После красно-желтых дней...

АВТОР: menthol_blond

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Билл, Ремус
РЕЙТИНГ: PG-13
КАТЕГОРИЯ: slash
ЖАНР: angst,

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: После шестой книги

От автора: для Мэвис


ОТКАЗ: Все права принадлежат Джоан Роулинг, а я ни на что не претендую




Отец говорит, что все будет хорошо. Что у магглов есть специальные штуки, они разглаживают швы, совсем как утюг – помятое белье. От больничной простыни пахнет сыростью и вчерашним ужином. От отца тянет огневиски.

Мама все время повторят одно и то же. О том, каким он был умным в школе. Каким способным в Гринготсе. Каким смелым и храбрым в бою. И как она им гордится. Она почти тарахтит, так что – можно не отвечать. Билл не отвечает. Нашаривает ее ладонь и сжимает как следует. От ладони идет соленый запах слез и чуть приторный – от домашнего печенья.

Флер тоже говорит. Скатываясь на намеки, выдавливая из себя неуклюжие фразы – как шифровки. Раньше она произносила эти словечки в постели. В нормальной постели, не в больничной койке. Билл хочет закрыть глаза, но они и без того спрятаны под бинтом. Только нос наружу. От Флер очень сильно пахнет страхом.



Белая ткань кажется мутной – как стенка чашки, в которой недавно плескался чай. Билл не знает, раздражает его это или нет. Слишком уж терпко пахнет очередное больничное зелье. Слишком уж жарко становится на солнце. Между кромкой бинта и веснушчатой кожей щеки – узкая щель. Тонкая, тоньше, чем швы. Мир сквозь нее выглядит странно. Плоско и неправильно. Только белая директорская борода вспыхивает на солнце. Как подшерсток. За спиной шевеление, сбоку всхлип. Сегодня ему повезло, на него почти не смотрят. Потом еще насмотрятся, наоглядываются. Сегодня толпе не до него. Толпа прощается с вожаком. Можно выдохнуть. И наклонить голову, так, чтобы стало видно кованую боковину гроба. Кожу пощипывает. Это не слезы. Это потекла подтаявшая на солнце мазь.

Флер наклоняется к самому уху Билла и пытается незаметно шептать. У нее был такой смешной акцент. Неправильный, украшающий ее, будто это – мушка на подбородке. У нее чистая кожа. Немножко духов, немножко пудры, пыльца от похоронного букета... От Флер пахнет смущением. Нет, не так. Гораздо тяжелее. Стыдом. Неловкостью. Гордый аромат – я донесу этот крест до конца своей жизни. И дешевая вонь – при мысли о побеге.



Уголь, копоть. Пыль в нагревшихся за день занавесках. Неуклюже замаскированный табак – кто-то из старшеклассников тайком смолил в вагонном туалете. Повязку снимут через пару дней. Сквозь щель видна рука Флер и угол белого платка. Сухого, просто сильно измятого. С похорон валит целая толпа, но к ним в купе никто не заглядывает. Непонятно, кто радуется этому сильнее – Билл или Флер. Но, если бы тут был кто-то еще, они могли бы разговаривать. Вежливо и весело: двое влюбленных и третий лишний. Давайте обсудим курс галлеона.

За пыльным окном лето. До прибытия в Лондон – часа три. До свадьбы – меньше месяца. Он пока подремлет, хорошо?

Облегчение не пахнет никак.



Дверь отъезжает. Мягко, плавно. И голос у вошедшего – такой же мягкий и плавный. К нему хочется прислушаться. Флер отвечает собеседнику и с каждой фразой как будто оттаивает. Под умелыми прикосновениями, под затяжными поцелуями... Причем здесь поцелуи? Билл дремлет, отгородившись от мира полой мантии, а его невеста обсуждает с кем-то церемонию помолвки. Еще Флер сегодня говорила о белом корсете. Три раза – со всеми, кто пытался стать их соседом по купе.

В коридоре звучит неуверенный детский смех. Потом на весельчака шикают. И опять возня. Когда Билл Уизли был школьным старостой, он не оборачиваясь мог отличить игру от драки.

– Извини, я посмотрю, что там случилось...

– Ну конечно, Ремус, – Флер закрывает за собеседником дверь. Замирает на пороге. Она слишком тяжело вздыхает, прежде, чем опуститься на соседнее сиденье.



Дом все тот же. Правда к левому боку пристроено что-то типа крыла. Их будущая спальня. Билл узнает про ее существование, споткнувшись о строительные козлы. Джинни помогает ему подняться и тихонько ругается на отца. Слезы Джинни пахнут по другому. Они не похоронные, а какие-то личные.



После повязки мир кажется очень странным. Пронзительным и неправильным, будто его залили лунным светом. Он черно-белый.

Билл понимает это не сразу. Но у мамы светло-серые волосы, а в них мелькают белесые тени. А веснушки нельзя отличить от родинок. А у свитера Ронни двухслойный грифельный цвет.

А Флер выглядит размыто. Безлико. Будто снимок в прошлогодней газете. Растиражированная копия. От нее даже пахнет сейчас точно так же.

Обед получается странным. У матери не всегда было хорошо с готовкой, но рагу еще ни разу не оказывалось серым.

Папа говорит, что у магглов давно научились пришивать к лицу новые уши.

Мама незаметно занавешивает зеркало своим передником. Он пепельный в угольный цветочек.



Ближе к вечеру в "Норе" появляются гости. Тонкс ни капли не изменилась. Правда она прячет глаза под отросшей мышиной челкой. Мама поджимает губы и говорит, что Нимфадоре очень идет розовый.

Ремус беседует о чем-то с отцом. Папин голос растворяется, а фразы Люпина, наоборот, звучат глухо и как-то правильно. Билл не понимает ни слова. Тисовая, ночное дежурство, разиллюзионка, сегодня очередь Моуди...

Еда, наконец, остывает. Зачем ее греть? От тарелки перестает нести жиром и теплым маслом. Все кажется слишком соленым. Хотя мама точно не плакала над кастрюлей, он бы догадался.

Летом слишком светло. И одуряюще пахнет травами. Теплой землей, распустившимся подсолнухом. А сверху оно перекрывается дурацким ароматом свежей краски. И лака. Зачем красить дерево лаком?

Солнце еще высоко. Еще три, четыре, пять часов светлого времени. Его можно переждать. Раствориться. Замереть.

–- Билли, ты засыпаешь? Mon pauvre garcon... Отвести тебя вверх или мы уже пойдем к нам?

Он доберется до старой комнаты самостоятельно.

От Флер опять пахнет облегчением. А еще она почему-то завидует Нимфадоре.



Это еще не луна. Это только намек. Белый осколочек, похожий на подстриженный ноготь. В детстве он терпеть не мог, когда мама их стригла. А сейчас они зудят.

Он так и просыпается – от странного зуда в ногтях. И от холода.

На полу, без одеяла. Что ему понадобилось на полу?

В доме обманчивая тишина. Кто-то точно не спит.

От дверной ручки пахнет мамиными пальцами – видимо, заглядывала сюда.

В коридоре можно различить дуновение Флер. Постояла на пороге, да так и не зашла.

Из комнаты Рона доносится запах спермы. Одинокий.

Краска, каша, огневиски, пыль, свежевыстиранное белье, школьная мантия, совиный корм... Сова. Вкусный запах, живой...

Билл изумленно трет лоб с подживающими ранками. Что за чушь... Что за...

За порогом, по ту сторону входной двери, стоит кто-то правильный.



Ремуса не узнать со спины, да это и не важно. Сейчас Билл не помнит про свое неправильное зрение. Кожа еще теплая после сна. Один озноб – от летнего воздуха. Второй – от возбуждения. Волосы бьют по плечам. Неправильно. У волков не бывает гривы.

У них и одежды не бывает. И они понятия не имеют, как это – босиком по пыльному мелкому гравию. Стремительно. Бесшумно.

Люпин оборачивается. У него нет тени удивления в глазах. Там плещется другое. Бездна понимания. Какая-то обреченность. Нет, не так... Вежливость? Жажда.

У него заштопанная рубашка и потрепанные штаны. Седые волосы – Билл это помнит по воспоминаниям о старом, еще цветном мире.

Ремус правильно пахнет. И правильно улыбается. Оглядывается, а потом отступает. В теплую неразбериху сада, вглубь, вдаль от маминых ранних помидоров и склоненных чаш подсолнухов.

Мокрая трава. Одуряющий запах земли. В сумраке деревьев снует мелкая дичь. Соловей.

Дыхание Ремуса ввинчивается Биллу в уши. Схватки не будет. Драки не будет. Еще чего-то не будет, такого, предусмотренного ритуалами стаи. Он пока не знает названия.

В отличие от Люпина, Билл Уизли – оборотень-полукровка. Но он сильнее, моложе, неопытней. И он хорошо выспался.

Чертовы штаны мешают, застревают на бедрах, обвивают колени.

Ремус не перехватывает руки Билла. Наоборот, помогает им. Как будто хвостом виляет.

Он и там седой. У полумертвых волос смешной запах. У возбуждения – нежный и сильный, заставляющий забыть о приличиях.

Люпин утыкается лицом в траву. На его спине блестят выступающие бугорки позвонков. У него слишком гладкая кожа.

Теплый жар слюны. Почти неловкие движения пальцев. Внутреннее тепло. Поддающееся, раскрывающееся отверстие.

Зубы смыкаются где-то под лопаткой. Мой.

И снова смыкаются. Послушная кожа. Мой.

Войти в Ремуса – все равно, что забиться в нору. Нет, не так.

Люпин начинает двигаться, выдыхать и покачиваться... Бежать на месте.

Верхом на сером волке.

Высокая садовая трава щекочет ляжки.

Сперма мешается с росой.



Он не может понять, что это было. Просто валится на землю и сам, добровольно, закрывает глаза. Швы на лице пощипывает от пота. Нет, не от него.

Это не слезы. Это что-то другое, странное, правильное. Билл не сразу понимает, что звук рождается внутри него. Обретает мощь с каждым толчком сердца.

Вой.

Вой, малыш, пока тебе позволено. Пока тебя слышит тот, кто понимает все без слов.

–- Это просто луна, Билли...

Ремус его гладит. Совсем не сильно, уверенно. И Билл вытягивается, скользит ягодицами по все еще теплой земле, доверчиво подставляет бока.

Пальцы Люпина слишком сильно перемазаны в траве.



Он просыпается от очередной волны запахов. Кипяченое молоко. Нет, невозможно, жуть...

В распахнутое окно виден клочок нежно-серого неба. По половицам разлит ослепительно белый свет.

Полдень. До его времени – часов десять.

Тело гудит. Сладко, устало. На коже мелкие вмятинки – следы травы.

Кажется, Люпин левитировал его наверх.

"Все в порядке, Билли, это просто луна..."

На спинке кровати – высушенная, вычищенная одежда. Она пахнет человеком. И немножко – ночной жизнью.

В коридоре Билла ждет добыча. Не выдерживает взгляда. Запрокидывает лицо – для поцелуя, обнажает горло.

Он отодвигает Флер. Бездумно и решительно, как недоеденный кусок.

Вниз, вниз, вниз...

В гущу запахов, где почему-то почти отсутствует самый главный.

–- Тонкс, голубушка, может, передать мальчикам еще гренок? – Мама не поворачивается от плиты. У людей не такой острый слух.

Нимфадора стоит у камина, сжимает в пальцах кочергу. На наконечнике – поджаренный кусок хлеба. Из искристого свечения, которое Билл когда-то видел как зеленое, выглядывает Фред. Перехватывает очередную порцию, исчезает... Его сменяет отец.

Тисовая, дежурства, разиллюзионка...

– Привет, Билл... – Тонкс поворачивается к нему. И роняет кочергу в камин. Отступает. Шаг за шагом... Светло-серый оттенок ее волос меняется на грязно-серый.

От нее так сильно и победно пахнет Ремусом.



The end



Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni