Тень отца

АВТОР: menthol_blond

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Люциус
РЕЙТИНГ: NC-17
КАТЕГОРИЯ: slash
ЖАНР: angst, drama

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: Мало кто знает, на какой именно крючок можно поймать Малфоя-старшего

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: нецензурная лексика, BDSM, сомнительное согласие

От автора: Огромное спасибо Mavis Claire за поддержку, консультации и с честью выполненные обязательства боевой музы.

Написано на «Фикатон-Наоборот-2007» для форума Астрономическая Башня.


ОТКАЗ: Все права принадлежат Джоан Роулинг, а я ни на что не претендую




"Shoo-shoo baby and sleep you right.
Your father is gone to the rightful fight..."
Старинная ирландская колыбельная

1.

– Значит, в хорька?

Пламя чуть вздрогнуло, покосилось от торопливого вздоха.

– Да, пап. В белого…

Мимолетный звук – в огонь скользнула крошечная капля. Люциус сделал вид, что ничего не заметил. Зря. Вместо того, чтобы продолжить разговор, сын поморщился еще сильнее и что-то неразборчиво зашептал. Так тихо, что Люциусу пришлось придвинуться к камину, упереться плечом в решетку.

– Он меня ненавидит, пап… Честное слово. Он на меня смотрит все время. Я же тебе говорил, у него глаз не настоящий.

"Говорил"… А то Люц сам не знает, какой там глаз у Аластора Моуди. Ледышка, булыжник, биллиардный шар, комок смерзшейся грязи. Смерзшейся и окрашенной в веселенький синий цвет, совсем, как стены в аврорате. Многие утверждали, что этим глазам Моуди видит сквозь одежду. Наверное, именно поэтому Люца ни разу не обшаривали перед теми допросами.

– Говорил, говорил… – торопливо шепчет Люциус и еле сдерживается, чтобы не просунуть руку сквозь разноцветное пламя, не погладить сына по голове.

– Пап… – Не будет Драко в открытую просить о помощи. Или будет?

– Ну вот что… В воскресенье я аппарирую в Хогсмидт, провожу тебя до школы и… встречусь с... твоим преподавателем.

Люциус очень хочет добавить – "не реви". И слегка отодвинуться от камина. Все-таки не надо было разжигать его так сильно, в этом году довольно теплый сентябрь.

Драко кивает, оборачивается на секунду, видимо, чтобы убедиться, что в столь поздний час в слизеринской гостиной никого нет, а потом снова шепчет:

– Пап... Я не знаю, я с собой сделаю что-нибудь. Он же при всех, понимаешь. Они все на меня смотрели… И эта дура ученая, и рыжий… И П… И Пэнси тоже, пап.

– Ну посмотрели – и забыли. Чем меньше об этом говорить – тем быстрее забудут.

Все. Еще пара каких-нибудь обязательных ласковых слов и можно будет пожелать сыну спокойной ночи. А потом... Что он там собирался? Непредвиденные расходы. Так это у нас теперь называется? В восемьдесят первом говорили короче – "общак". Два счета в лондонском, три в лионском, еще один – в восточном филиале Гринготса. Подставные имена, левые платежки. Одно время Люц почти был уверен, что это – точно никогда не понадобится. Точнее – никому. Хорошо, что ума хватило сильно не трогать. Сколько он тогда взял? Семь или восемь? Это можно отыграть на Бирже. Не очень быстро, если не привлекать к себе внимания, но к июню деньги будут на месте. В нужном месте и в нужное время.

– Пап, я из школы сбегу, честное слово. – Наследник щурится, моргает, отгоняет еле заметный дым.

– Я тебе уже сказал, что поговорю с Моуди. Успокойся, – Люциус не успевает погасить раздражение. Ну и ладно. Взрослый мальчик, потерпит. Главное, чтобы глупостей не делал. Пока он в Хоге – у Люца развязаны руки. Объяснять Драко такие вещи – слишком рано, а не объяснять – себе дороже. Хотя... Ему самому было четырнадцать, когда он оказался на первом Собрании. Но тогда другое время было. Год за три, как в Азкабане...

Сын, наконец, исчезает в расплывчатом огненном мареве. А Люц все так же сидит у камина, не обращая внимания на то, как сильно подрагивают под нагревшейся шерстью мантии руки и плечи. Ох, детка… Белый хорек – это такая ерунда по сравнению с тем, что именно может сделать с тобой Аластор Моуди.



– Давно не виделись, да, Люци? – Аластор продолжает стоять на пороге пустого школьного класса. Палочка чуть подрагивает в искусственной руке, тычется в ключицу Малфоя, а потом нехотя отодвигается обратно.

Да, Моуди, давно... Их тогда часто таскали в аврорат – и его, и Эйвери, и Снейпа – всех, кого не удалось зацепить. Посадить не посадили, зато нервы помотали изрядно. "Запомни, парень, был бы у меня ордер на твой арест, ты бы по-другому сейчас запел..." Это уж точно. Из соседнего кабинета до Малфоя доносилось монотонное поскуливание, и он отчаянно, изо всех сил пытался поставить мысленную завесу, оградить себя от неправильных, слишком опасных воспоминаний.

– Поверьте, мистер Моуди, я бы с большим удовольствием избежал бы этого визита, если бы не крайние обстоятельства...

– За сына пришел просить? Ты же у нас – заботливый папаша, идеальный семьянин... – Аластор отступает на шаг, пропускает Люциуса в кабинет, и сразу занимает позицию у него за спиной. Так четко и отлажено, что дурак поймет: Грозный Глаз знает не понаслышке, что такое тюремный конвой.

– Хороший мальчик. Такой же сучонок, как и ты... Порода. Да, Люци? Похож на тебя сыночек? Или ты на него похож?

Сейчас Моуди не видит лицо Малфоя, поэтому можно слегка скривиться и вежливо ответить:

– Да, порода. Но это к делу не относится. Насколько я понял, у моего сына и мистера... Уизли произошло некое недоразумение. Причем не на вашем уроке, а просто на территории школы. И вы, оказавшись рядом, попытались этот конфликт разрешить. Своим способом...

Люц останавливается у ближайшей парты, поворачивается и смотрит на преподавателя ЗОТИ в упор.

– Способов много, Люци. – Моуди гримасничает. Или усмехается? – Какой способ кажется тебе наиболее приемлемым? Ну-ка, ответь мне.

В кабинете – довольно просторном и относительно светлом – застоявшийся запах школы. Сухость грифельных крошек, терпкие испарения пролитых чернил, острый, какой-то влажный аромат только что распечатанного нового пергамента. Но на Люца мгновенно обрушивается поток других запахов, тоже казенных. Аврорат. Именно так пахнет его самый старый страх.

– Зачем вам вообще понадобилось в это лезть? У детей свои конфликты и они сами их решают. Насколько я понял, мой сын и мистер Уизли ограничились словесной перебранкой. Зачем вам понадобилось вмешиваться? Вы могли бы переговорить с Драко, снять баллы с факультета или назначить отработку. Зачем вам понадобилось такое? Неужели условный рефлекс сработал?

Проклятый аврор-учитель, (кто придумал звать такого в школу? преподавать? что он может преподать?) довольно тянет носом. То ли тоже ... чувствует, то ли подыгрывает, то ли... А еще он откровенен, мерзко откровенен.

– А он забавный, твой мальчишка. Да не когда хорек, а так. Вообще. Захотелось посмотреть на него поближе. Но ты прав, Люци. И я, конечно, исполню твое пожелание... В следующий раз. Переговорить с Драко? Конечно. Отработка? Неплохая идея. Да.



Следующий раз. Тут, как ни крути, а повод найдется. Мало ли, чем может не устроить эту дамблдоровскую суку сын бывшего УпСа. Тем более, что Драко тоже палец в рот не клади, он еще летом стал каким-то взвинченным. А что вы хотите, гормоны... Растет мальчик.

Люц касается пальцами угла облезлой школьной парты. Сложновато это – стоять так прямо и не отводить взгляд. Спина не казенная. Тринадцать лет назад по ней хорошо проехались на допросе. Сам Моуди и проехался, кстати...

– Как я понимаю, вас не устраивает поведение Драко? У вас к нему какие-то претензии?

А какие они могут быть? Ты виновен уже в том, что твой папаша – УпС.

– Никаких, Малфой, никаких. Кроме наследственности. Знаешь эти странные истории про отцов и сыновей. Есть Гарри Поттер – сын Джеймса. Есть Невилл Лонгботтом – сын Фрэнка. Ты же помнишь Фрэнка, Люци? Вы же с ним погодки, да? Да мало ли есть отцов и сыновей... Вот Драко – твой сын. Яблочко от яблони... и не укатится далеко. Даже если захочет. И ветром его не занесет. Вот мы и подберем яблочко. Посмотрим. На зуб попробуем.

Моуди хихикает, демонстрируя свои – желтые – зубы.

Блядь. Никаких мыслей не осталось. Кроме дикого, холодного страха. Аластор не отстанет. Если этому козлу нужен Драко – возьмет не раздумывая. Только вот зачем?

Люц старается не моргать. Он даже почти усмехается...

– Вы – это кто? Ученики, знаешь ли, не морские свинки... И не хорьки, чтобы их так изучать. И, если уж говорить про наследственность... Ни Поттера, ни Лонгботтома не с чем сравнивать. Джеймс давно мертв, да и Фрэнк, считай, живой покойник... А в вашем случае, господин профессор, я бы предложил начать исследования с яблони...

Знать бы еще, что на самом деле нужно этой твари.

– Мертвы-то да, – Моуди мрачнеет, – или похуже, чем мертвы. Да только мальчишки гордятся отцами. А вот яблони растут себе... а стволы-то подгнивают, ткнешь – труха одна... и яблоки червивые... Или кислые на вкус?

– Сдались вам эти яблоки... На яблоню смотреть надо... Проблемы-то, как правило, именно в ней... Моуди, чего ты от меня хочешь? – Люц может и дальше говорить недомолвками, но больно уж странный получается разговор. Или это ему только кажется, что Аластор намекает на что-то... непонятное.

– Держать тебя под контролем, – глаз Аластора вращается, – как мальчишка, честное слово – мальчишка, получивший власть и оттого куда более опасный, чем взрослый, почему такая чушь лезет в голову? – Держать тебя под контролем, Люци. Дерево может упасть. Сломаться. Знаешь, как ломаются, Люци? Помнишь, как ломаются?

Моуди делает один короткий шаг вперед, подволакивая ногу, и его палец уверенно ползет по малфоевской спине, по позвоночнику. Угадывая дорожку, которую минуту назад, там, под тканью, проложила струйка пота. А может, припоминая свой старый удар?

– Помню, Моуди... – он очень хочет усмехнуться. Приподнять подбородок, презрительно прикрыть глаза. Только вот это бессмысленно. Аластор – один из немногих, кто видел Люца другим. Одуревшим от страха и боли. Сломанным. – И ты, как я вижу, не забыл... Если тебе так не терпится вернуться в прошлое – возьми думосброс. Посиди вечером, расслабься. Или... старые воспоминания уже не греют, аврор?

– Воспоминания? А они разные, Малфой. Некоторые греют, некоторые... Так что рано нам воспоминаниями жить. Это ж, сам понимаешь, байки для детишек. А настоящее – оно здесь.

Все-таки у него странный взгляд... Люциус не помнит... такого взгляда. Дело не в искусственном глазе, и не в здоровом, немного мутном, вот только что-то проскальзывает тенями – как те самые воспоминания в думосбросе. Неуловимое. Страшное. Но по-другому страшное.

И не надо Драко видеть этого.

– Настоящее – рядом, – утвердительно кивает Моуди, наблюдая за его лицом. – Так что... хочешь поговорить о прошлом или настоящем – загляни в "Кабанью голову", Люци.

Аластор выдерживает паузу, хмыкает гнусно и добавляет:

– Поговорим. Повспоминаем.

Отправляясь в Хогвартс, Люц был готов к тому, что задержится здесь надолго. Мало ли, к чему могут привести разговоры с этим преподавателем...

– Хочешь устроить вечер воспоминаний? Ну что ж... Не думал я, что мне придется сидеть с тобой за такими столами... Ничего, посижу. Могу и бутылку выставить. Не все ж тебе водой меня отпаивать...

Вода. Стекает по щеке, задевает застывающую на подбородке кровавую кляксу, и спускается вниз – уже порочно-розовая, оскверненная примесями...

Может, если упоить Моуди вдребезги, он напрямую объяснит, что ему нужно от Драко?

Точно. Вдребезги. Вдребезги разбиваются иллюзии. Планы, сколь хитроумны бы они не были. Весь разговор летит – вдребезги – от одной простой фразы. Небрежной, брошенной уже от двери:

– И посидишь, и полежишь, Люци. В тот раз соскочил – в этот не получится. Ох уж, эти сыновья, из-за них столько проблем. Но они стоят того.

Сухой смешок.

– Не правда ли?



2.

"Кабанья голова" кажется такой же неуютной и обшарпанной, как и в те годы, когда Люц был студентом и захаживал сюда в выходные. Такое ощущение, что за это время грязь и окурки со столов ни разу не убирали. Люциус брезгливо подтягивает к себе стакан. И прежде, чем глотнуть содержимое, оглядывается по сторонам: как будто надеется увидеть кого-то из своих. Кого-то, кто может ему помочь.

В пабе никого. Кроме них.

Над пыльной барной стойкой жужжит сонная сентябрьская муха. А над ухом Люциуса жужжит похоть. Слова Моуди плюхаются в воздух, поднимая брызги слюны и волны отвращения.

– А то ты не знаешь, Люци, как у нас таких мальчиков обламывали. Зарвался он у тебя. Зря ты его в детстве не порол, ой, зря… Хотя еще ж не поздно.

Деревянная нога шваркает по заплеванному полу. Ненастоящий глаз начинает вертеться. Сильно, яростно. Как будто он живой…

– Позову твоего красавчика к себе, двери закрою, скажу Силенцио, чтобы зря не орал... А он у тебя такой мяконький, кожица тоненькая... Слезы теплые, крупные... Красивый мальчик...



Странно – с женщинами Люциус спал где угодно, а с мужчинами... Тоже где угодно, но только не в постели.

Вот и сейчас ее не будет. Когда они оказываются наверху, в душной, неряшливо прибранной комнатенке, Люц не сразу понимает, что все это будет происходить с ним именно здесь. Комната похожа не то на чердак, не то на чулан. Разве что размером побольше – как ванная, прилегающая к его кабинету. Правда, вместо вешалок, кувшинов и умывальников здесь свалены какие-то совсем непонятные вещи. Нет, не свалены. Аккуратно расставлены, по хозяйски разложены и развешаны по заплесневелым стенам. Как в мастерской или лаборатории. Только вот владелец этих инструментов создает отнюдь не произведения искусства. Он кристаллизует боль, препарирует гордость, потрошит самоуверенность, шлифует покорность.

Люц выпутывается из одежды так неловко, словно она не сшита из ткани, а вырезана из картона, и Малфой боится ее разорвать.

Запирающее заклятье, заглушающее... Моуди слишком уверенно взмахивает чужой палочкой. Он слишком безошибочно выдернул ее из неаккуратного свертка малфоевской одежды.

Еще один взмах – из стены медленно проклевываются два тяжелых неопрятных кольца. А с них, словно сосульки с крыши, свисают новенькие, какие-то почти подарочные наручники. Маскарад.

Все происходящее кажется Люциусу… Нет, даже не спектаклем, а подростковым розыгрышем, жестким и абсолютно безрассудным. Кто бы мог подумать – старый аврор свихнулся настолько, что почти впал в детство.

Эта мысль оставляет Малфоя в тот миг, когда его задницу накрывает первая волна горячей боли.

Он так изумлен, что не может сразу выдохнуть. Цепляется губами за воздух, а потом вскрикивает. Не сколько жалобно, сколько ошеломленно.

Дело не в боли. Чего он не знает о любителях странных забав, в конце концов? И это не аврорат. Это... добровольно?

Так и Моуди утверждает, проводя ему по плечу и по груди холодной рукоятью плетки:

– Тебе понравится. А, Люци?

Дело в ожидании боли? Нет, и не в этом.

Не в том, как краем глаза отслеживаешь взмах руки, несильный взмах, на самом-то деле, не в обжигающей полосе удара.

Дело в том, что проклятый старик говорит, не останавливаясь. И все вместе – нелепые приспособления, боль, слова – одурманивают мозги.

Он чередует почти-брань и почти-ласку. Боль и странное подобие нежности.

– Хорошие мальчики делают это так, Люци. Ты любил хороших мальчиков? Каким ты был? Наклонись, скотина, ну...

У страха металлический привкус. Хотя, откуда ему знать, каково на вкус железо. Захотел бы попробовать – лизнул: наручники, вот они, прямо перед глазами. А дальше – шероховатая плоскость стены, в которую можно уткнутся лбом. Хорошо, что Моуди сейчас не видит его лица. Измятого, перекошенного.

Он не шевелится. Организм сопротивляется, не понимает, что за хрень тут происходит. Инстинкт самосохранения. Ага, он даже у животных есть. Спасти сына.

Люц перехватывает воздух губами – пока еще целыми, не разбитыми, не искусанными – а потом медленно, с трудом, прогибается. Ноги слегка разъезжаются, ягодицы чуть раздвигаются... Кожа мгновенно начинает мерзнуть и ныть – в предчувствии следующего удара.

Но опять – холодное и неживое – та же рукоятка, что ли? – между ягодиц, проталкивается, отстраняется, играет?

Он успевает переключиться на это прикосновение. Напрасно. Потому что холод исчезает, а удар-таки рассекает спину.

И опять – холодное внизу, кружит сзади, проскальзывая между разведенных ног, чуть ли не щекотно.

И опять – удар.

Монотонность движений, монотонное бормотание.

Даже нельзя подумать – дурной сон, потому что Моуди наклоняется к нему, прижимаясь к спине дряблым животом.

– Ты – послушная шлюха, да, Люци? Эх, почему я не задумался об этом тогда... – он смеется и брызжет слюной, – тогда, в аврорате? Что ты молчишь? Поговори со мной. Скажи, как тебе нравится, ну?

Ему не нравится. Совсем не нравится...

Может, попробовать посопротивляться? Покричать, выдохнуть что-то слезливо-жалобное, "пожалуйста, не надо, я больше не буду"... Что-то из репертуара блядей, теряющих невинность по три раза за смену? Сейчас Люц от них почти не отличается.

– Шлюха. Я шлюха...

Это звучит почти удивленно, как странное откровение... Но недоумение в голосе Люциуса почти сразу чередуется с глухим стоном.

Удар. А за ним, без перерыва – второй и третий – не такие сильные, видимо, у Аластора не было времени размахнуться.

– То, что ты шлюха, – известно. Расскажи, Люци, кому ты давал? Или ты был большим крутым парнем и давали тебе? И что ты предпочитал? Тебе делали так?

Какие у него... отвратительные пальцы. И плетка кажется... честнее. Только ударов больше нет, а рука так нарочито неловко и грубо стискивает мошонку, что сдержать стон не получается.

– Нет, так не делали... Точно не делали, отпусти, пожалуйста, мне очень больно... Мерлин мой, ну отпусти же... – он старается говорить хрипло и умоляюще, не скрывая страх. И при этом боится – по-настоящему боится – что Моуди его отпустит. Потому что тогда этот ебанный профессор, чертов педофил, пойдет к Драко.

Искусственные пальцы кажутся чем-то совсем чужеродным. Интересно, а член у Аластора тоже ненастоящий? Из лавчонки на Дрянн-Аллее... Люциус усмехается. И снова выдыхает, от боли...

– Ну смотри, ты сам попросил.

Моуди отволакивает его от стены и присаживается на стол.

Когда он успел расстегнуться? Не раздеться до конца – хвала Мерлину, – но разоблачиться в достаточной степени?

– Поиграем так, Люци?

Поиграем... Как кошка с мышкой, не иначе...

Аластор толкает его в плечо, несильно, лишь обозначая свою просьбу.

Встать на колени.

Чтоб тут же твои волосы оказались накручены на кулак. На старческий, но все еще сильный кулак с пигментными пятнами на коже, чтобы тебя подтянули ближе и член – не искусственный, ну надо же – оказался около губ...

Спина болит отчаянно и двухслойно. Сверху – воспаленная, как будто ошпаренная кожа, а изнутри – тягучее мерзкое нытье от перебитого когда-то позвоночника.

Малфой неудобно сидит – ягодицы почти касаются замусоренного пола. Если вздрогнет и потеряет равновесие, то будет больно. Люциус пытается шевельнуться, принять другую позу. Волосы натягиваются струной, кожа на голове начинает ныть.

Моуди как-то странно на него смотрит – словно художник, расставляющий предметы для будущего натюрморта.

Он ожидал, что член Аластора – старый хрен старого хрена, с ума сойти, как смешно – будет вялым и подернутым той же рябью пятен. Но и тут облом. Сложно поверить, но у этого замшелого пня стоит только так. Может, от недотраха? Кому он мог вставить до этого? Летучим мышам в сарае для метел?

На вкус Моуди оказывается таким же противным, как и на вид. Липкий, неопрятный... Кисловатый вкус мочи... а член как каменный, обрамленный рваным мхом седых волос... Люц с отвращением разжимает губы и чувствует, как желчь заполняет рот.

В этой позе есть один плюс – можно не смотреть на партнера. Какой чудный эвфемизм. Партнеры, работающие над воспитанием Драко.

Только Моуди дергает кулаком, заставляя его приподнять голову.

– Смотри мне в лицо, сука. Я хочу видеть тебя.

Он смаргивает и давится. Приподнимает подбородок, чувствуя, как сжимается горло, как отчаянно, до неприличия хочется блевать...

Люциус старательно смотрит на Моуди. Точнее – мимо Моуди, на желтоватую мочку его уха, из которого торчат жесткие седые волоски, на неряшливые капли и крошки чего-то, пометившие подбородок и морщинистую, кадыкастую шею. Он разглядывает рот – раззявленный, с губами, похожими на мутно-коричневые древесные грибы... Только не в глаза... только бы не видеть эту безумную подделку, которая крутится все быстрее и быстрее, как детская карусель. Детская... Драко.

Малфой сам не замечает, как же старательно и трудолюбиво он отсасывает у чертова старика.

Но что противнее всего – так это то, что паршивый старик сделал так, чтобы он кончил. Кончил – несмотря на всё. Застонал под аласторовской неожиданно умелой и ловкой рукой, непонятно от чего – от стыдного удовольствия или окончательного поражения....



3.

Он никак не может успокоиться. Все время передергивает плечами, снова и снова накладывает на себя очищающие заклятия – пока кожа не начинает шелушиться. В тот момент, когда от камина слышится голос Драко, Люц как раз в очередной раз застегивает мантию.

– Пап…

Те же самые жирные стариковские пальцы, но уже на бедрах сына. Нет!

– Я все уладил.

Драко выдыхает так шумно, что сквозь каминную решетку начинают сыпаться крошечные угольки.

– Спасибо. Пап, он теперь точно не…

– Помолчи. И послушай меня внимательно, – таким тоном Люц обычно разговаривает с сыном при посторонних, чтобы лишний раз доказать свою фирменную холодность и надменность. Чтобы никто не понял, где именно находится его самое слабое место. На какой именно крючок можно поймать старшего Малфоя.

Драко стремительно кивает.

– Пообещай мне, что никогда, ни при каких обстоятельствах не будешь разговаривать с … – Люциус мысленно сглатывает "этой тварью", – с вашим преподавателем по ЗОТИ наедине. Что никогда не откликнешься ни на одну его личную просьбу, ни о чем его не попросишь. Ты меня понял?

– Пап… Он под тебя копает, да?

Да если бы под меня, мой хороший… Себя мне не жалко.

Люц осторожно кривит губы. Понимай, как хочешь.

– Ладно, пап… – сын снова косится на россыпь угольков. Хочет что-то добавить. Не то поблагодарить, не то денег попросить на подарок девушке… Оказывается, он с кем-то там встречается. Только это тайна.

Именно это – гетеросексуальность сына – окончательно выбивает Люциуса из колеи. Будь Драко таким, как он сам, то… В общем, в этом тоже ничего хорошего нет, но мальчик, по крайней мере, не был бы в шоке, если бы Моуди вдруг….

Пламя вспыхивает зеленым, а потом потихоньку затухает.

Всего-то и дел – пройти два шага, взять со стола сигареты и бутылку. А сил нет. Совсем, абсолютно. Кажется, что даже у застывшей на его шее капельки пота тоже нет сил. Поэтому она не сползает вниз, а остается на том же месте.

– Люц, ну что ты себе позволяешь? Ты только и можешь, что вот так сидеть. Хоть бы раз о семье подумал! Из Хогвартса прилетела сова, оказывается у Драко был конфликт с преподавателем. Знаешь, мой дорогой, кажется, тебе вообще безразлично, что происходит с нашим сыном. Другой бы уже давно переговорил с деканом... Ты же знаешь, как я не люблю Северуса. Почему я должна за тебя все улаживать?! В конце-концов, кто в доме мужчина, ты или я?

"Ах ты, моя ласточка, ах ты, моя девочка... Давай-давай, шевели жопой, проблядь..."

Незажженная сигарета все еще прыгает в пальцах.



Самое тяжелое – это просыпаться по утрам. После всего, что было. Сон еще держит тебя, обволакивает и защищает, подтасовывает ложные сведения, какую-нибудь несусветную глупость, полную дикость. По сравнению с которой все встречи с Моуди тоже кажутся чем-то абстрактным, абсолютно невозможным... Нелогичным, развивающимся по законам сна. А потом, еще глаза открыть не успеваешь, а до тебя уже доходит – это правда. И ты начинаешь обманывать себя, загонять обратно в сон или стремительно, за секунду, забивать мозги какой-то крайне важной рабочей чушью. Всем, что делает тебя не только "соси-быстрее-сукой" и "раздвинь-ноги-шлюхой", но и... Люциус почему-то не может вспомнить свою нынешнюю должность. Он не сразу понимает, почему опять спит в кабинете. И почему, пробудившись под утро от очередного приступа боли, излечившись, выпив, покурив, побродив, машинально заходит в старую спальню. Но не приближается к ровно дышащей Нарциссе, а тупо смотрит на заставленный зеркалом угол, в котором когда-то находилась кроватка с многослойными оборочками.

Если тебе после всего этого не хочется жить, то как такое перенес бы твой ребенок? Благодари судьбу, что она позволила тебе осуществить замену. Благодари. И ненавидь еще сильнее... Черное пламя ненависти жрет тебя изнутри, черное пламя метки покалывает кожу снаружи. Сколько еще? три месяца... четыре месяца.... Сейчас Люциусу нельзя затевать хоть какую-нибудь возню. К нему, бывшему председателю опекунского совета, вряд ли кто будет прислушиваться. Как, мистер Малфой, вы опять поднимаете крик... (Провоцируете, подтасовываете, разжигаете ненависть к нечистокровным, порочите светлый образ дорогого Альбуса, поцелуй его дементор, отсоси ему гиппогриф...) Неужели вам не надоело?

Надоело. Мать вашу, знали бы вы, как ему это надоело – являться по первому зову, раздвигать, шевелить, приникать, обволакивать, подставлять, расстегивать, слизывать, сглатывать... Терпеть. Откупаться. Спасать сына.



Пламя трещит слишком сильно. Запах дыма слегка изменился, стал горьковатым. Наверняка в слизеринской гостиной повсюду развешана омела, а парящие свечи так и норовят уронить на твои пальцы раскаленное зернышко прозрачного воска.

– Пап, ты чего такой? Жалеешь, что я не приехал на каникулы?

Вот только тебя здесь и не хватало. Малфой-мэнор сейчас напоминает Ставку в период затишья. То и дело к нему заскакивает в гости кто-нибудь из своих. Дежурно любезничает с Цисс, интересуется успехами наследника... А потом – снова-здорово, метки, знаки, Темный Лорд, уже скоро, что сперва предпримем? Его сейф все чаще распахивается для того, чтобы принять в свои недра очередной артефакт. А галлеоны шныряют из кармана мантии в кошель, а оттуда – снова в сейф... И точно так же шныряют они – он сам, Эйвери, Флинт, Монтегю, Гойл, Забини, Нотт... Друг к дружке, как мыши по огромной клетке. Ничего, скоро клетка распахнется. Ничего...

Он бормочет что-то невнятное, но успокаивающее.

А сын все еще хмурит брови.

– Пап, ты знаешь, вчера, на Балу... В общем, я думал, что ничего не получится... А П.. Паркинсон согласилась, мы как раз были под омелой, пап...

Мерлин...

– Пап, ты только маме не говори, ладно? В общем, это было очень странно, но мне понравилось. Только, мне кажется, у меня не очень получилось... Но, это ничего, я потом потренируюсь.

Потренируешься, конечно. Со своей... как ее там, Пэнси, да? Потом она вырастет и станет мегерой с обручальным кольцом на пальце и растяжками на костлявых бедрах, но это совсем не страшно, поверь мне....

– Папа, ты за меня рад?

– Она тебе нравится?

– Кто? Паркинсон? Ну... у нее такие волосы, черные, как смола... ты себе не представляешь. И ресницы, знаешь... И... – Драко на секунду оглядывается, а потом торопливо заканчивает:

– В общем, с Рождеством тебя, пап... И спасибо за подарки.

– Пустяки, – совершенно искренне отвечает Люциус.



4.

Моуди мучает Люциуса обстоятельно и увлеченно, совсем как ребенок, отрывающий крылья бабочке…

Они встречаются не так уж часто – "Чтобы удовольствие не приелось, Люци". Да и встречи эти тянутся от силы часа полтора, не больше. Совсем как хорошая тренировка с непростительными заклятьями или врачебное обследование. Малфой научился к этому относиться именно так – нечто крайне неприятное, но обязательное. Тем более, что между Моуди и дантистом нет особой разницы. Если бы еще Аластор при этом не говорил... Не рассказывал – жарко и чуть шепеляво – о том, что он сделает с Драко, о том, как тому понравится лежать все на том же чертовом столе, вжимаясь в замусоленные доски после каждого удара...

Раз в две-три недели в кабинет Люца прилетает неприметная школьная сова. К ее ноге примотан крошечный сверток – некая мелочь, завернутая в клочок бумаги – порт-ключ. Аккурат в ту самую комнатушку в "Кабаньей голове". На пергаментном обрывке небрежно нацарапана дата. Время позора.

Моуди предпочитает встречаться по вечерам, в то самое время, когда в Хогвартсе заканчивается ужин.



Из небрежно прикрытого окна тянет чем-то сладким, обманчивым. Начало июня. Все цветет. Осталось совсем немного времени – до Возвращения. И потом все кончится, слышишь, ты, тварь! Тебе не дотянуться до моего сына...

Люц старается ни о чем не думать. Еще пара встреч, от силы – три. Он давно перестал смущаться, снимая с себя одежду. Ничего страшного. Просто противно и все. А синий воздух за окном все впитывает и впитывает в себя успокоительную прохладу. Он совсем не похож на старческий запах Моуди.

То ли начало лета так действует на Аластора, то ли он нервничает из-за Турнира, то ли чует, цепной пес, беду – но выглядит мракоборец странно.

Морщится, разглядывая голого Малфоя – как будто в первый раз увидел. Кривится. Рука ползет – не к плечу Люциуса, и не к столу, за плеткой, к собственной аврорской шее. Словно ему воздуха не хватает.

"Вот и помрет так, на мне. Обмякнув. Навалившись. Ведь и смерти врага не порадуешься..."

– Ложись, – Моуди прерывает его горько-сладкие размышления, подталкивая Малфоя к кровати. – На спину.

Это что-то новенькое. Точно, сдает старик.

Кажется, что покрывало в обманчиво-веселенький цветочек уже успело впитать в себя мутную сперму старого аврора. Или просто вся комната прониклась этим ароматом – немножко сладким, похожим на запах разложения.

Люциус почти равнодушно следит за тем, как веревки обвивают его запястья. С тыльной стороны – грубые крепкие нити, с наружной – холодное железо изголовья.

Под спиной – подушка. Ну, надо же... С чего бы Моуди проявлять такую щедрость?

Люц предпочитает об этом не задумываться. Он успевает отогнать от лица случайные волоски, прежде чем на его глаза опускается черная и удивительно чистая – что тоже непривычно – повязка.

Руки привязаны, глаза закрыты, ноги чуть разведены... И от неожиданности, от этой дурацкой добровольной беспомощности Люциус начинает чувствовать почти возбуждение...

И звуки, разнообразнейшие звуки... Как обостряется слух, не только обоняние... Что б этому старому уроду не попрактиковаться с повязкой раньше? Хотя все равно, один черт.

Малфой прислушивается – сдавленное дыхание старика, а окно открыто, на окраине Хогсмида лениво и отрывисто гавкает собака; по улице проходят люди, тихо разговаривая; где-то смеется женщина...

Там жизнь. А здесь...

Здесь – тоже жизнь?

Люциус не знает ответа.

Он только слушает – стук деревянной ноги, а потом, почти неслышный, скорее.. осязаемый, легкий шаг, быстрое, но не грубое движение около своего бедра, скрип кровати.

Только запах. Запах Моуди возвращает его к реальности.

А потом происходит что-то непонятное... Потому что кислая старческая вонь начинает уплывать, хотя сам аврор не трогается с места. Он все еще сидит на кровати, прогибающейся под его весом. Аластора явно не то трясет, не то знобит... Неужели и впрямь здесь помирать собрался? Ну и чувство юмора у господ с аврорскими жетонами...

Люц чувствует странное шевеление. Другой запах – свежий, какой-то приятный. Смутно знакомый. И дряблая рука Моуди, та, что до сих пор опиралась на бедро Люциуса, становится иной. Превращение. Оборотное зелье.

В принципе, в этом нет ничего удивительного, Люц и сам пару раз практиковал такую незатейливую забаву. Конечно, не с Цисс, с другими... А вот зачем это понадобилось Моуди? И в кого, скажите на милость, он сейчас перекинулся? В молодого, сильного, какого-то смущенного... Смутно знакомый запах. Смутно похожие ощущения. Кто это?

Но ему не дают вспомнить. Его целуют жадно и требовательно, как будто Моуди соскучился, его гладят, судя по всему, разглядывая... Он бы тоже с удовольствием взглянул. На партнера. А как его еще назвать?

Аластор шепчет. И слова-то вроде те же – "Люци", "шлюха", "мальчик" и "скотина", да только то, что делают руки, противоречит словам.

Мысль изреченная есть ложь.

И чему верить?

Тело выбирает само. Рукам. Твердым ладоням с неожиданно нежными пальцами. Колену, раздвигающему ноги. Осторожно, чтоб не причинить боли. Губам, спускающимся вниз по груди – в поцелуях. Языку, что-то выписывающему около пупка.

Зачем он делает все это? Какого черта?

Это так хорошо. Это так больно. Это хуже плетки, наручников, и всех этих дурацких зажимов. Это страшней ударов, и – даже страшней угроз в адрес Драко.

Люциус хочет сказать: "Перестань. Давай по-честному".

По-честному с аврором. Ха.

Но невидимка, угадав, опускает палец на его губы. А потом целует.

И это – уже совсем ни на что не похоже... Или, наоборот... Чужой рот, беспокойный и удивительно мягкий, оказывается знакомым. Смутно знакомым. Так вздрагиваешь, увидев свое отражение в полутьме. Никак не можешь сообразить, откуда взялся твой двойник. А потом понимаешь, что сам распорядился передвинуть в этот угол зеркало.

Чужой язык – этого человека невозможно сейчас назвать Аластором – скользит по поверхности Люцевых зубов, касается неба, заигрывает с губами... На невидимом в темноте подбородке проклюнулись первые ростки щетины – и именно это позволяет Люцу почти расслабиться. Драко – пятнадцать, и у него только-только появился пушок. Значит, для этой странной игры взяли частицу кого-то другого...

А потом он больше не думает о Драко.

Внутри, внизу, жарко и приятно, гладкий член незнакомца трется о ягодицы, а потом так же трется внутри, настойчиво и осторожно, входя глубже, растягивая, попадая, проезжая именно там, где надо, вызывая сладкое, сладкое удовольствие...

Как будто они дети, и в воздухе пахнет карамелью...

Люциус тихо стонет в мягкие губы.

Еще один поцелуй в ответ.

И плоский живот, зажимающий его член.

Об него так приятно тереться.

Тоже сладко.

И только чертовы веревки, ставшие за эти месяцы почти привычными, напоминают Люцу о том, что это – очередная обманка.

Действие оборотного длится час... Сколько времени прошло? Сколько у него еще осталось? И что последует потом... Но об этом не хочется думать. Хочется вообще не думать, только изгибаться, добровольно, почти жадно насаживаясь на член. Проезжаясь по неопрятному покрывалу ягодицами, на которых до сих пор можно различить следы от прошлой встречи. И тени других следов.

Почему-то ему кажется, что этот... неизвестный... улыбается. Не из-за того, что его забавляет ведущий себя вот так Малфой, и не из-за того, что это игра. Просто потому, что этому неизвестно-кому нравится.

И такое – разделенное – удовольствие прорывается: еще одним стоном, и движением бедер, и спермой, выплеснутой в чужую ладонь.

А потом несколько сильных толчков, и внезапно ставшие грубыми руки – Люциуса просто натягивают, но это другая, совсем другая грубость.

И – как подтверждение "другого" – поцелуй после оргазма.

Совсем невесомый, но все равно ранящий искусанные, заласканные губы – откуда у старого аврора, пусть даже и принявшего чужой вид, такая нежность? почти неопытность, свойственная юношеской влюбленности?...

Странный поцелуй. Горький.

Почему-то он очень быстро заканчивается. Люциус сам не ожидал, что ему понравится. Что он так быстро привыкнет к хорошему.

А потом – неуверенный скрип кровати и приглушенное шлепанье босых ног по пыльному полу. И звон окна... или просто стекла. Неизвестно-кто делает неизвестно-что. Аластор Моуди, трахнув свою жертву, тупо заливает в себя огневиски.

А потом, по шелесту и осторожному шипению, по поскрипыванию подоконника, в который аврор вцепился пальцами, можно понять, что началось обратное превращение. И по комнате вновь расплывается запах – старческий, нафталинный, безнадежный...

И сдернутая с глаз повязка. Ты так хотел увидеть... что?

Иссеченную морщинами и шрамами физиономию? Неподвижный искусственный глаз? Кривящийся в усмешке рот?

Малфой закрывает глаза.

– Смотреть! Ну-ка, я кому сказал! Ну что ж ты так хмуришься, Люци... Чего морду-то воротишь? Можно подумать, что в первый раз… А скажи-ка ты мне, по-честному, Малфой… У тебя до этого хоть раз такое было?

С одной стороны в запястья врезается веревка, с другой – вжимается холодное железо. Такого – точно не было.

Дыхание Моуди кажется сейчас не просто отвратительным. Он пахнет не только гнильем и какими-то помоями, но и чем-то еще. Нос к носу, подбородок к подбородку. Как для поцелуя. Сейчас Аластор сдирает с Люциуса не шкуру, а воспоминания. Оголяет его память, хлещет именно по ней.



5.

А ведь было, было, было… Как ни крути, как не подтасовывай воспоминания. Ну что, Моуди? Думаю, эта сказочка тебе не особо понравится, но это красивая сказка.

Он тогда отчаянно ненавидел сказки. И колыбельные песенки, и торопливые стишки. Цисс бормотала их постоянно, даже если сын наконец-то засыпал. Что-то там про цветочки-лепосточки-звездочки-ты-мое-солнышко-первый-зубик-скоро-вылезет. И потом, тем же речитативом, теплым и монотонным, как июньский дождь – все обиды и недомолвки, накопившиеся за долгий день. "Люц, почему так долго? Люц, ну осторожнее… Люц, у тебя грязные руки, посмотри на папу, мое солнышко… Люц, да иди ты к Мерлину, я устала".

Никто никогда бы в жизни не поверил, что у него может быть банальный недотрах.

"Люц, не сегодня, овуляция будет завтра… Люц, не надо, в этой позе меньше вероятность зачать. А ты кого больше хочешь?" Тебя, и чтобы ты так не зажималась.

"Люц, отойди, от тебя табаком пахнет, открой окно и… Люц, не трогай, они так болят, наверное, молока потом будет много… Люц, ну что ты делаешь, а вдруг… на пятой неделе очень опасно". И на седьмой, и на двенадцатой, и на тридцать четвертой.

"Люц, да подожди ты, она сейчас толкается. Вот, клади сюда руку, чувствуешь, да?" Ну, есть что-то такое. Так рыба бьет хвостом в теплой черной воде.

"Люц, уйди…Я кормлю, убери руки... Тихо, он только что уснул.. Да чтобы я еще раз с тобой… В следующий раз – только почкованием, ты хоть представляешь, что такое схватки?" Да вот как-то не доводилось.

"Я хочу спать, осторожно, ты его разбудишь... Ну вот, я же говорила... Ну кто там у нас так плачет, солнышко? Это все папа… Папа тебя разбудил, да, моя рыбка…" Не шуми – не кричи – не дыши. Принеси денег и вали куда хочешь…

"Люц, ты мне всю жизнь испортил, это из-за тебя…"

Желание хлопнуть дверью. Желание заорать в полный голос. Да просто заорать! Выпить как следует, схватить эту дуру за что придется, развернуть и оттрахать, шумно и яростно, не заботясь о последствиях, не слушая чего-то там про молоко, головную боль, сон наследника… Трахнуть хоть что-то, даже уже не Цисс. Ну ее к черту. Просто не хотелось связываться с чем-то уж совсем чужим. Левая шлюха… Неудобно да и небезопасно. Случись что, проблем и крику не оберешься. Не сколько "Как ты мог мне изменить?", сколько "Как ты мог меня заразить? Мне же этими руками ребенка брать!"

Были в Лютном проверенные девочки, любая легла бы, из тех, кого крышует Долохов, но в этом тоже мерещилось что-то неправильное. Как в ночевке на явочной квартире, как в обеде в привокзальной забегаловке. Неуютно.

Хотелось спокойного, легкого, безответственного удовольствия. Такого, что понятно – тот, кто сейчас шумно дышит вместе с тобой, не отбывает супружескую повинность, не отрабатывает тридцатку галлеонов умело накрашенным ртом. Да и… Цисс, язви ее в Бога душу мать, таки вталдычила ему, что женщина нужна для того, чтобы рожать. Кормить-растить-воспитывать, а вовсе не "раздвигать ноги, когда тебе приспичило". Хотелось другого – нового, веселого, неправильного... И никаких последствий. Никакого "Зайка, ты знаешь, через восемь месяцев и шесть дней у нас будет ребееенок".

Однажды они с Антонином завалились после Собрания в какой-то левый кабак, там же в Лютном. Аппарировать – сил не было. Только сидеть за скособоченным столом, обнимая пальцами ледяной стакан и вяло следить за тем, чтобы он не опустел. Потому что, когда опустеет, придется вставать и шагать в камин. В дом с удушливо-сладким запахом каши на молоке, присыпки, зелья от ушибов, с разбросанными где попало сорочками и мантиями с вырезами для кормления. "Люц, ты с ума сошел! От тебя перегаром несет за милю, отойди от кроватки! Ты в банке был сегодня или опять с Розье глаза заливал?" Ох…

Именно тогда к их столику вместо вконец опустившегося эльфа в замызганном полотенце подскочил какой-то размалеванный хлюпик. Глянул вызывающе, изогнулся, заявил, что жуть как любит крепкие сигары. Дыхнул на Люца чем-то позабыто приторным, неуловимо-женским. И сразу же отпрянул под строгим взглядам Долохова – "Иди-иди, Мэгги". А Люц продолжал сидеть, настороженно разглядывая вихляющие бедра и нестриженные космы малолетнего профессионала. "В том году из Хога отчислили. Замутил там с кем-то, а у того парнишки родители крик подняли…" – Долохов залпом допил ледяную искристую муть. "Ну чего? По последней и по домам? Или ты опять в дежурке ночевать собрался?". Люциус неопределенно кивнул.

Было такое неоднократно, когда он специально накачивался в ближайшем пабе. Возвращался потом в Ставку и сваливался в маленькой комнатушке за переговорной. Куда угодно, лишь бы не домой…



В тот вечер он так и сделал. Почти на полусогнутых, слегка по стенке добрел до нужной двери. Бормотнул пароль, не расслышал отзыв. Проигнорировал непонимающий взгляд дежурного. Чего, собственно говоря, Малфоя сюда черти занесли? Он ведь не в группе, да и Хозяина сегодня тут нет.

Будь на месте дежурного кто постарше, особенно семейный и детный, Люц, может быть, и рассказал ему кое-что. Про холодные простыни в кабинете да привычные визги. Но сегодня, как назло, в Ставке околачивался полузнакомый пацан. Именно пацан – только-только выпускной в Хоге отгулял. Причем даже не наш, а гриффер. Совсем еще восторженный и бестолковый, жмущийся при каждом окрике к Белле и заглядывающий ей в рот. Барти Крауч, сирота при живых родителях. Машинально пришвартованный к Лестранжам, как и остальная мелюзга, которую автоматически, походя, усыновила Белла. До поры до времени.

Свояченица, в отличие от Цисс, была до такой степени вменяемой, что Люциус иногда забывал, какого она вообще пола. С ней даже пить было не в тягость, если бы не два табу – не жаловаться на Нарциссу и не заводить разговор о детях. Впрочем, за последние полгода Белла вроде бы пришла в норму. А вся нерастраченная нежность доставалась теперь сестре с племянником и малолеткам-стажерам. Вот и Крауч при ней ошивался.

Смешной мальчик, старательный. Первое время он сидел на Собраниях слишком тихо и напряженно. Люциус однажды не выдержал и поинтересовался, в чем, собственно, дело. "Простите, сэр. Просто это очень похоже на лекцию. Все время хочется конспектировать...".

Сейчас Барти тоже испуганно мигнул, отозвался на приветствие Люциуса. Повел носом, как зверек, почуявший незнакомый запах. Как какой-нибудь барсук или суслик. Если, конечно, бывают барсуки с еле заметными веснушками и растрепанной соломенной шевелюрой.

Огневиски тяжело плескалось где-то на дне люцевых глаз. А заодно мозгов и желудка. Язык был тяжелым и неповоротливым, будто ужаленным... Зеленым змием, не иначе.

Люциус молча рухнул в кресло, так и не сняв с себя мантии, пропахшей кисловатым запахом паба и влагой сентябрьского вечера. Обхватил пальцами правое колено, начал рассматривать узор на знакомом полу. Даже сейчас он может вспомнить переплетение царапин на чуть позеленевших паркетинах.

– Простите, сэр…

Крауч заглянул в комнатушку за приемной. Снова смешно повел носом, втянул тонкими ноздрями перегар. С каким-то отчаянным удовольствием, совсем как тот приблатненный бляденок, стягивающий с собственного запястья дорожку "белого". Люц заметил это, когда они с Долоховым наконец выползли в Лютный.

Непонятно, то ли Крауч попросить его о чем-то хотел, то ли просто устал от тишины. Ну и правильно, пусть отдохнет.

Люцу вдруг стало слегка весело. Ладно, у него самого сегодня настроение хуже некуда, так пускай хоть парнишка оттянется. Наверняка назначил девушке свидание, а потом узнал, что ему сегодня всю ночь дежурить. Вот и мается теперь.

– Ты чего мнешься? Уйти, что ли, хочешь?

Пацан помотал головой.

– Если надо – смотайся на пару часов, я тут за тебя посижу.

Не нужен Люциусу сейчас никто из посторонних. Только спасительная тишина и, может, еще пара глотков. Вроде у Лестранжа в ящике стола бутылка была.

– Да ладно тебе… – он чуть замешкался, припомнил имя, – Барти. Давай, иди. Девушке своей привет от меня передашь – и свободен. До восьми утра я тебя подменю, а сменщику сам отчитаешься.

– Нет, сэр. Спасибо… Мне никуда не надо.

– Ты что, до сих пор девушкой не обзавелся? – еще одна хмельная волна ударила Люцу в голову. Это как прибой. – Ну и правильно, Барти. Чем позже, тем лучше… Сегодня она тебя с букетами ждет, а завтра – с чеком на триста галлеонов и кредитом за домик... с детской… – Люц сел поудобнее.

– Неужели они все такие? – Крауч устроился в соседнем кресле, с любопытством взглянул на Люца. А того уже несло.

– Все. И замужние, и бляди. Только шлюхи – они честнее. Ты ее трахнул, она деньги забрала и свалила. А жена после этого еще и зудит. Не женись, Барти… Проблем потом не оберешься.

– А я и не собираюсь, – Крауч перестал вертеть в пальцах палочку. – Зачем мне жена?

– Ну и молодец… – прибой в голове немного стих – Отрывайся сейчас, пока возможность есть.

– Как – "отрывайся"?

Мерлин мой, вот уж правду про грифферов говорят, что они целоваться учатся на собственной свадьбе.

– Значит, заходишь в Лютный, говоришь, что ты от Антонина и все… Дальше только выбираешь…

– Ну выбираю, а потом что? – как-то смущенно произнес Крауч, разглядывая все тот же многострадальный пол.

– Что-что… Правда, что ли, не понимаешь?

– Ну…

– Так ты что, даже не целовался никогда?

– Нет… почему…. Просто неудачно.

– Это как? – Люцу стало по-настоящему любопытно.

– Ну… В общем, нас заметили…

– И что? – их с Цисс тоже все замечали, но ее, такую порядочную и занудную, тогда это ни капельки не смущало. Наоборот, она гордилась тогдашними засосами больше, чем нынешними кулонами и кольцами.

– Ну… мне ничего не было… Папе удалось это замять… А его из школы выгнали….

Опаньки. Люц снова вспомнил сегодняшнего пацана из паба. Не этот ли красавец научил Барти Крауча так яростно вздыхать и облизывать губы? Или мальчишка сам додумался?

– Я не совсем об этом…. – алкогольный прибой замельтешил в голове Люца с какой-то бешеной скоростью. – Ты понимаешь, Барти.. Ну, когда ты… Не просто целуешься, то… В общем, такие вещи хорошо мозги отключают. И пить не надо для этого.

– Так ты пьешь, потому что тебе не с кем? – Барти склонил голову, подпер ее кулаком. Руки у него были аккуратные, какие-то подростковые, так и не скажешь, что парню восемнадцать. И все он был какой-то... В общем, школьник.

– Не с кем, – честно признался Люц.

– А это правда – так здорово?

– Здорово… – недоуменно повторил Малфой.

– А можно я попробую?

С собой у Люца было не так уж много наличности. Но тридцатку он Краучу спокойно ссудит. Пусть сходит, снимет себе… Наверное, тот мальчик до сих пор ошивается в пабе или в комнатушке над ним. Люц не так хорошо запомнил хаслера, но вот Барти сидел сейчас прямо перед ним. Перед глазами всплыла четкая картинка – два пацана в школьных мантиях... уже без мантий… уже на полу… в каком-то пустом классе или типа того… Барти выламывается, поводит бедрами, а потом плавно опускается на пол, гнется и устраивается на четвереньках, распахивается… по его ляжке осторожно скользят белесые брызги…

– Пробуй…

От Крауча пахло чем-то позабыто-детским, печеньем, что ли… и каким-то дешевеньким лосьоном для бритья. А язык был шустрый, торопливый и беспомощный. Люц сплел пальцы на спине Барти, тронул ладонями выступающие лопатки, откинулся, придвинулся, сам расстегнул брюки. Впервые в жизни ощутил неровную теплоту чужой мошонки и колючесть чужой щетины…



6.

Не было там ни вселенской страсти, ни внезапно вспыхнувшей любви. Была отчаянная тоска и твердое ощущение, что все происходящее – оно ненадолго. Сегодня, завтра, через пару недель тебя может не стать. Исчезнешь точно так же, как исчезали противники, как те же Прюэтты и Маккинтоны. Грязно, некрасиво, мучительно. А может и нет.

И очень хотелось хоть ненадолго заслониться от этой блядской реальности чем-то легким и золотистым, как хороший алкоголь, как взлохмаченные ветром волосы…

Так оно и было. Легко и солнечно, как Люцу и хотелось. Если одному восемнадцать, а другому двадцать пять, то им обоим кажется, что они – отчаянно взрослые и умудренные опытом.

Барти очень старался показаться всезнающим. Иногда Люциус ловил эту подачу, иногда – ловил Барти на промахах. Солнечные воспоминания, как горстка мелочи на дне фонтана в Министерстве, как россыпь монет на дне кармана мантии. Вытаскиваешь их на свет Божий, подбрасываешь на ладони, а они подпрыгивают и звенят. Смеются.

Кажется, со стороны они напоминали двух придурков. Смеялись и фыркали в самый неподходящий момент, шли на любое задание с такой легкостью, будто в доме, где они будут убивать, их интересуют не хозяева, а мягкость перин и упругость матрасов. Кстати, такое тоже было.

Кажется, не заметить их отношения не мог только слепой. Но все тогда лишком сильно были заняты делами, особенно после того, что отмочил Регги Блэк. Кому какое дело почему двое… ну, в принципе, коллег… слишком часто сваливают куда-то вдвоем. Понятно, куда – пропустить стаканчик да пошептаться о том, как жить дальше и когда же кончится эта мясорубка. Белла, кажется, слегка на них косилась, но с какой-то смешной ревностью – раньше Барти все вопросы и проблемы обсуждал с ней и Рудольфом. Но как раз тогда в Ставке появились какие-то малолетние стажеры-недоделки, и Беллатрикс принялась учить жизни уже их.

Сейчас он бы вряд ли смог перечислить, перебрать по пальцам все их встречи. Сколько их там случилось – с сентября 80ого по декабрь 81ого? Не так уж и много, на самом деле. Иногда по месяцу не виделись, иногда сталкивались в Ставке нос к носу по несколько раз на дню. Молодой отец, исполнительный ведущий бухгалтер, любящий риск лишь на фондовой Бирже, а не при серьезных делах, и начинающий спец, хороший агент, не боящийся высоты и темноты, но обмирающий в тот момент, когда язык Люциуса мягко утыкается в крошечную складку за ухом, отгоняет оттуда растрепанные волосы.

Оставалась ощущение какого-то калейдоскопа, детской игрушки, карнавала в честь собственного шестилетия с шелковыми масками для всех гостей и миниатюрными дракончиками, спрятанными под свернутой конусом салфеткой...

Кажется, по настоящему они в последний раз встретились за несколько дней до Катастрофы. Не самое удобное время – шесть утра, до пересменки два часа. Закрылись в дежурке – и понеслось. Хорошо хоть успели наложить друг на друга Силенцио, чтобы никто ничего не понял, если вдруг нагрянет в Ставку.

Люц нетерпеливо прикусывал распухшие губы Барти, беспорядочно шарил руками под мантией, торопливо, ловко, по хозяйски. Заклинание на дверь, мантию на стол – чтобы край не так сильно врезался и руки не затекли. Влажные яйца трутся о замерзшие ягодицы, позвоночник ходит ходуном, локти дергаются, ноги не держат. А Крауч, вместо того, чтобы чуть поддаться, наоборот, зажимается и отчаянно крутит задницей, перехватывает руки Люца, прижимает их к своему члену, позволяет завалить себя на стол, сам себя растягивает пальцами. Но не вызывающе, не бесстыдно, а торопливо. Будто они должны уложиться в какой-нибудь норматив.



Дурдом, начавшийся после злополучного Хэллуина, не оставлял времени ни на что. Люц не появлялся неделями ни дома, ни в Лондоне. Покупал порт-ключи десятками, оставлял их после себя – как распотрошенные сигаретные пачки. Перепрятывал, переводил, составлял подложные доверенности, обращал галлеоны в недвижимость, где попало – даже в Восточной Европе. Понимал, что при первом же появлении на пороге лондонского Гринготс, ему немедленно передадут принесенную министерской совой повестку… Так, в аврорат зайти, побеседовать. Не исключено, что не на часик-другой, а на пару лет.

Через какие-то гребанные общественные камины он связывался с Цисс, успокаивал, обещал, клялся, что мотается по делам… И только к середине декабря, когда все, что только можно, было переведено и спрятано, Люциус позволил себе вернуться. Равнодушно узнал, что его давно понизили в должности, перевели в занюханный департамент государственных компенсаций… Ну и хрен с ним. Впереди были дела пострашнее.

Он нанес пару визитов господам с аврорскими жетонами. Встретил на улице Эйвери и тщательно не поздоровался. Заверил Цисс в любви и преданности, залил в себя несколько пинт спиртного, залечил основательно потрепанную в ходе "конфиденциальных бесед" спину. Обзавелся тростью.

Застал однажды в гостях Беллу и не удержался, спросил, как там ее практиканты? Оказалось, что вполне ничего. Не испугались, не разбрелись. Отсиживаются пока, но надеются, что через месяц-другой снова начнут заниматься серьезными делами. Специально про Барти он не спрашивал.

Только на министерском рождественском приеме – не том, узком и "для своих", на который его раньше всегда звали, а на другом, общественном и шумном, Люц краем глаза увидел Барти. Точнее – не Барти, а сына господина Крауча. А вот и жена господина Крауча, а вот и он сам. Люц, ну ты видишь какая у нее мантия, а? Кто мне говорил, что сейчас невозможно достать хорошую белую норку?

Он что-то шипел Нарциссе, которая чуть ли не впервые за последние полтора года выбралась в свет, и вел монотонную беседу с кем-то еще. А за абрисом парадной мантии его собеседника стоял Барти – такой же помятый и встревоженный, явно примкнувший к родителям после очередного задания. Крауч-младший смотрел на своих собеседников, всеми силами показывал, что видит Люца, а точнее, чету Малфоев, пятый или шестой раз в жизни. И смеялся беззвучно, как на колдографии…



В тот хмурый январский день он сидел в Гринготсе. Кабинет – если у кого язык повернется назвать это кабинетом – был рассчитан на троих сотрудников. Но и тут Люцу повезло. Вертлявая девица – он никак не мог запомнить ее имени – умотала в декрет незадолго до Рождества, а рыжего долговязого парня, с мерзкой привычкой ковырять в носу, а потом сразу чистить ногти, уволили в первых числах, сразу после того, как он не смог выйти из очередного запоя.

Служебный камин почти не грел, только выплевывал снопы изумрудных искр, крупных и мохнатых, как недозрелые киви. "Департамент Министерства требует предоставить...", "Малфой, налоговая хочет декларацию в пяти экземплярах.. А мне по хрен, кто упер Копировальное перо", "Добрый день, вас беспокоит отдел информации "Ежедневного Пророка"... "Люц... Святая Моргана, ну где тебя носит? Лююююц..."

Первая мысль была – Драко. Опрокинул на себя что-то, обрушил стекла в теплице, сбежал от эльфов и оказался в конюшне... Полтора года, самый дурной возраст. Ни одного слова выговорить не может, вот и прет стихийная магия изо всех... отверстий, да такая, что портреты в гостиной переворачиваются...

–Что? – он отбросил стул, рухнул на колени перед очагом в дешевой облицовке. Задел локтем крошечную колдографию на каминной полке – Драко, совсем взрослый, годовалый, прижимает к себе лилового плюшевого кролика и отчаянно смеется, демонстрируя любящему его миру крошечные зубы и вставшую дыбом челку... – Что с Драко?

Цисс изумленно выдохнула, стерла с носа еле заметные капельки золы...

– Что? Нет, с Драко все в порядке, только вот спать не хочет, а ведь пора, третий час дня, – она снова охнула и что-то еще проговорила, совсем неважное, нестрашное.

– Беллу арестовали... Сейчас, мое солнышко, сейчас, мой маленький... И ее, и Руди... И еще какого-то мальчика... Только что сова из Министерства...

Так.

Адвоката. Хорошего и крайне нечестного, как и полагается. Если Эйвери на месте, то он порекомендует. Есть там у него такой. Или лучше тот, что отмазывал долоховских блядей? Крепкий мужик, правда, вот выпить любит. Ничего, Белла, разберемся... Жалко твоих мальчиков, ну да ладно... Тот же Тимоти присмотрит или Антонин. Главное, чтобы...

– Нет, ну ты представляешь? Лонгботтомы какие-то... Зачем они ей понадобились, а? Сейчас, котенок, давай, помаши папе....

По ту сторону камина послышалось знакомое нытье.

– А мама... И миссис Лестранж тоже. Мерлин... А ведь мне только-только удалось... Бедная Мел...

– Какая еще Мел?

– Мелисса Крауч, жена начальника Департамента... Помнишь, она присылала нам подарки на Рождество? Там еще был такой замечательный поющий пингвин.

Помню. Пингвин заорал в тот момент, когда ему наконец-то удалось завалить Цисс на супружеское ложе. И сразу же из оборчатой детской кроватки раздалось сложносочиненное мяуканье, а на пороге бывшей супружеской, а теперь семейной спальни нарисовался эльф с бутылочкой теплого молока...

– Так вот, ее сына... Мерлин, как его зовут, Билли, да? Его тоже арестовали, вместе с Беллой и Рудольфом. Люц, ну ты представляешь... Мел и так только-только поправилась, и тут такой шок. Он ведь в том году Хогвартс закончил, тринадцать СОВ. Что теперь делать, Люц?

– Не Билли...

– Что?

– Его зовут Барти. Барти Крауч-младший.

– Люц?

– Сегодня не жди. Я буду искать адвоката.

Кажется потом, на протяжении всех этих тринадцати лет, наполненных слезами, упреками, деньгами для репетиторов и выходящими из моды рубиновыми футлярами для палочки, Цисс так и не забыла, сколько он тогда сделал для семьи свояченницы. Она хорошо помнила и стоимость услуг, оказанных министерским, и гонорары адвоката. Сама снимала с шеи и вынимала из шкатулки украшения – продай, но оплати их счета. Он так и делал. И при беседе с очередным чинушей отчаянно напирал на то, что речь идет о смягчении приговора для всех троих осужденных. Лестранжей и младшего Крауча.



К его изумлению, на суде все трое выглядели прилично. Ровно настолько, насколько позволяет палочка дежурного аврора. Синяки убрать, кровоподтеки замазать, вывихи исцелить, зубы нарастить. Только вот Барти... Мерлин, какой же он был... Они сломали Барти. Именно там, в аврорате. Наверное, Азкабан и дементоры лишь доделали то, что уже было. Он словно сейчас уже ничего не помнил. Или не видел, или не слышал. Или очень боялся мазнуть взглядом по Люциусу. Совсем еще мальчик. Ищущий спасения у отца хотя бы потому, что называть по имени Люциуса было нельзя. А этот старый хряк и пальцем не пошевелил, только талдычил что-то и отворачивался, словно не замечая, какие стрелы ненависти мечут в него Белла и Люц.

И страшней всего было представить, что этот перепуганный мальчик, трепещущий, как вытянутая сачком рыба, может перестать быть... Обмякнуть при приближении дементора, стать овощем, слепым животным. Или уже? Казалось, что Барти уже сейчас... не совсем понимает происходящее. Люц слишком хорошо помнил действие Круцио. Если чуть задержать, замешкаться с произнесением Фините Инкататем, то сперва на тебя нахлынут обостренно-подростковые чувства, а только потом начнется детская тупая безмятежность.

Кажется, эти... передержали Барти. Перестарались, суки. Особенно Моуди. Да, Моуди, именно ты... Я помню твою железную руку и стальные ногти еще с тех времен. Тогда ты был... Блядь, да ты просто был мягче... Хотя, кто его знает, может быть сейчас, полосуя меня, ты вспоминаешь тех своих жертв, вспоминаешь Барти... Мерлин тебя подери, может быть, только мы с тобой и помним теперь Барти.

Выходя с заседания Уизенгамота, придерживая за локоть обмякшую заревано-доверчивую Цисс, Люциус чувствовал себя предателем, перебежчиком, какой-то откровенной сволочью. Удивительнее всего, что позже, когда Нарцисса отправляла очередную сову на Остров, он, не глядя, выгребал из мантии и сейфа галлеоны. Чем больше денег – тем больше галет, шоколада, мыла, теплых шарфов и свитеров совы отнесут туда.

Понимал, что все равно часть посылки отберут при досмотре. Треть получит Белла. Треть от трети она, скорее всего, попробует передать мужу. А там, возможно, что-то – одна шестнадцатая, одна тридцать вторая – уйдет Барти. Дурацкая надежда, но другого способа помочь он не видел. Он продолжал выкладывать галлеоны и через год, и через пять после того, как прочел на шестнадцатой полосе "Пророка" крошечный некролог. И в тот же день услышал массу кривых, косых, неправильных перешептываний, касающихся Крауча-старшего и его подгулявшего наследника.

Наших на материке осталось гораздо меньше, чем на Острове. Устроить нормальные поминки никто из них бы просто не решался. Да и мало кто знал и помнил Барти. Не легендарного отморозка, не выращенного Беллой штурмовика, а смешного мальчика в россыпи прозрачных веснушек, напоминающих капли шампанского.

В тот день он долго-долго сидел в кабинете, муторно смотрел на некролог и накручивал на палец слипшуюся от пролитого огневиски прядь. "Люц, что случилось?" – Цисс заглянула на секунду, неуверенно покосилась в сторону детской: сын, отпраздновавший на днях двухлетие, упорно объезжал плюшевую лошадь и никак не мог поверить в то, что она не хочет летать. Он тогда привычно обнял Цисс, потерся об нее, не отводя взгляда от газетного листа. Просто некролог. Просто... Как будто ничего и не было.

А ведь было такое однажды… Было. Барти Крауч, мальчик-магнит, намертво прилипший к железному механизму нашей Власти. Говорят, на Острове нет кладбища. Покойников просто выкидывают в море. Морская соль разъест кожу, рыбы растащат мясо… Волосы как водоросли, выбеленные косточки – как рельефные вмятинки песка где-то на глубине. Покойся с миром, Барти…



7.

Моуди впервые в жизни отводит глаза. Оба глаза.

А потом одним взмахом распутывает тяжелые, тугие веревки…

– Светлый мальчик, говоришь… До сих пор не можешь его забыть, Люци? – в голосе Аластора звучит привычная издевка. – Мальчик… Светленький, нежненький… А руки-то ему – за спину, а мордой-то – об стол, да с размаху…А там и делать ничего не пришлось… Он как задрожал, как забился…. Только вот глаза закрыть не мог, их заклятием держали. И покричать вволю не сумел, чего кричать, с членом-то во рту, а?

А их там не очень много в тот вечер было, человек пять, что ли… Все ж таки суббота, выходной. Да и не все, слава Моргане, мальчиков любят, Люци… Там и девушка была, хорошая девушка, Лестранж… Но она посильнее, покрепче… А мальчик… Рыпнулся пару раз, по почкам получил, да огоньком по яйцам. И все…

Знаешь, Люци, а он даже и не все помнил толком. Он лежит – его ебут. Он наклоняется, а его опять ебут. Забрали у Беллы кой-какие шмоточки, причесали, накрасили, веснушечки припудрили… Такая картинка, такая конфетка… Пососи да выплюнь. А он только ревет и слезы сглотнуть не может. Чего их глотать, это же не сперма.

Первый раз-то с ним еще легко, а вот на следующий день. Так орал, что из соседнего отдела прибежали, думали, опять с Круцио кто переборщил. Посмотрели в чем дело, посмотрели да и… Они ж соседи, чего их не угостить? А мальчик так ничего, пообвык… Он в обморок, а его потыкаешь немножко, он и проснется. Дернется пару раз, задницей поведет. Самое оно под такое кончать…Ему ж кто-то пообещал – отправят в Азкабан, так Обливиейт наложим. А вот позабыли…

И не было у него на Острове никаких воспоминаний, только трах один в глазах стоял. Забыл он тебя, Люци, поверь моему слову… Да и ты его забыл. Зачем он тебе, такой… Ты и сам своего Барти не вспомнишь… Показать тебе, а?

Люциус никак не может сообразить, что у него спрашивают. Аластор смотрит выжидающе. И все вертит в здоровой руке фляжку. С таким видом, будто он сейчас запустит ею в окно.

– Ну что, золотой мой, показать тебе Барти, а?

Рассказа Моуди Люциусу хватило с лихвой. Он никогда не жаловался на недостаток воображения. Аврорат, блядь, элита магического общества. Отморозки и долбоебы… А ведь потом, оттрахав Крауча, они сдавали дежурство и шли домой. Аппарировали к камину и семейному очагу, к ирландскому рагу, сливочному пиву, детскому смеху и потертому дивану в гостиной. И сказки детям на ночь рассказывали. Добрые сказки. Добрый дядя аврор. Когда-то давно Цисс пугала ими Драко, если тот отказывался есть кашу. Мерлин…

– Боишься, Люци? И правильно делаешь… Ты бойся, бойся… Тебе есть за кого бояться… Думаешь, заступиться смог? Сына заслонить? Яблочко от яблоньки далеко укатилось, – Моуди прикладывается к фляжке, переглатывает. А потом неторопливо говорит "Фините Инкантатем" и привычные веревочные оковы исчезают.

– Ты иди, Люци. Одевайся да шагай в камин. И не приходи больше, не надо. Я тебя теперь звать не буду. Другой позовет. Заскулит тихонечко и скажет, – "Что ж ты не помог мне, папа?"

Люциус не шевелится. Лежит неподвижно, только пальцы сжаты в кулаки. И почти мечтает, чтобы Моуди вновь наложил на него Круцио. А вместо этого Аластор всовывает в его ладонь какую-то мелочь... Пуговицу, галлеон, пузырек из-под смазки? Порт-ключ.

Пространство втягивает Люциуса, давит и корежит, сжимается и затем, растянувшись, как прямая кишка, выплевывает.



Кабинет. Дом. Тишина. Глухая-глухая. Каменная клетка. На часах – половина седьмого.

До третьего Тура – двое суток. Потом – еще день на чествование победителя, сборы, прощальный пир. Мерлин, где и когда подойдет к его сыну этот уебок?

"Папа…" Он с ума сойдет. Это как зубная боль, как затянувшийся рвотный спазм, как жесткое похмелье. "Папа, почему?". Ужас в серых глазах. А на щеках, под слоем краски, под брызгами крови – светлые веснушки. "Помоги мне…"

Тем же вечером к Люцу прилетает школьная сова. Он отчаянно обшаривает сверток, пытаясь отыскать хоть что-то неправильное – лишний шнурок, пробку от сливочного пива, окурок… Только его мантия, палочка, брюки и белье.

И в тот момент, когда Люциус уже готов биться головой о стену, до него доходит, что лишним предметом запросто мог оказаться палец Драко или мочка его уха. "Тебе ведь жалко мальчика, Люци?"

Люциуса отпускает только на несколько часов – там, на кладбище. Да и то, ему отчаянно хочется закидать Поттера вопросами про собственного сына. Ты не видел его? С ним ничего не случилось странного за последнее время?

Кажется, Гарри и впрямь отводит глаза. Хотя… Сейчас всем не до того, совсем не до того. И Люциус послушно опускается на колени перед Хозяином. Целует подол мантии и слепо, неожиданно начинает молить. Если Хозяин позволит, если только… Пусть он поможет, пожалуйста. Ему ведь это ничего не стоит – всего одна лишняя Авада. Если старый аврор, конечно, еще не успел ничего сделать. А если успел – то, пожалуйста, пусть Аластора Моуди убьет Люциус.

Жар и холод, всеобщее торжество и тупое отчаянье. Как же все болит. Нет, не снаружи, а внутри. А пусть бы болело снаружи. Чтобы невозможно было шевельнуть ягодицами, приподняться, сплюнуть сперму, размять руки… Заложник. Его сын – заложник в лапах этого… И если бы только в лапах. Весьма вероятно, что уже и на члене.



Хогвартс-экспресс прибывает в Лондон в шесть с четвертью. Люциус никак не может выйти на платформу, путается и тыкается, вызывая удивление носильщиков и пассажиров. Главное, чтобы… Схватить в охапку, аппарировать домой. Мягко, осторожно расспросить. Если, конечно, ЭТО не будет видно сразу. А дальше? У него оставались связи с одним старым, когда-то работавшим на Долохова, колдомедиком. Тот в основном специализировался на непростительных, но зачастую врачевал и шлюх из Лютного. Тройной гонорар. Возможно – еще столько же за редкие зелья. И потом – еще к одному специалисту, уже из Мунго. Чтобы разговорил. Успокоил. Наложил на Драко Обливиейт. Чистая память, белая и стерильная, как бинт. Ничего, за лето всему научим, и читать, и зелья варить, и ботинки зашнуровывать. Только бы мальчик выдержал.

Драко выходит из вагона самым последним. Трет лицо рукой и неуклюже спрыгивает на платформу. Показалось или нет? Люциус уверен в том, что у сына слегка изменилась походка. Что он почти косолапит, так, будто ему больно идти. Но он все равно идет – чуть вразвалку, покачивая клеткой с филином. И не смотрит, не смотрит на Люциуса. "Что, думаешь, защитил тебя папочка? А вот и нет… Давай, сученыш, соси быстрее…"

Сердце в горле, кровь в ушах. Мерлин, да что же это? Мальчик мой.

– Пап… А мы сейчас сразу домой? – Драко не отводит взгляда от застежек на отцовской мантии.

Моргана всемогущая, а куда? В Мунго, да? В аптеку?

– А что?

– Пап, а можно… Давай не к дому аппарируем, а... в беседку, ладно? Я тебе одну вещь хочу рассказать… И, вообще, посоветоваться.

Вот оно и случилось.

Обнимая сына, Люциус изо всех сил старается держать его за плечи как можно осторожнее.



Гравий на дорожках похож на морскую соль. Он прилипает к боку неуклюже поставленного чемодана. Люциус заходит в беседку, но не присаживается на скамью. Если его догадки верны, то Драко тоже, скорее всего, предпочтет беседовать стоя. Он почти угадал – мальчик прислоняется к перилам, проводит пальцем по мохнатому листу какого-то вьюнка.

– Пап… В общем, ты только не ругайся…

– Хорошо.

Господи, еще одна секунда спокойствия, может быть – две. Он отчаянно хочет прижать Драко к себе, отгородить от мира. И комкает платок, заранее положенный в карман мантии.

– Пап… Слушай, а как ты относишься… Ну... В общем, меня не интересуют девочки, вот.

Кажется, сын собирался сказать что-то другое. Ладно. Неважно, главное – начать.

– Ну… Может быть… Понимаешь, оно ведь у всех по разному. Кого-то девочки… ммм... начинают интересовать в четырнадцать…

– Мне пятнадцать, пап…

– А кого-то позже, в семнадцать или в девятнадцать…

А кто-то всю свою коротенькую жизнь целуется только с мужчинами. Сперва – добровольно, потом – нет.

– Пап… Я не так сказал, – Драко теребит зеленую тряпицу широкого листа, теплого, сочного, безмятежно-летнего. – Меня интересуют не девочки! Вот.

Твою мать…

– Это очень плохо, пап?

Моуди – ты тварь.

– А… а кто именно... тебя так интересует?

– Пап, но ты точно не будешь злиться? Просто, он тебе совсем не нравится, я знаю… Я и сам его сперва ненавидел, представляешь?

Аластор… Сука, падла, уебок… Ты что…

– В общем, у нас с ним все началось еще осенью… Помнишь, я тебе про хорька рассказывал?

– Да.

Мерлин, ты же клялся мне. Сын за отца, отец за сына. Мало я тебе отсасывал, гниде? Нет, ты скажи, мало? За что ты его так?

– Ну вот… Он потом подошел ко мне, извинился… Сказал, что совсем не хотел такого…

Ааааааааа…

– И он обнял меня, пап… Я почему-то думал, он никогда этого не сделает… В общем… Папа, я же тебе про него рассказывал, когда говорил, что целовался с Пэнси. А я ведь правда целовался. Только не с Паркинсон. Я нарочно имя все время заменял. Он сам так придумал, потому что знал, что я с тобой советоваться буду….

Да у него же губы распухли. И щеки… Такое ощущение, что их затерла чужая щетина.

– В общем, мы с ним вчера, перед отъездом… А то мы все каникулы не увидимся, а я по нему скучать буду…

Скучать?

– Драко… а то, что вы делали… Тебе было…

– Нет, пап… Сперва больно немножко, ну первый раз. А потом Гарри сказал, что…

– Кто?

– Пап, ну я же тебе говорил, что ты будешь сердиться. Гарри, пап. Гарри Поттер.

Перед глазами звенит мошкара. Или пляшут солнечные зайчики. Или это пикси? Домовые пикси, синие и кусачие…

– Папа… тебе плохо?

– Нет.. Уже нет… Скажи, а то, что вы… У тебя… Ты это делал только с Гарри?

Драко вновь теребит какой-то цветок, но уже не нервно, а с облегчением.

– Ну да, пап. Он же меня любит. И я его… Мы сейчас в поезде ехали, и он мне рассказывал. Как он про меня думал… И когда я к нему в больничное крыло приходил, он тоже… Знаешь, у него рука болела сильно, я ее гладил, а он мне рассказывал... А я его опять гладил….

Сигарета дрожит в пальцах, марево щиплет глаза… Все плывет и качается, как табачный дым. И голос сына тоже плывет. Обычный голос. Звонкий, веселый…

– А потом Гарри сам не поверил… Когда мистер Моуди начал меняться. Ты представляешь, оказывается, это был вовсе не Аластор Моуди, а какой-то ... я не помню… В общем, Гарри сказал... Что этот тип из Азкабана сбежал, а потом прятался по разному…А теперь все, больше не будет. Он и до этого сумасшедшим был, а теперь его дементоры поцеловали и он того, тю-тю… А настоящий Моуди совсем не такой, хоть и чокнутый… Только он в Хогвартсе работать не будет, правда, здорово?

Правда. Здорово.

– Пап, домой пошли? Только ты мой чемодан отошли и клетку, а то мне тащить в лом. Пап, слушай, а я вспомнил, как того психа звали. Ну, который был Моуди, а теперь придурком стал. Барти Крауч, пап… Пап, ты меня вообще слышишь?



The end



Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni