным, или совпадение момента освобождения с моментом расставания с одним лохматым, долговязым, ушастым, рогатым, копытным, – было не случайным?



Полотнище лунного света, упавшее на верхнюю полку показавшегося пустым купе, накрывшее спящего там пассажира, отбросившее причудливую рогатую тень на сероватую пластиковую стену, наконец дало ответ на этот вопрос.

Даже любителям точных наук иногда приходится (или хочется) оказаться вне времени и пространства. Обрядившись в сиреневую карнавальную маску неонового света станционных осветительных мачт, перестать на время быть собой. Или открыть себя по-настоящему?

Найти в себе с одной стороны сиделку и няньку, почувствовать в себе что-то материнско-отцовское, а с другой – безответственное существо, которое, уступив колдовскому наговору колёс и молчаливому уговору тёплых сонных губ, может отдаться полёту и падению в бесконечный колодец, к антимамам и антипапам... Падение обернётся взлётом, ослепительным и обжигающим, но останется падением в собственных глазах, стазу загнанным вместе с ноющей совестью куда-то в дальний уголок сознания.

Но, пробудившись окончательно, приходится снова обратиться к наиболее трезвой части этого самого сознания и, посмотревшись в грязноватое, захватанное зеркало на двери в коридор, сказать самому о себе правду.

Со щемящей болью, приговаривая себя к неминуемой разлуке, посмотреть на спящего. Не влить яд в ухо ни ему, ни себе, а снова поймать состояние, в котором мыслишь чётко, в котором сами приходят нужные слова, и сказать их. Пусть не в лицо, а не вполне неожиданно подвернувшимся оригинальным способом.



Поставить последнюю точку, с тихим щелчком закрыть сначала крышку компьютера, потом – дверь купе. Ждать открытия вагона-ресторана, скитаясь по коридорам как можно дальше отсюда, досидеть в ресторане до Джанкоя над чахлым бутербродом с колбасой и, так и не доев его, пулей вылететь на перрон. Переводя дух, прислониться к стенке вокзала и, не глядя, всё равно провожать глазами поезд и особенно одно окно, с прижатым к стеклу белым расплющенным носом и распластавшейся надо лбом тёмной чёлкой.

И снова, оставшись совершенно одному, погрузиться в смятённое состояние и позволить чутью вести себя куда-то на юг.



17.

При виде старого знакомого, входящего с Выдрой в кафе, Рыжий недовольно фыркнул, а Лось словно прирос к стулу. Ему страшно хотелось вскочить и бежать отсюда, но руки и ноги стали тяжёлыми и чужими, но в то же время он понимал, что бегство – не выход. Ворон тоже, видимо, не жаждал этой встречи. Когда их взгляды всё-таки скрестились, несмотря на усилия обоих смотреть в абсолютно разные стороны, Лось увидел в тёмных глазах трепыхание пойманной птицы, лихорадочно мечущиеся тени.

Выдра задавала вопросы, получая от бывшего учителя ответы по большей части односложные, рассказывала о себе, о Рыжем, о Лосе, пытаясь вовлечь того в разговор. Даже подталкивала его локтем и бросала многозначительные взгляды.

А Лось только смотрел – теперь уже не в силах отвести взгляд. И говорил себе – будь мужчиной, соверши что-нибудь умное и решительное. Помоги этой птице – либо отпусти её, либо приручи.



Рыжий довольно бесцеремонно прервал подругу на полуслове:

– Между прочим, до последней маршрутки осталось всего двадцать минут. Мы же хотели вернуться в Феодосию, нет? Палатка там. Где мы будем ночевать? Прошу прощения, – с невежливой вежливостью, Ворону, – мы пойдём.

Лось тем временем, с неожиданной для самого себя ловкой неловкостью, рассыпал содержимое рюкзака под столом, причём ноутбук успел в последний момент подхватить.

И, увидев растерянность Выдры, – ей:

– Бегите, бегите. У меня палатка с собой, и я знаю, где вас искать. Если не успею сейчас, присоединюсь позже.

Выдра, вздохнув с облегчением, с благодарностью ему кивнула, неожиданно расчувствовавшись, чмокнула в конец растерянного Ворона в щёку и выбежала за Рыжим, уже направившимся на улицу и к автовокзалу.



Задумчиво посмотрев ей вслед и тряхнув волосами, Ворон опустился на корточки рядом с Лосем и помог ему собрать с пола разные мелочи.

– Спасибо, – неожиданно сказал он, когда всё было сложено, а оранжевая палатка привязана сверху.

– Да это вам спасибо, – легко откликнулся Лось. Такие простые слова произнести оказалось не трудно. И отчаянно выпалил: – За всё. – И совсем уж героически: – Пойдёмте. Там ещё будут частники. Я так понял, что вам всё равно, куда ехать?

Пауза. Ответ – с паузами, взвешивая каждое слово:

– Я сказал, что не нашёл себе пристанища.

– Тогда, может, составите компанию до Коктебеля?

– Собственно, я туда и направлялся. Удивительное совпадение намерений. – Серьезный и уже довольно твёрдый взгляд. Почти в глаза. – Или интересов.

Лось, немного ошалевший от собственной храбрости и головокружительно меняющегося мира, очень тихо:

– Или желаний. – И тут же прикусывает язык.

– Вы что-то сказали? – Слабое трепыхание одним крылом.

– Нет-нет. Пойдёмте, пока ещё можно поймать попутку.

Крылья выровнялись, полёт становится спокойным и уверенным:

– Пойдёмте.



18.

Ночной Коктебель. Рюкзаки (зелёный, чёрный) и оранжевая палатка брошены на пляже, – там, где кончился городской и начался дикий.



Усаживаясь на гальку по-турецки, рядом с напряжённо застывшим в молчании Вороном, Лось покачнулся и нечаянно прислонился боком в тонкой футболке к неожиданно тёплому плечу, встретившему его надёжной опорой. Да так и остался, ловя это тепло, боясь пошевельнуться, сам себе не веря, что это происходит именно с ним. Пока они сидели так, молча и неподвижно, можно было притвориться, что это очередной сон, какое-то место между мирами, где они вот так веками смотрят на отражающую звёздное небо шелковистую воду, как и древние горы вокруг них, – и так же, как горы, останутся здесь навсегда, пока не рассыплются в прах от старости.

Скрип гальки, на которую оперлись рукой. Опора неожиданно ушла из-под него, чтобы тут же вернуться, и, более того, его осторожно и даже робко приобняли, заключив в уютное тёплое полукольцо. Лось боялся повернуть голову и встретиться взглядом с источником тепла. Но в то же время он чувствовал потребность сделать шаг навстречу, вложив в ответный жест и извинение, и благодарность. Это было настолько необходимо и в то же время безумно страшно, – как головой в эту тёмную воду, что мягко плескалась перед ними.

Он на миллиметр повернул голову в сторону Ворона, осторожно глянул уголком глаза и тут же зажмурился, чтобы не дать реальности вторгнуться в их сонное междумирье. На ощупь мимолётно накрыв ладонью ладонь, лежавшую на его предплечье, он осторожно высвободил левую руку, слегка вынырнув из тёплого кокона, и приобнял за плечи сидевшего рядом человека, с благодарностью возвращая подаренное ему ощущение расслабленного покоя.

Кажется, они оба нашли пристанище.



19.

Несколько дней эти двое как будто привыкали друг к другу, знакомились заново. Лося поражала в речи Ворона точно дозированная вежливость – казалось, тот всё время осаживает себя, чтобы в голосе не прозвучала отчуждённая ирония, но и опасается излишнего панибратства.

Лось неожиданно для себя остро чувствовал, сколько оттенков мысли скрывается за каждой интонацией. Между сказанных слов он слышал несказанные: я не хочу спугнуть тебя, не хочу тебя унизить, ты всё ещё свободен в своём выборе.

Иногда он даже отвечал на что-то такое несказанное. И ему казалось, что его тоже понимали.

Как будто заключив молчаливое соглашение, они заполнили эти несколько дней до отказа – поездками, подъемами в горы, походами в дальние бухты, так что, вернувшись в палатку, падали без сил и засыпали, как убитые. Как будто говорили друг другу: у тебя ещё есть время передумать.



Конечно, у Ворона было больше оснований для таких мыслей, но Лось тоже очень чётко понимал, что, если между ними случится нечто – на этот раз осознанно, с открытыми глазами в прямом и переносном смысле – то это будет для них обоих настолько серьезно, что изменит всю их дальнейшую жизнь. Здесь нет универсального закона, это просто верно для их частного случая. Он просто чувствовал, что с этого момента на Ворона ляжет ответственность за него – потому что тот сам её на себя возложит. И поэтому, насколько это было в его силах, Лось контролировал себя. Но долго так, конечно, не могло продолжаться.

* * *

И когда они однажды проснулись от отдалённого громового раската, а по палатке забарабанил дождь, они поняли, обменявшись взглядами, что никуда сегодня не пойдут.

Ворон просто лежал и улыбался краешком рта, глядя на соседа внимательными тёмными глазами. Лось прочёл в них: «Выбор за тобой». Тогда он протянул руку и коснулся этого улыбающегося рта подушечками пальцев. Этот простой жест означал, что он зажмурился и храбро прыгнул в пропасть, хотя глаза его были широко открыты. Сейчас они казались Ворону тоже не зелёными, а тёмными. Из-за пасмурного дня, от решимости и серьёзности.

А потом Лось сделал то, чего ему уже несколько дней смертельно хотелось. Легко провёл пальцем по всей длине этого выдающегося клюва от переносицы до кончика. И тут они оба, не удержавшись, фыркнули – так церемонно это у него вышло. Этот общий смешок был – как выстрел сигнальной ракеты.

Лось вывинтился из спальника и преодолел разделявшие их сантиметров двадцать. Новый раскат грома заглушил шуршание пластиковой молнии Воронова спальника, когда Лось рванул её вниз. Вспышка молнии настоящей совпала со следующим его решительным действием: «Повернись на бок, ко мне спиной», – шепнул он, и исполнил ещё одно своё тайное желание: прижался всей возможной поверхностью обнажённой кожи к влажной и тёплой после сна коже Ворона, – от основания шеи вдоль всего позвоночника вплоть до сокровенной и притягательной ложбинки.

Но какой бы тёплой эта кожа не была, его пылающую плоть она освежала прохладой, так давно желанной. Утолив первую жажду каждой клеточкой своей кожи, он отстранился и провёл вдоль этой совершенной на его пристрастный взгляд спины осторожным пальцем, а вдоль шеи и между лопатками – губами и языком. Он пробовал этот вкус впервые и запоминал навсегда.

Он почувствовал Вороновы мурашки, короткую дрожь, лёгкий резкий выдох.

Потом снова увидел внимательные глаза, которые получили, видимо, ответ, потому что не только его рукам было дано, наконец, разрешение, – ещё одни руки и губы были отпущены на волю в тесном пенале палатки.

Потом на волю были отпущены и звуки, и слова – прерывистые, не боящиеся показаться смешными и нелепыми, вообще не боящиеся ничего.

Они не заметили, как кончился дождь и вышло солнце, потому что в это время маленькое солнце уже пульсировало и горело у каждого внутри. Это горячее и пульсирующее рвалось на волю, эти солнца притягивали друг друга и стремились слиться во взрыве одной сверхновой, а вся остальная Вселенная вообще не имела значения.

* * *

Взгляд Лося сфокусировался на лице лежащего рядом с ним человека. В нереальном оранжевом свете кожа была живой, молодой и тёплой, – ни теней, ни морщинок. Только сморщились нежные веки крепко зажмуренных глаз. Он чётко видел каждую черную встопорщенную ресничку, и, не сдержавшись, ласково подул на них. Ресницы дрогнули, глаза распахнулись. Он увидел, как в центре яркого, тёмного глаза, среди искр и полосочек радужки, живёт зрачок, пульсируя, мягко увеличиваясь и уменьшаясь в ритме пляшущих на пологе теней.

Мир перестал кружиться и замер. Та точка, которой он бредил, болел, к которой летел и нёсся вскачь, стремительно приблизилась. Она была там, в этом зрачке, в этих глазах.

И это был центр его мира.



The end



Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni