Big Red

АВТОР: Rendomski
БЕТА: Диана Шипилова

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Гермиона,
РЕЙТИНГ: PG
КАТЕГОРИЯ: het
ЖАНР: drama,

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: история о любви и доверии.

Фик написан на конкурс «Весёлые Старты-2» для команды Гриффиндора.


ОТКАЗ: Гарри Поттер, а также персонажи, имена и названия соответствующей вселенной являются собственностью Дж.К. Роулинг и компании Warner Bros. Entertainment Inc. Автор не извлекает из их использования никакой материальной выгоды, только получает удовольствие.



— Что?

Впервые Гермиона видит на лице Кингсли искреннее удивление — и наверняка перенимает его выражение. Потому что невообразимо удивительно удивляться таким простым вещам после всего пережитого за последние дни.

— Знаешь, — удивление сменяется улыбкой, — это наводит на интересные размышления.

— На размышления? Мой выбор сорта…

— Именно. Твоя преувеличенная склонность к рациональности при выборе между приятным и полезным.

— Или, как сказал один человек, между лёгким и правильным.

— Пожалуй. Очень кстати, хорошо сформулировано: «правильным». Не «верным», а именно «правильным», соответствующим неким правилам, которые вовсе не обязательно верны.

— Так. — Гермиона ударяет ладонью по столу, отзывающемуся звоном подскочивших на тарелках приборов. — Стоп. Вот здесь давай остановимся. Я по горло сыта рассуждениями, историями и — да, не отрицаю, — отдельными примерами того, как мудро действовать не по правилам. Меня окружают люди, обожающие действовать не по правилам. Единственной, кто знает правила и готов по ним действовать, неизменно оказываюсь я. И это… это, наверное, моя сильная сторона. Моя своеобразная специальность.

* * *

В мужской туалет Гермиона решает не пробираться, наводя чары, выявляющие колдовство, снаружи. Наложенный Империус определить сложно, зато сам процесс колдовства улавливается без труда. А туалет, с как нельзя лучше для засады подходящими кабинками и потоком самой разной незнакомой публики, — место потенциально очень опасное. Но всё спокойно.

На обратном пути Уэнделл Уилкинс покупает бутерброды с тунцом, банку кентского эля и бутылку минеральной воды с газом для супруги. Моника Уилкинс не очень хорошо переносит полёты, как и Элизабет Грейнджер.

У них вообще много общего.

Гермиону на миг захлёстывает абсурдность мысли, усилием она заталкивает сомнения подальше. Нужно воспринимать происходящее именно в таком ключе. У них много общего. Точка.

Не думать о том, что это одни и те же люди. Что рядом с ними кого-то не хватает.

Другого выхода нет.

* * *

Гермиона пристально глядит в застывшие глаза отца, серые с тёмным ободком и неровной янтарной каймой вокруг самого зрачка, и продолжает монотонно читать заклинание, изредка бросая взгляд в длинный свиток, латинскими формулами вычёркивая, вставляя, подправляя воспоминания. Процесс колдовства чувствуется буквально физически, словно сквозь неё вязко, через силу струится некий поток, и в сравнении с привычной гладкостью, плавностью это сопротивление томит и настораживает. Возможно, виною тому недоподавленные сомнения в верности её выбора. Чтобы не поддаться им, на полях пергамента Гермиона заранее вывела крупными алыми буквами: «Другого выхода нет».

…краем сознания она смутно замечает, что в дом ворвались. Через некоторое время сама собою возникает мысль, что ворвались свои: во всяком случае, некто, кому небезразлична судьба мистера Грейнджера, и кто по этой причине не прерывает процесса наведения чар.

…esto perpetua.

Гермиона опускает палочку. В груди ёкает, когда отец, сморгнув, прикрывает глаза, погружаясь в сон. Она отворачивается, обречённо уставляясь на вошедших. Дедалус Диггл и Стерджис Подмор держат её на прицеле; на лице Диггла написано недоумение, Подмор таращится, не скрывая ужаса. Сзади слышатся шаги: со второго этажа в гостиную быстро спускается и ступает в поле зрения Гермионы Кингсли Шеклболт.

— Гермиона, — обычно спокойный, приветливый взгляд оказывается вдруг цепким, напряжённым, — чем был примечателен номер «Придиры», который мы обсуждали вечером после суда над Гарри?

— Эта инфор… — Подмор прерывается на полуслове: Шеклболт, вскинув руку, останавливает его.

— Я не помню… — лепечет Гермиона. Откуда… И тут воспоминания всплывают. — Постойте! Да, верно… Там была статья про какого-то певца, которого якобы принимали за Сириуса Блэка, так?

Волшебники переглядываются, перебрасываются короткими фразами («Так?» — «Так». — «И?..»). Гермиона вслушивается, но отчего-то не получается вникнуть в суть разговора, пока Шеклболт не даёт указания другим возвращаться в штаб, и те неохотно, искоса поглядывая на Гермиону, повинуются. Это понятно: к подобной реакции окружающих следует привыкать. Даже в волшебном мире не каждый модифицирует память собственным родителям. Точнее, на маму чары ещё только предстоит навести. Кошмар, а ведь она сама уже еле держится на ногах… Гермиона нервно переминается. Не следовало, ой не следовало делать перерыва в колдовстве, как не следует стоять на месте между забегами спортсмену, чтобы не задеревенели мышцы.

— Мне надо закончить. — Ей удаётся произнести эти слова как ни в чём не бывало.

Кингcли отрывается от созерцания мирно спящего на диване мистера Уэнделла Уилкинса и забирает у неё пергамент.

— Ты всё обдумала как следует?

Гермиона кивает. Шеклболт пробегает глазами текст заклинания.

— Всё в порядке. Технически, — уточняет он, возвращая ей свиток. — Иди, я подожду здесь.

На второй этаж, в спальню матери, Гермиона поднимается в замешательстве. И всё?! Её никто не собирается останавливать, вразумлять, отговаривать? Ей просто так разрешают продолжать?

Неужели правда другого выхода нет?

Затем Гермиона входит в спальню, садится напротив спящей мамы, и посторонние мысли улетучиваются. Она снова колдует, снова вымучивает процесс, с отвращением ощущая его противоестественность. Добившись того, что её мать забывает родную дочь, она выходит на лестницу и садится на ступени. Ощущение дежавю, память тела захлёстывают её. Точно так же ощущалось её первое сознательное колдовство, когда, разложив на кровати свежекупленные книги, крутя в пальцах ещё непривычную, непритёршуюся палочку, юная волшебница Гермиона Грейнджер пробовала свои первые заклинания из учебника. Те же усилия над собой, тот же прорыв, а позже — паника и стыд, когда в дом явилась строгая дама, которая гневно выговаривала родителям за то, что не следят за ребёнком. Её стезя волшебницы началась с нарушения правил. Стоило ли удивляться впоследствии, что она попала именно в Гриффиндор?

Гермиона вздрагивает и поднимается. Не время грезить. Надо спускаться, уходить — нет, внизу ждут. Она не хочет, чтобы её кто-то ждал и указывал ей. Значит, аппарировать. Вдох, выдох. Нацеленность, настойчивость, неспешность. Разворот…

Блокировка чувствуется стеной, упругой и твёрдой, как надутый до предела мяч. Хотя ей полагается быть ментальной, а не физической, удар отзывается будто бы даже в костях. Точно, на доме же чары против аппарации.

Шаги внизу.

— Тебе помочь? Тебе нехорошо?

— Немного голова кружится. Не надо. — Гермиона отказывается от протянутой руки. Шеклболт, если и догадался о её неудачной попытке, виду не подаёт.

Дверь запирать не надо — только захлопнуть. Тяжёлый щелчок отзывается под ложечкой. Шуршит под мягкой подошвой кед знакомый на ощупь — на поступь? — асфальт дорожки. В последний раз.

— Доставлю-ка я тебя в Нору.

Гермиона снова отказывается принять руку.

— Нет.

Её знобит, хотя ночь тепла, более того, слишком тепла для английского лета.

— Я должна удостовериться, что они улетят благополучно. А если я попаду в Нору, миссис Уизли меня за порог не выпустит, даже если я ей всё расскажу. И я не хочу ей… им рассказывать, не сейчас.

— Мы присмотрим за твоими родителями. Мы в любом случае будем за ними приглядывать, и, говоря откровенно, предпочтительнее следить за двумя, нежели за тремя.

— Но это же мой долг! Можно, я поживу пока на Гриммолд-плейс? Я не буду обузой, честно.

— Гриммолд-плейс? — В ровном голосе Шеклболта ни насмешки, ни возмущения, но Гермионе становится не по себе. Она не замечала за Шеклболтом привычки переспрашивать. — Гермиона, тебе известно, что происходит с тайной, когда её хранитель умирает?

— Нет. Теперь на Гриммолд-плейс невозможно попасть?

— Теперь каждый, посвящённый в тайну, стал её хранителем.

Ей требуется минута-другая, чтобы оценить опасность.

— Снейп?

— Да.

— Кто-нибудь, — в груди запоздало скребётся испуг, — попался?

— Нет. К счастью.

Гермиона отмахивается от леденящей мысли, что ей вполне могло прийти в голову сунуться на Гриммолд-плейс, и упрямо продолжает:

— Тогда я поживу в каком-нибудь хостеле, у меня есть деньги… — Шеклболт смотрит… снисходительно? Раздражённо? Ей никак не удаётся расшифровать выражения тёмного лица. — Хорошо! Я не знала о проблеме с хранителем тайны, я рисковала, и многого ещё я не знаю. И всё же я могу постоять за себя!

После вспышки эмоций захлёстывает стыд. Устроила истерику, как ребёнок. Теперь Шеклболт без сомнений отправит её к Уизли. Он и впрямь молча протягивает Гермионе руку для совместной аппарации, но, протиснувшись через тьму и тесноту, они оказываются не в полях возле Оттери Сент-Кечпол, а в узком пространстве между домами, выходящем на довольно шумную улицу.

— Где мы?

— Я здесь живу, — только и поясняет Шеклболт.

Через пару домов он пропускает её вперёд в подъезд и раскланивается с пожилым консьержем. Дом совсем новый: всюду стекло и пластик, лёгкие конструкции, бесшумный лифт, хитроумный внушительный замок в двери. Гермиона поражается — а затем пугается того, как её поражает эта насквозь маггловская обстановка. Возможно, усталость мешает ей переключаться между магическими и маггловскими реалиями, не говоря уж о том, чтобы совмещать их.

— Я считаю, что лучше всего тебе переночевать здесь, — безапелляционно заявляет Шеклболт, когда они устраиваются у него в гостиной. — Ответь мне на пару вопросов, хорошо?

Пара вопросов выливается в цепь, град, форменный допрос. Как, что, почему, откуда, а если — аврор цепляется к каждой мелочи, раскручивает каждую ниточку. Гермиона выкладывает план по высылке родителей в Австралию во всех деталях, подробнее, нежели планировала кому бы то ни было рассказывать, перемежая ответы болезненными откровениями, жалобами, мольбами. Она больше не может, не понимает, не помнит — Шеклболт встряхивает её, извлекая непонятно зачем нужные мелочи; в такие моменты она готова на всё что угодно, лишь бы он прекратил…

Он исчерпывает её досуха и бросает одну в тёмной спальне, полной острых углов, на которые она несколько раз натыкается, пока не падает на широкую кровать и не проваливается в сон, не раздеваясь и не воспользовавшись предложенной ванной.

* * *

«Жалюзи нарочно повёрнуты так, чтобы закрывать комнату от улицы, а не от света».

Навряд ли с такой мыслью следует начинать первое утро после осуществления плана «Внуши своим родителям, что они не твои родители, и отправь их на край света». Добавьте последующий визит членов Ордена Феникса, жёсткий допрос и ночь, проведённую в спальне почти незнакомого мужчины, — хорошенькое начало самостоятельной жизни.

Кингсли Шеклболт так и не пояснил, почему он доставил её сюда, а не в Нору, как собирался изначально. Вчерашний допрос (Гермиона заставляет себя вспомнить происшедшее в деталях, хотя даже от воспоминаний накатывает лёгкая тошнота) касался исключительно её родителей. Значит ли это, что Кингсли вошёл в её положение и разрешит ей остаться до освободительного рейса Лондон-Сидней? Или даже поможет проследить, чтобы всё прошло благополучно? Последняя мысль оказывается неожиданно притягательной, Гермиона смакует её минуту-другую, пока не заставляет взять себя в руки. Нет, посторонняя помощь ей ни к чему, она способна справиться и сама.

Первым делом Гермиона отправляется проверить дверь: можно ли открыть её простой Алохоморой или её заперли понадёжнее, — но на тумбочке у двери обнаруживается пара ключей, а под ними записка: «Пожалуйста, не покидай дом, разве что при крайней необходимости. Буду вечером. Кингсли». Что ж, значит, она всё-таки гостья, а не запертый от греха подальше беспокойный подросток. Гермиона решает подождать этого самого вечера.

И да. Кингсли так Кингсли.

* * *

— Нам надо поговорить.

Гермиона, даже при минимальном знакомстве с сериалами и любовными романами, догадывается о пошлости этой фразы, однако ничего лучшего в голову не приходит.

— Согласен.

Они с Кингсли сидят в ресторанчике под названием «Акира Аватара»: бойкое эклектичное заведение, в оформлении и кухне которого смешались самые разные восточные традиции. Публика пестра под стать заведению. Гермиона, кажется, понимает выбор Кингсли: пяток волшебников здесь и то вряд ли привлекли бы внимание. Кингсли в яркой тунике, похожей на его обычные мантии, смотрится здесь вполне органично.

— Ты расспрашивал о моих родителях…

— Да, и приношу извинения. «Допрашивал», полагаю, более подходящее слово. Но если бы ты допустила ошибку, я хотел знать о ней как можно скорее.

— Понимаю… Сейчас — понимаю. И каков вердикт?

Кингсли помешивает трубочкой лёд в своём стакане с соком.

— Давай спокойно пройдём весь план по пунктам ещё раз.

Когда спешка, нервы и напряжение позади, это вовсе не так страшно.

— Тебе довольно быстро оформили визы.

— Специальная программа для врачей. В Австралии нехватка медицинского персонала.

— Хорошо. Далее…

Гермиона ловит себя на мысли, что почти желает допустить ошибку. Ведь это её родители, в конце концов, она имеет полное право — нет, она обязана где-то дрогнуть, запаниковать. Но пока всё гладко.

— Жевательную резинку?

— Что? А, спасибо. — Гермиона вытягивает из протянутой пачки красную полоску. «Big Red». — Забавно. Никогда не пробовала.

— Классическая жевательная резинка со вкусом печёного яблока. Точнее, просто корицы.

Правда, корица. На удивление приятный вкус, без следов набившей оскомину стерильной мятной или эвкалиптовой свежести.

— И потом ты изменила имена во всех документах?

— Да.

— И в паспортах?

— Разумеется.

— А штрих-код?

— Нет. Я не знаю, как с ним обращаться. А его где-то проверяют?

— Вот как раз в аэропорту и проверяют.

При обнаружении ошибка вовсе не выглядит такой желанной.

— Ясно. А ты мог бы изменить код?

— Нет. Я тоже не умею.

— Но, может, знаешь кого-нибудь?

Кингсли сдержанно качает головой.

— Полагаю, проще достать нормальный поддельный паспорт.

— Пожалуйста. У меня… есть деньги.

Вряд ли достаточно для двух поддельных паспортов… но не суть. Что-нибудь придумается.

— Я поищу, — обещает Кингсли и протягивает ей меню. — Возьми чего-нибудь с собой. Дома, сама знаешь, пусто.

Гермиона слегка улыбается. О, да, она знает, и днём даже задумывалась, счесть ли потребность в нормальном обеде крайней необходимостью и поводом выйти на улицу. Но она не Рон, в конце концов.

Нет. Она — не Рон. Рон бы не смог так поступить с близкими и не поймёт…

Не думать о Роне.

Они выходят на улицу, в шумную, растушёванную светом фонарей темноту. Гермиона старается держаться поближе к Кингсли, два шага на его один.

— Я правильно поступила? — вырывается у неё слишком долго сдерживаемое сомнение.

Кингсли склоняет голову.

— Я считаю, что тебе следовало посоветоваться вначале с нами.

— Я не это имею… Да и, в любом случае, что вы могли бы предложить?

— Организовать наблюдение. Спрятать — мы как раз подобрали место, где можно было бы поселить родственников Гарри. Увезти за границу и помочь укрыться там, в конце концов, без этих трюков с изменением памяти. А теперь… Ты хоть осознаёшь, что наделала?

— Первое, по поводу наблюдения: у вас слишком мало людей, чтобы уследить за всеми, за кем следует. И прости, но никто не знает, что будет с Орденом даже, скажем, через месяц. Насчёт скрыться или уехать за границу: они согласятся бежать только со мной. — Гермиона сглатывает вставший в горле комок и заставляет себя закончить: — Разве ты бросил бы на произвол судьбы своего ребёнка? Другого выхода не было.

— Значит, ты права, — бесцветным тоном отвечает Кингсли. — Если другого выхода не было.

— Да.

Конец разговора — нет, не конец, а возвращение в исходную точку, поскольку ответа на свой вопрос Гермиона так и не получила.

— Нет… Я не это имела в виду. — Она опускает голову. Признание даётся через силу. — Ведь в сущности то, что я сделала, мало чем отличается от похищения. Разве что я применила не физическое, а ментальное насилие.

— Не могу не согласиться.

Равнодушный голос собеседника почти выводит её из себя.

— Но ты не стал мне препятствовать!

— Вмешиваться в процесс колдовства было опасно. — Это ей известно. Хуже всего, что Кингсли, скорее всего, понимает, что это ей известно, но продолжает терпеливо объяснять: — А восстановление памяти — процесс более сложный, чем изменение, тут требуется помощь профессионального целителя.

— Значит, — упрямо констатирует Гермиона, — что сделано, то сделано.

Звонок сзади. Кингсли уводит её за плечо в сторону, мимо проезжает парочка велосипедистов, сверкая фонарями и отражателями. Они удаляются, как таинственный нелетающий объект, но через минуту Гермиона с Кингсли нагоняют их, нетерпеливо переминающихся на переходе.

— Нам налево.

На одном из указателей бросается в глаза надпись «Клэпхэм». Жуть. Легче поверить в «Готэм». «Лунар-сити». «Вавилондон». Фантастический, футуристический, нереальный, чужой город.

Кингсли пропускает её вперёд в подъезд.

— Интересно.

— Что?

— Твои родители ведь в курсе, что в волшебном мире неспокойно, да? Они уже пытались уговорить тебя уехать — ты что-то упоминала…

Мягко шурша, открывается лифт.

— Нет, никоим образом. Папа и мама были в курсе, что именно «неспокойно», не более того. Да и давить авторитетом у нас в семье не принято. Они почти всегда позволяли мне поступать по-своему. Даже когда речь шла о приглашении в Хогвартс, окончательное решение было за мной…

— Однако им ты свободы выбора не оставила.

— Но это совсем… Это не… о. — Гермиона прикусывает губу, до боли, потрясённая. — Нет. Ты прав. Да, я решила за них. У меня просто была возможность осуществить задуманное, и я воспользовалась ей.

Она замечает, что они давно приехали, только когда Кингсли придерживает готовую закрыться снова дверь лифта.

— Я оказалась хуже их, да?

Гермиона не видит в темноте лица собеседника, только ни о чём не говорящий блеск глаз.

— Не мне судить.

Она едва выдерживает, чтобы не разрыдаться раньше, чем оказывается одна в спальне. От обиды, от злости: на обстоятельства, на Кингсли, на недосягаемых Гарри и Рона, на саму себя, если честно. За то, что лучшее, на что она оказалась способна, была подлость, и той она не смогла совершить без ошибки.

* * *

День тянется вязко и непродуктивно. После суматошных недель и вчерашнего невольного отдыха пустота бездействия и ожидания в чужой квартире заполняется тревогой. Как дела у папы и мамы, не возникло ли у них каких накладок из-за новых воспоминаний? Получится ли у Кингсли достать новые документы? Зачем он вообще оставил её здесь, с таким же успехом она могла ожидать новостей и ничего не делать в Норе… — впрочем, тут Гермиона скорей благодарна. Она ещё не готова к осуждающим взглядам миссис Уизли, неизбежному отчуждению Рона. Да и Гарри нелегко будет принять её поступок.

Сделанного не воротишь, решение принято, а её друзьям не привыкать, что правильный выбор зачастую бывает неприятным. Гермиона пытается совладать с эмоциями и заняться чем-нибудь полезным, изучением похищенных из кабинета директора книг, к примеру. Но едва она втягивается в текст, как больно колет непрошеная мысль: дескать, ради знаний она готова забыть обо всём на свете, — и карусель тревог, сомнений и укора закручивается заново.

Обстановка лишь усиливает её чувство неприкаянности. Ровные светлые стены, широкие бамбуковые жалюзи на окнах, кремового цвета ковёр, новая, будто совсем непользованная мебель: кожаный диван и пара таких же кресел, стеклянный журнальный столик с номерами «Санди Таймс» и «Идеального дома» под столешницей, буфет — всё явно не нажито, а подобрано одним комплектом, стандартным и безликим, будто в гостиничном номере. Единственная выбивающаяся деталь — картина на стене, при рассмотрении вблизи оказывающаяся фотографией. Каменистый, неровный пейзаж до горизонта и непонятно какое отношение к изображению имеющая надпись затейливым почерком в углу: «L'or de l'Afrique» — «Золото Африки». За этой фотографией чувствуется нечто большее, нежели неожиданно удачная находка дизайнера.

После шести вечера ожидание становится напряжённее, а к восьми перерастает в тревогу: Кингсли не возвращается. Темнеет, но Гермиона решает не включать свет. Если правда что-то произошло, своего присутствия ей выдавать незачем. Десять. Она рассматривает всерьёз возможность, что наступил тот самый «крайний случай». Мало ли кто может с минуты на минуту нагрянуть: Пожиратели, авроры, Скотленд-Ярд… Она заставляет себя улыбнуться. Право, хуже маленькой. Мало ли какие у Кингсли могут оказаться дела. Он не обязался её предупреждать. Напротив, возможно, он уже сожалеет, что оставил её здесь, вот и не торопится домой, где ждёт глупая, сама не знающая чего хочет девчонка. Последняя мысль цепляет за живое.

Поняв, что ничего толкового в такое время и в таких обстоятельствах всё равно в голову не придёт, Гермиона включает телевизор, раздражённо щёлкает по каналам, пока не останавливается на музыке. Лучше, по крайней мере, чем невыносимая темнота и тишина.

— Включи какие-нибудь новости, — произносит за спиной низкий голос. Когда Гермиона вначале подскакивает от неожиданности, затем невольно расплывается в улыбке, Кингсли сурово добавляет: — Следует быть бдительнее.

— Я волновалась, — невпопад выпаливает она первое, что приходит в голову.

Кингсли отвечает не сразу.

— Извини, я не подумал. Я… отвык, что у меня дома кто-то волнуется.

Слишком темно, чтобы заметить что-либо необычное, но до Гермионы доносится запах гари.

— Что случилось?

— Пожар в Starbucks в Гринвиче. Посмотри, что покажут по телевизору.

Бросив пиджак на кресло, Кингсли скрывается в ванной.

— Пожиратели? Что им было нужно?

— Мы это и пытались выяснить. Может, за кем-то охотились, может, просто для устрашения.

Гермиона переключает каналы, ловит, наконец, новости, дожидается. «…пятеро погибших, семнадцать человек госпитализировано, двое в тяжёлом состоянии. Среди возможных причин пожара не исключается и теракт…».

— Внимательно смотрела репортаж? Никого не узнала? Ничего нетипичного?

Гермиона качает головой — на все вопросы, честно говоря. Кингсли в полурасстёгнутой рубашке, с полотенцем на шее нависает над ней, опираясь на спинку дивана.

— Меня вызвали слишком поздно. — Обойдя вокруг, он тяжело садится рядом. — Репортёры могли успеть поймать в кадр что-нибудь полезное.

Гермионе становится неловко за недогадливость.

— Может, чаю или кофе? — Она пытается помочь хоть чем-нибудь.

— Кофе.

Она подогревает воду в кружке (ни кофейника, ни чайника ей ранее обнаружить не удалось) и просто заливает кофе кипятком. Кингсли просматривает репортаж на следующем канале.

— Там было полно молодёжи, — бормочет он. — Школьники. Студенты. Типичный летний вечер. Это было не просто «Incendio»; я бы сказал, не вполне удачная попытка Адского пламени. К счастью, не вполне удачная. Хотя для пятерых достаточная. Отвратительно, — добавляет Кингсли, отпивая кофе. Гермиона не уточняет, кофе ли он имеет в виду.

— Одно точно: это не случайное развлечение, не игрища. Ты хоть понимаешь, насколько всё происходящее серьёзно?

— Какими своими поступками, — Гермиона вспыхивает от гнева: Кингсли сидит, она теперь нависает сверху, и эта диспозиция придаёт ей решимости, — я дала понять, что отношусь к происходящему несерьёзно?

— Всеми. Нет, ты и твои друзья не боитесь решительных поступков, рвётесь в бой — но всем вам не даёт покоя комплекс героев-одиночек. А вот Пожиратели как раз уже продемонстрировали преимущество организованных действий. Детки, вы выросли чересчур самостоятельными, это, может, достоинство, но и большая ваша беда: вы не умеете просить и принимать помощи.

— Помощи? Видимо, оттого что нам редко было от кого её ждать.

— Я предлагаю.

Гермиона отшатывается. Искреннее предложение помощи, протянутые неожиданно светлыми ладонями вверх руки — это правда пугает. Искушением эту помощь принять.

— Я предлагаю помощь. Тебе. Гарри. Вы не можете противостоять Волдеморту одни.

— Я не… — Гермиона запинается. Голым отрицанием теперь не отвертишься. — Гарри отмалчивается не просто так. Для успеха его миссии необходима секретность. Полагаю, нам придётся держаться и действовать отдельно даже от Ордена. Мы… боюсь, мы не можем себе позволить, чтобы одного из нас поймали и узнали правду… Вот ты готов держаться в стороне, кто бы из твоих знакомых ни оказался в беде, какие бы опять дети ни оказались в огне? А попав в плен, сможешь ли молчать, несмотря ни на что?

— А ты?

— За меня выбор уже сделали.

Гермиона сама только с этими словами осознаёт: ведь действительно, её никто не спрашивал, готова ли она оказаться в эпицентре событий. Она всего лишь оказалась однажды другом немного бесшабашного, но умного и отзывчивого мальчишки; просто за школьные годы она узнала много нового о дружбе.

— В некотором смысле, — задумчиво замечает Кингсли, — тебе легче. А мне неожиданно перепала обязанность решать не только за себя, но и за других.

— Я понимаю. Дамблдор, сражение в школе… Нас всех это выбило из колеи. Но надо…

Она не знает, как выразить это «надо». «Продолжать его дело»? «Не сдаваться»? В голову приходят какие-то совершенно неуместные пафосные книжные формулировки. У неё ещё нет собственных слов для описания происходящего.

— Скажи мне только, — наконец решается Кингсли, — пророчество кончается благополучно?

— Двусмысленно.

У Кингсли вырывается смешок.

— Ну разумеется. Как любое знаменитое пророчество. Чтобы не ошибиться при любом раскладе. Никогда не любил пророчеств.

— Я, — Гермиона с облегчением улыбается в ответ, — тоже.

* * *

— С новыми документами, к сожалению, пока что ничего не получается.

Снова вечер, и они ужинают в «Акира Аватара».

— Пока? Ведь рейс уже завтра!

— Я знаю. — Кингсли вздыхает. — Но в маггловском мире у меня не так много контактов, а в волшебный я обращаться не рискую. Неизвестно, кому завтра эти жулики продадут информацию, на чьё имя они делали документы. Незачем привлекать лишнее внимание.

— Значит, — Гермиона озабоченно ковыряет еду, — нужен другой план. Или нужно немедленно придумать, как убедить моих родителей сменить в последний момент дату вылета.

— Нет, затягивать с вылетом может быть ещё опаснее. Плохо, что мне завтра выбраться проблематично.

Большая компания, галдевшая рядом, начинает расходиться. Официанты бесцеремонно растаскивают составленные вместе столики и стулья, в процессе окликая владельцев забытых мелочей.

— Гермиона?

— М-м?

— Ешь. Разве что на голодный желудок тебе лучше думается.

Гермиона хмуро возвращается к еде, не переставая думать вслух.

— Придётся устроить что-то прямо в аэропорту. Провести через паспортный контроль под разиллюзионным или аппарировать, а потом опять подправить память?.. Отвести глаза?.. — Нелепо. Она ведь волшебница, как ей могут быть помехой какие-то маггловские формальности… Всего одна процедура, один человек. И тут её осеняет: — Кингсли! Не надо никакой мороки с паспортами! Можно просто сбить с толку чиновников, проверяющих документы.

Кингсли задумывается на секунду-другую, затем одобрительно улыбается.

— Блестяще. Конечно: нам-то в итоге важна именно их реакция.

Остаток ужина посвящается планированию операции: когда лучше прибыть в аэропорт, как остаться незаметной, какие заклинания использовать. Разрабатывать план действий с человеком, чьи знания и опыт превышают её собственный, который замечает и поправляет её недочёты — рядом с которым можно почти не бояться допустить ошибку, для Гермионы ново, и ощущения кружат голову. Поэтому она, не задумываясь, согласно берёт предложенную пластинку знакомой жевательной резинки в красной бумажке и, лишь спохватившись, поспешно отказывается.

— А я думал, тебе понравилось.

Гермиона смущается. Дело в том, что днём ей на глаза попалась пачка «Big Red», и тогда-то стало понятно, почему в доме стоматологов Грейнджеров этот сорт жевательной резинки не покупали.

— Я не знала, что она с сахаром. А сахар вреден для зубов, суть же употребления жевательной резинки после еды в том…

— Что?

Впервые Гермиона видит на лице Кингсли искреннее удивление — и наверняка перенимает его выражение. Потому что невообразимо удивительно удивляться таким простым вещам после всего пережитого за последние дни.

— Знаешь, — удивление сменяется улыбкой, — это наводит на интересные размышления.

— На размышления? Мой выбор сорта…

— Именно. Твоя преувеличенная склонность к рациональности при выборе между приятным и полезным.

— Или, как сказал один человек, между лёгким и правильным.

— Пожалуй. Очень кстати, хорошо сформулировано: «правильным». Не «верным», а именно «правильным», соответствующим неким правилам, которые вовсе не обязательно верны.

— Так. — Гермиона ударяет ладонью по столу, отзывающемуся звоном подскочивших на тарелках приборов. — Стоп. Вот здесь давай остановимся. Я по горло сыта рассуждениями, историями и — да, не отрицаю, — отдельными примерами того, как мудро действовать не по правилам. Меня окружают люди, обожающие действовать не по правилам. Единственной, кто знает правила и готов по ним действовать, неизменно оказываюсь я. И это… это, наверное, моя сильная сторона. Моя своеобразная специальность.

Кингсли её выпад явно забавляет.

— Как же ты с такой склонностью к правильному и рациональному оказалась не в Рейвенкло?

— А Шляпа мне предлагала выбор между Рейвенкло и Гриффиндором. И тут я вспомнила, как в первый раз колдовала… Ну, до Хогвартса я не знала о запрете на колдовство вне школы, и родители получили выговор из Министерства…

— И Шляпа отправила тебя в Гриффиндор?

— Я не успела и глазом моргнуть.

Кингсли с интересом склоняет голову. Гермиону неожиданно разбирает смех, до изнеможения, до мышечной боли, и, лишь восстановив дыхание, она смущённо оправдывается:

— Не могу поверить, что никому никогда не рассказывала этой истории. Она казалась такой неуместной, неподходящей… — Она прерывается. Признание кажется вдруг слишком личным, слишком выходящим за рамки их спонтанного сотрудничества. Кингсли смотрит на неё внимательно, но уже не с отстранённым интересом, а будто терпеливо и понимающе ожидая продолжения исповеди.

— Ты опасаешься, — тепло спрашивает он, — что она не соответствует тому, чего от тебя ожидают?

Возможно, думает Гермиона, отмалчиваясь. Беда в том, что я боюсь также и соответствовать тому, чего от меня ожидают. Я правда не знаю, где эта разумная грань между лёгким и правильным.

— Просто это так нелепо, — немного сердито отзывается она. — Одно из самых важных решений в жизни — и за меня его определяет глупая случайность.

— Отчего «глупая случайность»? Может, сердце? Интуиция?

— Я не в ладах с интуицией.

— Разве с Гриффиндором получилось плохо? — спрашивает Кингсли, отсчитывая чаевые и поднимаясь. Гермиона встаёт следом.

— О нет, я довольна. Я и не задумывалась о том, что было бы, попади я в Рейвенкло… Хотя… Навенняка было бы спокойнее, и я теперь не оказалась бы в эпицентре событий. Забавно, да? Одна неуместная мысль…

— Ты ещё можешь принимать решения. Делать выбор. Решать тебе.

Они оба застывают на пороге: снаружи лупит дождь. Кингсли, присвистнув, направляется к бару. После короткой беседы темпераментный и активно жестикулирующий бармен протягивает Кингсли зонтик, добавляет напоследок какую-то шутку, над которой сам же похохатывает, и, стоит собеседнику отвернуться, выразительно подмигивает Гермионе.

Кингсли раскрывает зонтик и слегка отставляет в сторону Гермионы локоть, за который она хватается. Вынужденная близость, тепло чужого тела, слишком живо ощутимое через тонкую ткань рубашки, стесняют её, мешают спокойно идти рядом.

— Держись поближе, — спокойно замечает Кингсли, перехватывая и укладывая поудобнее её руку в сгибе своей, — не то промокнешь.

Вздохнув, Гермиона пытается расслабиться. Нет, эта близость не то чтобы неприятна — совсем напротив. Но она будто бы чувствует спиной взгляд Рона, что, конечно, абсурд. Во-первых, Рону взяться тут неоткуда. Во-вторых, их с Роном роману скоро придёт конец, как только он узнает, что она сделала со своими родителями. Так что если ей кто-то нравится, это её и только её дело.

«Не время, — зло думает она, обходя лужи рядом со своим спутником, терпеливо ступающим шаг в шаг с ней. — Завтра ждёт аэропорт, а затем — Нора и поиски хоркруксов вместе с ребятами. Как бы ни сложились наши отношения, я им нужна и я обещала помощь».

Гермиона прислоняется к боку Кингсли — где-то на полдюйма ближе, чем необходимо, — и расслабляется, впитывая каждый миг этой прогулки под дождём.

— Ты не хуже своих родителей, — неожиданно бросает Кингсли.

— М-м?

— Это нормально, что у тебя не хватает духу им доверять. И не только им. Чтобы доверять другим, нужна уверенность в себе. А это приходит с возрастом. Просто не забывай, что людям нужно доверять.

— Даже если доверие кончается трагедией?

— Универсальных ответов не бывает. Но кто-то должен первым протянуть руку.

Дома — точнее, достигнув этой холодной, безличной квартиры, — Гермиона решается задать интересующий её вопрос. Она раскрывает на нужной странице «Идеальный дом» и показывает Кингсли:

— Мне любопытно, ты материализовал это место прямо отсюда или как?

— О, — Кингсли склоняет голову набок. Гермиона уже привыкла к этому жесту, который будто заменяет ему часть мимики. — Нет, всё гораздо проще. Это казённая министерская квартира для тех, кому приходится долго работать с магглами.

— Я так и подумала, что этот дом как-то тебе не подходит.

— Правда?

Он не просто переспрашивает — он редко переспрашивает просто так, — он выжидает ответа, словно подталкивая её к более личному признанию.

— Ну да… Не знаю почему. Хочешь, назови это интуицией. Но эта фотография на стене — это лично твоё?

— Да. Подарок.

— От женщины?

— Да. Почему ты так решила?

— Почерк… больше похож на женский. Хотя мне доводилось ошибаться.

Они оба стоят прямо напротив предмета обсуждения. Гермиона нарочито смотрит на фотографию, избегая взгляда собеседника, но встречается глазами с его отражением в застеклённой фотографии.

— Почему «Золото Африки»?

— Это — золотые шахты Буркина-Фасо. Там так добывают золото: просто роют шахты в золотоносном грунте. Узкие вертикальные норы, куда работники заползают один за другим, копают грунт и, вытаскивая на поверхность, просеивают: день за днём, месяц за месяцем, добывая крупицы золота. Иногда кому-то удаётся найти целый слиток, и этого достаточно, чтобы покончить с работой в шахте. Бывает, что золотоискателей под землёй засыпает…

Гермиона различает теперь на каменистой равнине холмики, отмечающие входы в шахты. Неясная пестрая кучка рядом с одной из них оказывается скорчившимся человеком в разноцветной одежде.

— Странный подарок.

— Она, — голос Кингсли звучит задумчиво, — уговаривала меня вернуться туда. Она считала, что мой долг прежде всего помочь своим соотечественникам.

— Но ты остался?

— Мы переехали в Англию после военного переворота, когда я был совсем ребёнком. Я вырос в Ист-Энде и совсем не помню тех мест. Мой дом — здесь… и помощь моя нужна тоже здесь.

Гермиона ловит его взгляд в стекле. В какой-то миг она чувствует абсолютную уверенность, что если она потянется сейчас на цыпочках поцеловать его, Кингсли пригнётся навстречу. Что у его губ будет привкус корицы. И что потом он точно не отпустит её ни на какие безумные поиски.

— Знакомо, — тихо произносит Гермиона, отворачиваясь. — Моя помощь тоже нужна моим друзьям.

* * *

Утро просвечивает в щели бамбуковых жалюзи свинцово-серым. Этот противный цвет будто бы брызжет из крана, подмешивается в кофе вместо сливок, липкой паутиной ложится на губы. Гермиона с Кингсли собираются почти молча. Серый тротуар сер вдвойне из-за отражающегося в лужах неба, недружелюбно-сизым отливают стекло и металл автомобиля. Даже у кожи Кингсли хмурый пепельный оттенок, подчёркиваемый маленьким серебряным колечком в ухе вместо привычной броской серьги.

Гермиона вжимается в пассажирское сиденье, её затянутые в вельвет колени в развязной близости от руки Кингсли, переключающей передачи. Серый скрип дворников размечает дождливые участки дороги. Их тёмно-синий «эм-джи» огибает пробку и перестраивается в начало ряда — чересчур легко. Единственное, что указывает на присутствие волшебства, единственное, что выдаёт их, чужаков в этом мире автомобилей, стекла, пластика, джинсов, строгих костюмов, подчёркивающих широкие плечи. Они лишь играют, маскируются, притворяются.

— Пока будешь дожидаться регистрации, смешайся с толпой.

— Да.

— Мы не заметили ничего подозрительного, но осторожность не помешает.

— Конечно.

— Не попадайся им на глаза. Ни в коем случае.

— Я знаю.

— По окончании не задерживайся, аппарируй — только не прямо к дому.

— Поняла.

Кингсли переключает радио — слишком резко, проскакивает нужную станцию с новостями. В салон на миг врывается бьющий по ушам ритм техно.

— Я справлюсь, — вдруг считает нужным заверить Гермиона. — Всё будет хорошо.

Абсурд. Это ему положено успокаивать её. Но напряжение и патина серости тают.

Кингсли останавливает машину у входа в аэропорт.

— Удачи.

Не то, не то — то есть удача ей, разумеется, не помешает, но хочется услышать нечто иное. Однако водитель сзади сигналит, прерывая прощание, и с коротким кивком Гермиона выскакивает из машины.

Ощущение недосказанности уносится с собой в залы аэропорта, в шум разговоров и объявлений, избыточный искусственный свет, блеск витрин. Посреди этого мира, за несколько лет успевшего стать ей чужим, Кингсли был единственным таким же, как она. Чужаком, смешивающимся с толпой.

Возможно, то и были нужные слова, которые ей следовало сказать папе и маме: «Мне отступать некуда. Моё место — там, в волшебном мире; здесь я навсегда останусь чужой»? Слова обидные, ранящие — но правдивые. Достаточные ли? Гермиона спрашивает себя, готова ли она снять заклятие и попытаться всё-таки переубедить родителей. Но нет, она слишком уверена, что те любят свою дочь больше всяких разумных аргументов, так же, как она любит их. В этом их сходство и преемственность. Поэтому Гермиона встречает Монику и Уэнделла Уилкинс хладнокровно и, тайком сопровождая их по лабиринту Хитроу-тавра, беспокоится лишь о чужаках, таких же, как она, способных выдать себя нелепой одеждой, неосторожным жестом, неуместными словами.

Скрытая разиллюзионными чарами, Гермиона следит за чиновником в паспортном контроле, как тот проверяет паспорт, глядит в лицо Моники Уилкинс, проводит через сканер штрих-код. Тут он едва заметно вздрагивает, взгляд его странно сосредотачивается… Гермиона шепчет совсем не то заклятие, к которому готовилась. Она накладывает Finite Incantatem и напряжённо ждёт. Мотнув головой, чиновник смотрит в натянуто улыбающееся лицо миссис Уилкинс.

— Что-то не так, офицер? — спрашивает Уэнделл.

Гермиона творит Confundus.

— Что-то… — бормочет чиновник. — Вы на целый год?

— Да, у нас годовая виза.

— Счастливого пути, сэр.

Гермиона быстро удостоверяется, что Уилкинсы проходят в зал ожидания без проблем, и с колотящимся сердцем озирается. У контроля осталось немного людей, и она практически уверена, что никто из них не колдовал; не заметно и характерного для разиллюзионных чар марева. Вверху, над залом, с одной стороны в кабинетах горит свет и мелькают люди. Другая сторона темна. Гермиона выбирает необитаемую сторону и, стиснув в руке палочку, отправляется искать дорогу.

Кто-то пытался заколдовать чиновника, заставив его обратить внимание на несовпадения в документах. Кто-то пытается помешать её родителям покинуть страну, и вряд ли смирится с первой неудачей. Его нужно остановить. Или её. Или их. Проклятие! В лихорадочном возбуждении погони Гермиона наконец находит нужную лестницу и застывает у двери. Сколько их там может быть? Один, двое, трое? О нет, на двух магглов и, самое большее, одного волшебника навряд ли. Сколько есть — со столькими придётся справиться. Страх отстаёт, оставаясь там, где шум, толпа и другой мир. Крадучись, Гермиона ступает на другую территорию — туда, где ведут свои игры чужаки.

Ступеньки, площадка, ступеньки. Пара ударов сердца, прежде чем она открывает дверь — благодатно бесшумную дверь из стекла и пластика. Шаги в коридоре. Она мигом швыряет заклинание на звук. Ответное проклятие поглощает дверь, разлетаясь тысячей опасных осколков. Гермиона, перед тем как прикрыться от осколков, успевает заметить сквозь дверь силуэт и, не тратя времени на щит, творит новый Stupefy, который противник блокирует с поразительной скоростью.

— Гермиона!

Expelliarmus!

Секундного замешательства хватает, чтобы разоружить оппонента — хотя в медлительности Кингсли есть нечто нарочитое.

— Ты… Ты с ума сошла! — Он необычайно эмоционален. В ухе его блестит знакомая золотая серьга. И теперь, несмотря на то, что перед ней — безоружный человек, Гермиону догоняет страх.

— Какие газеты и журналы лежат у тебя в гостиной? — с визгливой ноткой испуга выкрикивает она.

— «Санди таймс», «Идеальный дом», — не моргнув глазом, отвечает Кингсли — или не Кингсли.

— А какой журнал мы читали на Гриммолд-плейс после суда над Гарри?

— «Придиру» со статьёй про Сириуса Блэка, и этот же вопрос я задал тебе для подтверждения личности четыре дня назад. Гермиона, это правда я.

У Гермионы не сходятся концы с концами, ей хочется поверить и не верится, и её трясёт от страха и остатка боевого возбуждения, и вот-вот закружится голова от противоречий.

— Твоя серьга… — выдавливает она.

— Хорошо-о, — одобрительно протягивает Кингсли. В темноте не видно, но, судя по голосу, он улыбается. — Прекрасная наблюдательность, — и добавляет, более сухим тоном. — Лёгкая маскировка. Слетела во время поединка.

— Что ты здесь делаешь?! — Гермиона не может заставить себя опустить палочку. При этом она осознаёт, что в теперешнем состоянии не сумеет ничего наколдовать в любом случае.

— Мне нужно было проверить тебя. — Кингсли разводит руками, заставляя девушку шарахнуться от неожиданного движения. — Признаться, не ожидал, что ты заметишь моё вмешательство. Ты хоть понимаешь, насколько безрассудно было бросаться сюда?

Пока Гермиона напряжённо-ровным голосом объясняется, Кингсли, подсвечивая тусклым фонариком-брелком, ищет свою палочку, а когда у неё перехватывает вдруг дыхание, одобрительным тоном бормочет под нос что-то нелестное и добавляет, громче:

— Верно, всё, будь оно неладно, верно.

Гермиона нервно цепляется за его рукав. Кингсли осторожно высвобождается и перехватывает её руку за запястье.

— Хочешь дождаться, пока самолёт поднимется?

— Непременно, — шепчет она в ответ.

* * *

— Выходит, ты лукавил, рассуждая о доверии, — смеётся Гермиона на обратном пути. Её охватывает лёгкая эйфория оттого, что всё позади.

Нет. Не всё, конечно. Битва ещё не кончена, а, напротив, только начинается, но один этап её уже пройден благополучно.

— Лукавил?

— Мне-то ты, получается, не доверял.

— Теперь доверяю.

— Нет-нет, теперь — это не доверие. Ты увидел меня в действии и знаешь, на что я способна.

Гермиона торжествующе улыбается. Перед ней не отражение в стекле и не неожиданный спаситель, а человек, такой же, как она, более того — во многом слишком похожий на неё и понятный. Она ощущает дружеское участие, симпатию, благодарность за то, что в трудное время оказалась не одна. И только.

— Никто никогда не знает наверняка.

— Отговорки? Ты испытывал меня всё это время. Так называемый мой блестящий план — ведь тебе сразу было ясно, что надо просто заколдовать того, кто проверяет документы.

Кингсли пожимает плечами.

— Это стандартная процедура, моей личной заслуги тут нет. И ты тоже лукавила.

— Когда?!

— Когда утверждала, что готова держаться в стороне, когда твои близкие в беде. Любой ценой избегать опасности быть пойманной. Действовать по правилам.

Это нечестно, хочется закричать Гермионе. Взвыть. Речь ведь шла не о каких-то случайных знакомых.

— Я не утверждала, что готова. Мне просто не предоставили выбора, знать или не знать.

Хуже всего, что она понимает: Кингсли прав.

— Но ты ещё можешь выбрать. Знания, память, сама знаешь, поддаются модификации.

— Нет. Я пойду с Гарри. Потому что я так выбрала. Я готова.

Кингсли прав. Но она умеет играть не только по правилам.

* * *

Когда в тёмном офисе авиакомпании, названия которой было в темноте не разглядеть, они дожидались окончания посадки на рейс Лондон-Сидней — никаких потерявшихся пассажиров не разыскивалось — и вдали самолёты один за другим подъезжали к взлётно-посадочной полосе и взмывали, Кингсли шепнул ей:

— Плачь, если хочется, не сдерживай себя.

Слёз не было, но пресловутый камень на сердце давил. И Кингсли, видимо, понимая её, дал другой совет:

— Вызови патронуса, полегчает.

Это помогло: не просто думать о чём-то хорошем, как нередко советуют в трудные моменты, а сосредоточиться, всё внимание направить на счастливые воспоминания с конкретной целью. Гермиона стала перебирать воспоминания в поисках нужного.

…лето во Франции. Она с родителями возвращается вечером с моря. Кожу слегка стягивает от несмытой соли. Мама с сандалиями в руках, накинув поверх купальника только цветной платок, завязанный на плече узлом, подбегает к лотку с фруктами. Перебросившись с уже знакомым торговцем парой фраз по-французски, смеётся, обрывает с кисти винограда несколько ягод на пробу и призывно машет рукой им с отцом…

… Рон, краснея до ушей, снова пытается с ней объясниться:

— Знаешь, ты, ну, ты…

— Ты не был так скромен с Лавандой, — раздражённо замечает Гермиона.

— Но она мне не настолько нравилась!

Они оба вначале пугаются этого невольного признания. Затем Рон начинает улыбаться, и Гермиона млеет в этой улыбке, как в солнечном тепле…

— О! — восклицает профессор Слагхорн. — «Моя подруга магглорождённая, и она лучшая на нашем курсе». Полагаю, речь шла о мисс Грейнджер?

Все оборачиваются на неё и на Гарри. Тот смущённо косится на подругу и отвечает:

— Да, сэр…

— Не могу, — вырвалась у неё невольная жалоба. — Кажется, не осталось ни единого воспоминания без толики горечи.

— Привыкай. Иначе бывает редко. Учись ценить прелесть момента радости именно вопреки печали и боли. Рано тебе ещё терять способность вызывать Патронуса.

Гермиона перебирала и перебирала: каникулы с родителями, дом Уизли, озарение в пёстром кафе «Акира Аватара», Рона, Рона, сидящего ближе, чем необходимо, даже чтобы подглядывать в её пергамент. Он пригибается, и рыжая шевелюра почти касается её рукава, и лёгкий запах его волос…

Она почувствовала, что это воспоминание срабатывает, что волшебная сила собирается…

…Рон, такой непохожий и близкий, с которым они, со своими достоинствами и недостатками, вписывались друг в друга, как два кусочка паззла…

…концентрируется и вот-вот готова материализоваться, но только…

Гермиона выдернула руку из пальцев Кингсли.

И серебристый зверь-покровитель, приносящий спокойствие и уверенность, обрёл форму.



The end



Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni