In/out

АВТОР: reader
БЕТА: algine

ГЛАВНЫЕ ГЕРОИ/ПЕЙРИНГ: Ремус, Сириус
РЕЙТИНГ: G
КАТЕГОРИЯ: gen
ЖАНР: drama, angst

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ: Когда они были живы, они никогда не думали о том, что будут делать, когда умрут.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: разовый намек на слэш


ОТКАЗ: Все принадлежит Дж. К. Роулинг.



Когда они были живы, они никогда не думали о том, что будут делать, когда умрут. Люпин разве что волновался, как без него станут жить Тонкс и Тедди, и продолжал беспокоиться о них, когда уходил на войну. А Сириусу и не довелось представить, каково будет без него Гарри, потому что умер он быстро, а умирать совсем не собирался.

Каминная полка

На каминной полке у них стояли песочные часы, песка в которых хватало на сутки, а сорока восьми делений на них – на сорок восемь суточных получасов. Первый раз, когда Люпин перевернул часы и песок продолжил свой бег в обратном направлении, Блэк, проведя по каминной полке длинным и крепким ногтем мизинца, поставил зарубку – так, как он делал в Азкабане. Люпин хотел сказать, что рано или поздно не только вся полка окажется в этих засечках, но и подоконник, и стол, на котором они держали чайник и две мелкие чайные чашки, и даже пол – пока что до того блестящий и гладкий, что время от времени кто-нибудь из них поскальзывался и падал. Да и до потолка придется когда-нибудь добраться, а потом остановить подсчет дней просто потому, что их замкнутого пространства не хватит для их времени. Хотел сказать, что незачем считать время, когда оно без счета. Хотел сказать, но передумал.

Всякий раз, когда они выходили за дверь своего номера, их встречал разный коридор. Иногда он был обит фанерой, упирался в тупики через два и два ярда справа и слева от их двери, и только одна слабосильная чадящая парафиновая свечка освещала его. Иногда он был богатым, с шелком и дубовыми панелями, с чадящими факелами между дверей, которых в этом коридоре было предостаточно. А иногда коридор превращался в хогвартский, с картинами на стенах – там даже Толстая дама была, и жаль, что она как будто на маггловской фотографии застыла, схваченная художником в момент крайнего удивления. Между портретами в штыри были вогнаны чьи-то палочки – потертые и отполированные, толстые и тощие, приземистые и долговязые – как те безымянные волшебники, что носили их при жизни, и они светили бесконечным ровным «Люмосом».

Камин, напротив – окно. У окна – широкая кровать, одна на двоих, у камина – стол, буфет и телевизор; у буфета – дверь в маленькую кухню с плитой и раковиной, из кухни – в ванную комнату с тазом и кувшином, до того крохотную, что они каждый день ставили там себе синяки. Вот и все.



Иногда по телевизору показывали Гарри. Старенький телевизор с захватанным дистанционным пультом, на котором кнопка Power стерлась практически до основания – они часто шутили, пытаясь понять, что за предшественники их так постарались, – показывал всего два канала. На одном из них был Гарри, который рос, взрослел, превращался из юноши в мужчину. Он жил с Джинни, работал аврором, ходил по воскресеньям на семейные обеды в Нору, занимался сексом, оберегал беременную жену и смешно тетешкал младенца с хохолком черных волос, учил сына ходить и скандалил с Джинни, когда возвращался поздно и навеселе.

На втором канале показывали кладбище в Кардиффе, где лежали Тонкс и Люпин, кладбище в Годриковой Лощине, где были похоронены Джеймс и Лили, десятки разбросанных по всей стране могильных плит с хорошо известными и едва знакомыми именами, и могилу Дамблдора у Хогвартса с неизменно белым надгробием. Этот канал включался раз в месяц в семнадцать ноль-ноль, и Люпин с Блэком привыкли считать, что это как будто они время от времени приходят на могилы родных и близких – и к тем, кто родными им не был, пока они были живы, но в смерти стал близким.

– И зачем только Джинни все время приносит Грюму хризантемы – он же их терпеть не мог, правда? – спрашивал Блэк.

– Ого, на эту годовщину человек пятьдесят собралось, не меньше, – с волнением подсчитывал Люпин.

А канал с Гарри работал и того реже. Воспользовавшись найденными под кроватью черновыми листами пергамента с безымянными домашними заданиями по зельям на лицевой стороне, неаккуратно очиненным гусиным пером и вязкими подсохшими чернилами, Люпин с Сириусом вычислили, что трансляции в среднем шли всего раз в три месяца и точную периодичность передач предсказать было невозможно. Поэтому они всегда держали телевизор включенным, на максимальной громкости, о чем позаботился некогда разбиравшийся в мотоциклах и потому считавший себя докой в маггловских артефактах Сириус – и не беда, что большей частью на экране дрожала, конвульсивно сокращаясь, сетка настройки передач, издавая нудный звук на пределе слышимости.



Иногда к ним приходил Джеймс Поттер, немой, скованный, незнакомый. Делал знаки, которых они не понимали, но которые их странным образом, поначалу потревожив, успокаивали. Иногда к Люпину приходила Тонкс, сдержанная все в той же немоте, и тогда Сириус, молчаливо обняв ее и в знак приветственной нежности потрепав по макушке, выходил в коридор, оставляя их с Ремусом вдвоем. Заходил в пустые номера без окон, а как-то раз стоял, облокотившись на пустую стойку портье с запыленными и выцветшими пергаментами, где когда-то были, видимо, записаны постояльцы, да не разобрать… А когда он возвращался к Люпину, Тонкс уже не было. И Ремус, как будто заразившись от нее немотой, сидел у окна, опустив на подоконник свою большую голову, и изредка поводил носом, как будто мог учуять запах из-за плотно прилаженных рам.

За окном всегда показывали одно и то же: пасмурно, безветренно и без осадков.



– Почему нам Джеймс ничего не говорит? – спрашивал Блэк.

– Наверное, ему нечего нам сказать, – говорил Люпин.

– Но он мог бы спросить про Гарри, – говорил Блэк.

– Может, он тоже смотрит телевизор? – предполагал Люпин.

– А Тонкс тебе ничего не говорит?

– Нет. Но я ее ни о чем и не спрашиваю.



Темнело, они зажигали свечи и растапливали камин. На каминной полке стояла банка из-под летучего пороха, но она всегда была пустой.

– Хорошо бы к нам кто-нибудь заглянул, – говорил Блэк. – Я был бы рад… ну, всем был бы рад.

– И Питеру? – тихо спрашивал Люпин.

Блэк кривился.

– А Амбридж? – в отместку спрашивал он Ремуса.

Люпин морщился.

Они молчали несколько минут, потом Блэк говорил:

– И Питеру. Я бы ему, наконец, все сказал…

– Хорошо, пусть будет Амбридж, – соглашался Люпин. – Мне тоже есть, что ей сказать.



По телевизору сегодня шла трансляция с могилы Дамблдора. Как всегда, они вскипятили воду в чайнике над каминным огнем, достали сушки из вечно поставляющего их буфета. Люпин аккуратно разложил сушки по двум розеткам, налил чай в чашки и поставил на подставку чайник с кипятком. Блэк разлил в ликерные рюмки немного эля. За несколько минут до начала передачи они были готовы, Блэк вертел в руках рюмку, а Люпин двигал розетки и чашки по линиям так, чтобы выстроить их в строгие параллели и перпендикуляры со столом. Наконец сетка настройки дрогнула и сменилась нечеткой картинкой с гробницей Дамблдора. Люпин поморщился от утробного звука трубы, который всегда предварял передачи, сменяясь до самого их конца досадной полной тишиной.

– Смотри, – презрительно заметил Блэк, – здесь кто-то из министерства. Вон, гляди, лежит венок с лентами их фирменного цвета.

Перед могилой на длинных скамьях сидели одетые в сдержанный траур волшебники, ветер трепал их волосы, и у белого камня стоял Кингсли Шеклболт – видимо, говорил речь, потому что лица собравшихся были полны того сосредоточенного внимания, которое бывает на первых годовщинах смерти. А может, то было рассеянное оцепенение, которое знакомо тем, кому слишком часто приходится ходить на похороны и поминки.

Люпин, уткнувшись взглядом в свои колени, поднял рюмку и краем глаза увидел, что рюмка Блэка тоже взмыла в зеркальном жесте. Молча выпили и бесшумно поставили рюмки на стол.

Блэк потянулся было, чтобы провести ногтем засечку на каминной полке, но места на ней уже не нашлось. Поэтому он встал, подошел к камину и оставил след на стене за ним. Они с Люпином сбились со счета уже давно, но упрямо продолжали метить свою замкнутую территорию.



Стена за камином

Их сутки распадались на утро, когда они просыпались и снова примирялись со смертью, день, когда они старались прожить свою смерть как можно существеннее, и вечер, когда они переставали бороться с ней.

– Вот ты чего бы сейчас хотел, Рем? – спросил Блэк, откинувшись на стуле так, что тот встал на две задние ножки, и привычно уперевшись затылком в жирное пятно на обоях.

– Чего бы хотел?.. Вот так, чтобы – только одно желание, и самое большое, прямо сейчас?

Блэк качнулся и вспомнил, как на пятом курсе, когда им было пятнадцать, они загадывали «Самое большое желание». Он тогда помечтал обогнуть весь земной шар в кругосветке, Джеймс – совершить какой-нибудь охренительный подвиг, Питер – написать самые продаваемые в истории книгопечатания мемуары. А Ремус загадал снова стать человеком.

– Да, – серьезно сказал Блэк, представив на миг, будто он – Мерлин и может выполнять желания. – Самое большое, – сказал он торжественно, – и прямо сейчас.

– Побегать, – сказал Люпин. И когда Блэк повернул к нему голову, добавил:

– Ноги размять. Вон в том леске за пустошью.

Они помолчали, отчетливо представляя тот лесок и ту пустошь, вид на которые открывался им из окна, и на которые не надо было лишний раз глядеть, чтобы припомнить в точности.

– А давай по коридору побегаем? – вдруг спросил Блэк и увидел, как по лицу Люпина ползет улыбка, искажая черты и приоткрывая острые резцы и розоватые десны.

Люпин вскочил безо всякого предупреждения, распахнул дверь и бросился за угол. Блэк ринулся за ним.

Он отстал от Люпина всего на несколько шагов, но тот летел, как камень из рогатки.

Они с трудом смогли найти обратную дорогу в свой номер и с тех пор боялись далеко уходить.

* * *

Блэк с Люпином валялись на кровати, бесцельно разглядывая потолок.

– Как ты думаешь, – лениво сказал Блэк, – наши портреты уже нарисовали?

– С чего бы это? – отозвался Люпин. – Рисуют только знаменитых магов, директоров Хогвартса, целителей, квиддичных капитанов…

– Ну почему же. – Блэк привстал, заглядывая Люпину в глаза. – У меня дома висела хренова туча портретов родственничков. Может, Гарри закажет мой портрет. А может, уже заказал…

– Если бы заказал, тебя здесь не было бы, – рассудительно ответил Ремус. – Ты был бы в портрете, разговаривал с Гарри и Джинни и с их сыном, ходил бы в гости к другим портретам…

– Хорошо бы Гарри повесил меня в картинной галерее, – мечтательно сказал Блэк. – Люблю компанию.

– А я останусь здесь один, – грустно сказал Люпин.

– А я скажу Гарри и тебя нарисовать.

– Знаешь, Сириус, нас лучше не рисовать, по-моему, – серьезно сказал Ремус. – Ты на себя посмотри – ну и рожа…

Зеркала в их комнате, как и по всему коридору, никогда не было, поэтому Блэк и Люпин не видели себя с тех пор, как умерли.

– Можешь на меня посмотреть, – прошептал Люпин. – Зуб даю, я такой же серый, нечесаный и небритый. И с такими чокнутыми глазами, как у тебя…

– Чудило ты, Рем, – сказал Блэк. – Рисуют-то с живых, а не с мертвых!

– А, ну да, – согласился Ремус. – По памяти. Как ты думаешь, они нас еще не забыли?

Блэк лег обратно на покрывало и принялся смотреть в потолок.

– Нет, конечно, – сказал он, помолчав. – Гарри приносил тебе и Тонкс цветы… не так давно.

Люпин, чувствовавший себя неловко из-за того, что у Блэка не было могилы, которую бы мог навестить Гарри, долго думал, чем бы его подбодрить.

– А ты видел, Гарри теперь вроде как по службе часто заходит в отдел Тайн? – наконец сообразил он. – Так это не по службе, нечего ему там делать, он специально….

– Ну и пусть, – перебил его Блэк, махнув рукой. – Я знаю, что Гарри меня помнит… и не надо меня утешать.

После завтрака они начинали аккуратно разворачивать потрепанные от частого использования воспоминания, потом прерывались на вечерний чай, а затем возвращались к своему занятию, пока не приходило время ложиться спать.

– Помнишь, перед экзаменом по трансфигурации ты специально промочил ноги? – спросил Блэк.

– И Макгонагалл отослала меня к мадам Помфри, – с готовностью подхватил Люпин.

– А Помфри сказала, что оборотни не простужаются и иди-ка ты на экзамен, мистер Люпин. И ты позорно завалил свои СОВы, – припомнил Блэк.

– А ты сдал; и завалил Джейн Хьютон, – машинально продолжил Люпин.

Они с Блэком играли в эту игру давно: пароль – отзыв, воспоминание – ответ на него.

Каждый заучил свою роль до автоматизма и подавал реплики без сбоя. Шутка ли, целая вечность для репетиций.



Ровно в двенадцать ноль-ноль, как обычно, с потолка с тихим шорохом осыпалась завеса крупной, похожей на песок, пыли. Аккуратно стряхнув ее с загодя раскрытых над головой черных зонтов, Блэк с Люпином отправились спать.



Правая стена

Когда кому-нибудь из них надо было побыть в одиночестве, он выходил из комнаты, шел то по дощатому выщербленному настилу, то по гасящему звук протертому красному с золотом ковру, то по утоптанному земляному полу и заходил в комнату по соседству с неровно приделанным латунным четырехзначным номером на двери. За дверью всегда была такая же комната, как и у них, только пустая, без мебели и даже без пасмурного окна. Однако здесь можно было провести час-другой, сев на пыльный теплый пол и прислонившись спиной к вытертым то там, то здесь обоям. И то ли вспоминать, то ли дремать.

Встречаться после разлуки всегда было приятно.



В тот день Блэк стал прикидывать, с кем бы ему хотелось провести вечность в старом дешевом номере, и перебрал всех девчонок, даже со слизеринского факультета.

Ему не удалось втянуть в эту игру Люпина, который сосредоточенно тер под вялой струйкой еле теплой, оставляющей ржавый след воды уже давно вымытую чашку. Сегодня был день дежурства Ремуса, его очередь готовить чай, накрывать на стол и мыть посуду.

– Брось ты, Сириус, – не выдержал наконец Люпин. – Это ты холостой и свободный, а я человек семейный.

– Ты продолжаешь думать так, будто у тебя по-прежнему есть жена и сын, – тихо сказал Блэк.

Люпин резко обернулся и пошел на Блэка, пока не уперся в развернутые носки его потертых замшевых ботинок. Остановился, держа перед собой чашку, с которой на колени Блэка капала вода, и задрал подбородок, глядя свысока.

– У меня по-прежнему есть жена и сын, – четко произнес он. – И у Тонкс я тоже есть. Вот только у Тедди меня нет.

Блэк минут десять смотрел на пунктирную дорожку темных пятен на полу от носков его ботинок до раковины на кухне, которые там оставила вода, накапавшая из чашки. Потом они высохли и пропали. –

И у тебя есть я, – сказал он.



Левая стена

Сириус шел по тонкому льду. Море, окружавшее Азкабан, замерзло, и теперь его поверхность была твердой, черной, скользкой, припорошенной мелким колючим снежком. На лед набегала талая вода, и Сириус опустился на четвереньки, завозил немеющими ладонями по шершавому льду, стал осторожно передвигать колени. Когда он выскользнул из Азкабана, на горизонте был виден берег; но Сириус двигался к нему вот уже несколько часов, а тот так и маячил вдали. Теперь земля окончательно расплылась в заливших окрестность сумерках, и мир стал черно-белым, как будто Сириус был собакой – темень повсюду, и только снежная поземка, носящаяся по равнине, давала понять, где в этом мире верх, а где низ.

Блэк вздрогнул и проснулся. Он находился в маленькой комнате со сплошь исцарапанными стенами, а рядом на кровати, повернув к нему голову, лежал Люпин – по-видимому, не спавший уже давно и успевший растопить привычно греющий спину камин.

– Что-то приснилось? – спросил Люпин.

Блэк кивнул.

– Что?

Блэк подумал.

– Жизнь, – сказал он.

Хотел прибавить, что снился снег – свежий, мокрый, сводящий судорогой замерзшие ладони, оседающий слезой на ресницах – но передумал.

– А, – кивнул Люпин. Ему сны никогда не снились.



Тем днем – какой это был день, они не знали; он, как и остальные, был без числа – Блэк с Люпином говорили, как на семинаре по синоптическим чарам, про осадки.

Причиной тому была душная пыль в их номере, на их этаже: сухая, едкая, лезущая в нос и глотку, она настигала их повсюду, заставляла кашлять пересохшим горлом, чихать, отплевываться.

Туман. Разреженный туман, как в тот день, когда они после двенадцатилетнего перерыва встретились в Воющей Хижине. Тогда Блэк снова стал лузером, Люпин снова перестал быть человеком, Питер снова сбежал.

Дождь. Мелкий дождь, как в тот день, когда Гарри впервые пришел на Гриммо, 12 и увидел Блэка в коридоре старого дома. Блэк собакой гулял весь вечер этого дня под дождем, не в силах дождаться обещанного, и вернулся домой встревоженным, отсыревшим, пропахшим улицей. Он думал, каким Гарри к нему придет – повзрослевшим, неузнаваемым, долгожданным.

Снег. Он шел в тот день, когда змея укусила Артура. Люпин пил с Блэком в ожидании вестей из больницы.

Иней покрыл траву в тот день, когда погиб Сириус Блэк. Люпин шел по хрусткой земле осторожными шагами, стараясь не касаться ее, чтобы не нарушить воцарившейся в нем немоты. Звенящая от заморозков земля что-то говорила в такт его шагам, но он отказался слушать ее.

Только пахучий воздух, насыщенный цветением руты, встречал Гарри, когда тот вышел из разгромленного кабинета Дамблдора во двор Хогвартса, чтобы сесть на траву и начать отдыхать.

Отдыхать от смерти Блэка Гарри пришлось долго, потому что он не умел ни выть, ни скулить.

Люпин об этом Блэку не рассказывал.



Стена с окном

В то утро Люпин проснулся от того, что кто-то скреб ногтем по стеклу. Повернув голову к окну, он увидел Блэка, который, скорчившись на узком и коротком подоконнике, прижавшись к раме, медленно вел тем самым пальцем, которым он подсчитывал дни, по стеклу вниз. Дойдя до самой рамы, он поднял руку и снова начал скрести стекло.

– Сириус, дружище, – сонно сказал Люпин. – Кончай, а?

– Я вчера так и не кончил, – сварливо ответил Блэк. – Ты вошел в ванную и сбил меня с толка.

– Прости, – машинально ответил Люпин. Блэк снова провел ногтем по стеклу.

Люпин прищурился от заливавшего комнату серого света и нехотя вылез из постели.

– Хочу проверить стекло на прочность, – обернувшись к нему, пояснил Блэк.

Люпин с тревогой взглянул на него, а Блэк соскочил с подоконника и ударил кулаком в стекло. Оно издало короткий мягкий звук, Люпин отшатнулся, а Блэк согнулся пополам, дуя на ушибленные пальцы. Лизнув костяшки, он снова размахнулся и принялся избивать стекло.

– Там нет никакого окна, – заревел Люпин. – Понимаешь, нет, нет, нет!

Блэк, не обращая внимания на его крик, качнулся в сторону камина, а затем, с силой ускорившись, ударил плечом в окно, стараясь то ли разбить его, то ли попасть в раму и высадить ее.

Люпин открыл было рот, но промолчал, махнул рукой и снова лег, не обращая внимания на Блэка.

Стекло издавало такой звук, будто Блэк мерно бился в кирпичную стену.



Устав, Блэк присел на кровать.

– А и хрен с ним, – тяжело дыша, сказал он. – Все равно там одна и та же погода. А я такую серенькую сухую пасмурность терпеть не могу.

Люпин, последние десять минут бесцельно изучавший шрам на левом запястье, улыбнулся.

– Помнишь, как на третьем курсе, сентябрем, когда стояла такая же погода, ты лез от нее на стенку?

– Ага, – подхватил Блэк, – я тогда даже хотел записаться к Флитвику на семинар по синоптическим чарам…

– Но решил, – продолжил Люпин, – что старый хитрец любит пасмурную погоду и не расскажет, как ее сменить, потому что …

– Потому что в такую погоду лучше всего ловилась рыба в озере! – хохотал Блэк. – Ты помнишь, как Флитвик принес нам в класс гигантского леща?

Люпин кивал, улыбался.

– А потом, – вдруг звенящим голосом, прекратив смеяться, сказал Блэк, – выяснилось, что Флитвик не умеет менять погоду. Этого даже Дамблдор не умел. Ходили слухи, что у Гриндельвальда это получалось, но, по мне, все это враки.

Люпин пристально смотрел на Блэка.

– Враки, потому что погода никогда не меняется, – продолжал Сириус, и его голос все поднимался, пока не достиг высшей точки. – Не меняется, она просто не умеет меняться, она всегда пасмурная, теплая и безветренная, и ты хоть башку разбей об это их стекло, которое не бьется, матьихсукэтаких!..



Они долго молчали, пока Блэк не спросил:

– Почему ты сказал, что нет никакого окна?

Люпин пожал плечами.

– Потому, что оно ненастоящее, – ответил он.

– Погоди, Рем, – спросил Блэк с тревогой. – Как так – оно ненастоящее?

– А вот так, – устало сказал Люпин. – А вот так. Морок, и ничего, кроме морока. Конфундус, и ничего кроме конфундуса. Слушай, Сириус, а может, и все, что вокруг нас, тоже морок и конфундус, а? И этот номер, и вся эта гостиничка…

– И я, – в тон ему ухмыльнулся Блэк.

– И ты, – серьезно повторил Люпин. – Где ты был, пока я не умер? Здесь, один?

Блэк нахмурился.

– Я же говорил, Муни, что я не помню – что ты еще хочешь от меня услышать?

– Ну да, – зевнул Люпин. – Ты как будто спал, и только мое появление, как появление сказочного принца, пробудило тебя ото сна…

Он повернулся к высокому окну, свернулся клубком и закутался в одеяло.

– Оставь меня одного, ладно? – прошептал он. – Я пока посплю.

* * *

Вечером, когда сумерки почти доверху затопили их номер, Блэк и Люпин услышали детский смех.

Оцепенев, они не дыша повернулись к двери, которую с некоторых пор держали распахнутой, чтобы замкнутое пространство комнаты не давило так сильно. В дверном проеме промелькнул сероволосый подросток, и из коридора справа снова послышался смех, глухо звучащий из-за мягкого ковра на полу и деревянной обшивки стен. Блэк с Люпином посмотрели друг на друга. А потом Блэк подскочил, опрокинув стул, и выбежал в коридор.

Люпин замер, но секунды промедления вместе с ударом сердца толкнулись ему в грудь, дыхание сбилось, и это помогло ему выйти из оцепенения. Налетев на угол каминной полки и свалив пустую банку из-под летучего пороха на пол, он ухватился за косяк и выбросил себя из комнаты.

Прямой коридор справа таял в бесконечности и был пустынным на всем доступном для глаз протяжении.

– Сириус? – прошептал Люпин.

Ватная тишина надавила ему на уши. Пустой горизонт коридора молчал.

– Сириус! – заорал Люпин что было сил.

В замешательстве он бросился налево – туда, где коридор через десяток ярдов делал поворот, но за углом увидел ту же бесконечность прямого и пустого пространства.

– Сириус... – повторил в тоске Люпин и, повернув обратно, бросился бежать в том направлении, куда ушел подросток и где, как понимал теперь Люпин, растворился Блэк.

Люпин несся по коридору мимо открытых дверей пустых номеров, и в каждом из них стоял телевизор, на котором была не сетка настройки передач, а Гарри, который нянькал сына вместе с Джинни, и малыш гугукал, а Гарри что-то просил у Джинни, и они смеялись, и Молли на краю кадра предлагала что-то свое, а Гарри со смехом отказывался, но Люпин, не останавливаясь, мчался вперед. Зацепившись носком ботинка за прореху в размахрившемся ветхом паласе, он растянулся на полу, упав на больное колено и уткнувшись носом в прокуренный ворс ковра; поднялся и побежал дальше, прихрамывая. Коридор с сотней одинаковых Гарри на выпуклых экранах уводил его все дальше, и чем дольше Люпин бежал, тем отчетливее он ощущал, что Сириуса нет нигде.



Когда Люпин вернулся, припадая на левую ногу, в номер, Блэк уже сидел у камина на полу, подобрав колени к подбородку и уткнувшись лицом в ладони.

– Сириус! – ахнул Люпин и упал на стул. – Сириус, мать твою, куда же ты ушел?

Услышав его, Блэк не шевельнулся. Люпин, затаив дыхание, разглядывал Блэка, который, наконец, под тяжестью его взгляда приподнял голову.

– Помнишь, Ремус, – неестественным голосом начал Блэк, – Колина Криви? Он с фотоаппаратом за Гарри бегал? Я так и не понял, откуда он взялся, но он повел меня за собой…

Лицо у Сириуса было в точности таким, каким оно было в Хогвартсе на пятом курсе, когда его понесло – он возвращался от своих случайных подружек со всех факультетов, и сытое довольное выражение было на его лице, и скука, и сожаление, и упрямая готовность продолжать. А еще там сейчас была и жалкая лихость, и вороватость, отчего Ремусу вдруг захотелось двинуть это лицо кулаком.

То ли поэтому, то ли из-за накатившей усталости Блэк отвел глаза и снова уронил голову на сцепленные на коленях руки.

– Что ты с ним сделал? – звенящим голосом спросил Люпин.

Блэк дернулся, но остался в той же позе.

– Я сделал только то, что он просил, – глухо ответил он.

– Что ты с ним сделал? – жалко повторил Люпин.

Блэк молчал, все сильнее вжимаясь в ладони.

– Это же ребенок, Сириус, – в ужасе прошептал Ремус. – Он на год младше Гарри, он же ребенок…

– Гарри уже давно не ребенок! – заорал, подняв наконец голову, Блэк. – Гарри – уже взрослый мужик! У него жена и сын, он пьет пиво по вечерам в Дырявом котле, он ходит на работу в аврорат… Скоро он будет старше нас!

– Но Криви так и не вырос! – мгновенно сорвав голос, хрипло прокричал Люпин ему в ответ. – Он умер и больше никогда не вырастет!

Блэк снова опустил голову, тяжело дыша.

– Это не ребенок, Ремус, – прошептал он, и голос его поплыл от слез. – Это не ребенок, это инкуб…

Люпин, похолодев, смотрел на Блэка.

– Он обещал еще прийти, – сказал Блэк.

– Что ему от тебя… тебе от него нужно? – сипло спросил Люпин, наклонившись к Блэку. – Что? Скажи мне, и я это сделаю, – прошептал он.

Блэк оттолкнул его и встал.

– Вон! – заорал он. – Катись отсюда вон!

Люпин, поднявшись, обернулся к нему с перекошенным лицом и замахнулся.

– Ну загрызи меня, – с ненавистью глядя в выцветшие карие глаза Люпина, прошептал Блэк. – Загрызи меня, ты, волчара…

Люпин, не выдержав, бросился на Блэка, и они, сцепившись, покатились по полу. Люпин швырнул Блэка вперед, они налетели на каминный угол, Блэк вывернулся из-под Ремуса и, схватив его за волосы, двинул лбом в ножку стола, но Люпин резко вскинул голову и ткнул Блэка в нос так, что у того из глаз полились слезы. Выпустив Люпина, Блэк торопливо размазал закапавшую из носа кровь по лицу, рывком поднял Люпина за шиворот и ударил в ухо, сбив костяшки пальцев.



Они лежали на полу, тяжело дыша. Наконец Блэк поднялся к раковине смыть кровь с лица, а потом протянул руку Люпину и поднял его.

– Прости, – сказал один из них.



Когда несколько новых засечек появилось на подоконнике, Колин Криви снова остановился в дверном проеме и поманил Блэка.

Блэк медленно приподнялся и, выпростав ногу из-под стола, сделал шаг к двери.

Люпин ухватился за брючный ремень Блэка.

– Не ходи, Сириус, – умолял он. – Не ходи!

Блэк застыл.

Колин Криви исчез за проемом. Послышался неторопливый стук каблуков по паркету.

Блэк медленно сел и опустил голову.

– Не ходи, Сириус, – вцепившись в его плечо, прошептал Люпин. – Ты сам жалеть будешь...

Блэк, дернувшись, высвободил плечо и встал у пасмурного окна.

– Ты же сам пожалеешь, Сириус, – повторил Люпин. – Что ты скажешь Джеймсу?

Окно заволокло серой мутью, и от этого казалось, будто они вместе с их комнатой плывут в молочном киселе, где нет ни верха, ни низа.

– Джеймс никогда ни о чем нас не спрашивает, – сказал Сириус.



Пол

В тот день Блэк проснулся еще затемно. Он некоторое время полежал как был – уткнувшись носом в теплую, обтянутую ветхой ночной рубашкой ремусову лопатку, потом нехотя перевернулся на левый бок и увидел камин.

В камине, в котором едва догорали угли, когда Блэк с Люпином легли спать, теперь жило холодное пламя, высокое до того, что языки лизали каминную полку. На полке лежала опрокинутая банка из-под летучего пороха, и рядом со слетевшей крышкой виднелась крохотная, еле различимая в рассветных сумерках, щепотка порошка.

Блэк встал, сослепу попытался нашарить тапки, не нашел их и неуверенно двинулся, поджимая пальцы, по ледяному полу к камину.

Провел указательным пальцем по полке, сгоняя рассыпавшийся короткой полоской летучий порох, бережно собрал крупицы в маленькую круглую горку. Обернулся к кровати, прочистил горло. Пороха хватало ровно на билет в один конец – почти что, но хватало.

Блэк стоял, уже не чувствуя ног под собой, и думал над словами, которые был готов произнести. Ни один пункт назначения не шел ему на ум – и десятки, сотни, тысячи мест, куда он был готов уйти без возврата прямо сейчас, беспорядочно бились у него в голове.

Холодный огонь бушевал у его ног в маленьком каминном окошке, куда было удобно вешать чайник, чтобы вскипятить чай, но трудно было залезть взрослому человеку.

Блэк присел на корточки, примерился к каминному портику. Гриммо, 12? Рединг, где, как ему казалось, жил Гарри? Хогвартс? Нора?

Теплые гостиные ждали его, в спальнях по соседству с гостиными чутко сопели те, кто и не чаял больше его увидеть, тысячи непрочитанных газет с новостями лежали в прихожих, низкое, влажное небо простиралось над этими домами, лил дождь и сыпал колкий снег, вставало из-за сонного горизонта солнце, шаркали по пустым улицам молочники и зеленщики, начинали говорить птицы, и все это Сириус слышал так отчетливо, что счастливо зажмурился от гомона в ушах.

Он обернулся на спрятанную в надышанной темноте кровать с безмолвным и невидимым, но лежащим там Люпином.

– Рем! – сказал Сириус хриплым шепотом, смеясь. – Рем! – И смех одолел его.

– Рем! – гаркнул он так громко, что, казалось, стены переполошились.

Люпин встрепенулся, облокотился, сел в кровати. Выдернув себя из цепкого сна, он встал, качаясь, и замер. Припадая на левую ногу («Отлежал, верно?» – подумал Блэк), он не торопясь подошел к камину.

Блэк улыбался и держал ладонь у кучки летучего пороха на полке.

– Глянь, Рем, – сказал он.

Люпин припал к каминной полке, раздувая ноздри, изучил щепоть пороха, провел пальцами над ней. Подняв глаза, он глянул на Блэка.

– Здесь только на одного, – спокойно сказал он.

Блэк перестал улыбаться.

– Здесь только на одного, – так же спокойно повторил Люпин, – только на один раз. В наш камин только один залезет – ты посмотри, даже одному там будет сложно уместиться.

Блэк стоял, перекатывая на языке сказанные Люпином слова, и уютное слово «уместиться» он пробовал дольше всего. Уместиться. Занять место. Место, чтобы выйти отсюда и увидеть людей. Только одно. Только одному.

– Что ты на меня, Рем, так смотришь? – нервно спросил Блэк и неожиданно для самого себя выругался.

– Зря ты меня разбудил, – медленно сказал Люпин и положил руку на полку рядом с кучкой пороха.

Две ладони, подрагивая, лежали на равном удалении от щепотки антрацитово поблескивающего пороха.

– Надо было тебе просто уходить, и все, – через силу проговорил Люпин.

Блэк медленно снял руку с полки и опустил ее в карман пижамной куртки.

– Ты уже однажды поверил в то, что я предатель, – сказал он, и его слова били, как бой тринадцатитонного колокола Биг Бен.

Люпин, сгорбившись, подошел к кровати и присел на продавленный матрац.

Где-то в гостинице часы отсчитали семь, и пока не отзвучал последний дребезжащий звон, Блэк и Люпин не смотрели друг на друга. Потом в сгустившейся тишине Люпин вдохнул судорожно и сказал:

– Иди, Бродяга, – и, подбадривая, улыбнулся.

– Ты иди, – отрезал Сириус. – У тебя сын. Поэтому кончай со своими реверансами и вали. И… – Он запнулся и махнул рукой.

– А как же ты? – глупо спросил Ремус.

– Ты давай думай, как же Тедди, – неожиданно зло сказал Сириус. – А я что – пропаду без тебя, что ли? Тоже мне, нянька при малолетке… Будь ты мужиком наконец, Муни.

Они поменялись местами, Люпин сел на корточки у камина, сжимая в руке горсть пороха.

– Э… Рем, – донеслось с кровати.

Люпин уткнулся лбом в каминную раму, щурясь от огня.

– А ты все-таки скажи Гарри, чтобы он меня нарисовал и повесил с другими портретами – только не с родственничками моими…Ну, он сам разберется, – сказал Сириус.

Ремус обернулся и увидел Блэка таким, каким он его встретил вечность назад на платформе 9 и 3/4 – взбудораженным, хорохорящимся мальчишкой, с которым немедленно хотелось очутиться рядом, чтобы не дать тому натворить бед или же, если эти беды все-таки случатся, оказаться там вместе с ним. Алый паровоз дал гудок и медленно тронулся, только в этот раз Сириус остался на платформе и смотрел, как мимо него проплывают, все быстрее и быстрее, окна с прижавшимися к стеклу ребятами.

– Да что это, в самом деле! – неожиданно детским голосом воскликнул Люпин.

Он выпрямился и, держа перед собой кулак с уже начинающими подмокать в вспотевшей ладони порохом, метнулся к Блэку.

– Козел ты, Сириус, и я не лучше, – сказал он. – Никуда я без тебя не уйду.

И поспешно добавил, видя, как лицо Блэка перекосилось от злости:

– И Мерлина ради, помолчи ты про себя – что я тебя, не знаю, что ли? Давай просто поговорим. С Гарри. Просто поговорим с ним. Вместе.

И Сириус эхом повторил за ним: вместе.



Они стояли на коленях, почему-то схватившись за руки, у темного камина, откуда тянуло сквозняком. Когда Ремус бросил в огонь летучий порох, пламя сожрало крупицы и сразу погасло. На каминной полке по-прежнему лежала пустая банка. За окном мало-помалу появлялась пасмурная местность.

– Опять вранье, – наконец произнес Сириус скрипучим голосом и медленно поднялся. За ним встал и Ремус, морщась от боли в коленях.



Потолок

По телевизору снова показывали Гарри, и Сириус бросил недомытую чашку, чтобы усесться перед экраном и дождаться протянутых Ремусом сушек. Гарри в этой передаче кормил маленького Джеймса, чем-то пытаясь заболтать сына – а тот заливался хохотом и не обращал внимания на ложку.

Сириус досмотрел до конца финальные титры и, налив себе чаю, подошел к окну.

– Рем, – произнес он. – Я в детях не разбираюсь… А когда он бегать начнет? Черт, не могу дождаться, чтобы Гарри презентовал сыну метлу.

Прошло несколько молчаливых секунд, прежде чем Сириус развернулся в сторону Ремуса и обнаружил, что тот сидит, сгорбившись над столом.

– Сириус, – сказал Ремус. – Как ты думаешь, сколько мы здесь с тобой сидим?

Сириус махнул головой.

– А сколько ни было бы, все наше, Рем, – ответил он. – Отдать-то некому. Зачем спросил?

Ремус пожевал нижнюю губу.

– Я знаю, – тихо начал он, – что мы тут с тобой давно. Не знаю, сколько лет или столетий… но давно.

Сириус от никуда не уходившего, несмотря на время, негодования раздул ноздри.

– А ты думал, мы изменимся? – усмехнулся он. – Что с того, что мы умерли, а, Рем? Мы же с тобой и не жили, считай. Но Гарри…

– Сириус, – крутанувшись на стуле, непривычно звонко сказал Люпин. – У нас тут время течет медленно и тяжело, оно вязкое, как мед…

– Это всё неправда, – раздельно произнес он. – Всё, всё вокруг нас неправда, и мы тоже, и нет ничего, что было бы правдой!

Все звуки внезапно кончились, будто их выключили, а цвета поблекли до неразличимости.

Ботинки Ремуса утопали в паркетной доске, дерево плавно обступало их, как размякшее масло. Угол стола стекал на пол медленными, тягучими каплями, и они с тяжелым стуком шлепались на просевший воронкой паркет. Сириус пошатнулся и схватился за подоконник, который влип в его пальцы, как глина, и пальцы тоже утратили твердость, вплавляясь в облупившуюся краску и смешиваясь с ней. Все пространство комнаты текло медленно к двери, и Ремус, который не замечал, что его ботинки до шнурков ушли в паркет, тоже тек, расползаясь в глазах Сириуса, как колдография, которую лижет огонь в камине.

– Нет, – сказал Сириус, и изображение дернулось и застыло.

– Нет, – повторил он, и изогнувшийся, словно он был из пластилина, Ремус медленно, как бы нехотя, обрел свои черты.

– Я не хочу тебя терять, – прошептал Сириус. – Я уже все потерял. Я всю жизнь терял, но тебя я не отдам. И это, мать твою, единственная правда! – крикнул он. – И плевать мне – слышишь, Рем? – плевать мне на эту программу передач! Хочешь, я этот долбанный телевизор разобью?

Он сделал шаг к телевизору, но Ремус вцепился в его рукав и повис на нем, и не пускал идти дальше. То ли в ушах, то ли во всей комнате гудела кровь, заглушая слова, которые выкрикивал Люпин с искаженным мольбой лицом, и Блэк перестал тащить его, прижал его к себе, гладил его по макушке, бормотал глупые успокоительные слова, утихомиривал сердце, которое билось под его ладонью.

В телевизоре что-то щелкнуло, и на экране зарябили, сменяя друг друга с невиданной быстротой, одни кадры за другими – и там показывали Гарри, такого, каким он был в Хогвартсе на третьем курсе.

– А ведь все было не так, – вдруг с удивлением произнес Ремус. – Не ходили мы с ним вместе в Хогсмид, и пива этого не пили… ему же нельзя было, разрешения на прогулки ему никто не подписал…

Сириус зажмурился.

Ремус схватил за спинку стул, замахнулся и со всей силы опустил его на телевизор. Лопнула линза, что-то разорвалось и оглушительно треснуло, выстрелив напоследок злыми искрами, и телевизор развалился.

Ремус отшвырнул ногой прочь осколки и сполз по ножке стола на пол. Сириус опустился рядом с ним.

– Черт, забыл, что ты сегодня дежурный, а то до завтра потерпел бы, – наконец сказал Ремус и хрипло засмеялся.

– Да ладно, – сказал лениво Сириус, пнув расплавленный кусок пластмассы. – Чего тут убирать-то.

Они сидели, привалившись друг к другу спинами, и в первый раз с тех пор, как они умерли, им всего хватало.



Вкус талого снега во рту. Подстрелен олень на бегу, мы служим мишенями вместе, и вместе лежим на снегу. Нам нужно идти. Не могу. Ты сможешь – на нашу беду, ни просьбой, ни криком, ни лестью нам не одолеть пустоту. Я помню, как будто в бреду, как я через силу бреду, но не выхожу за пределы, я замкнут в позорном кругу. Как ты, я разъят на труху, расскажешь мне, как на духу, все, что ты терял, что ты делал, и все, перед чем ты в долгу, а после – уйдем за черту, не сгладив ее прямоту, которую взять нам придется, как войско берет высоту. Прицел не сместить в темноту, мы вместе на ярком свету, и сердце и спорит, и бьется, и стонет, и тонет в поту, и плачет, и скачет, и рвется, как рвется олень на снегу. Нам нужно идти. Не могу. Я здесь, я тебе помогу, как только шагнуть нам придется. Ты сможешь, я знаю.

Смогу.



Коридор

Ремус стоял в коридоре перед открытой дверью чужого номера.

В комнате был Питер Петтигрю.

Он сидел на полу, обняв колени левой рукой и положив на них культю правой, отрезанной по локоть, и смотрел на застывшего в дверном проеме Ремуса безо всякого выражения.

Ремус резко вдохнул, осторожно выдохнул, а потом сделал шаг назад, стараясь не поворачиваться к Питеру спиной, вернулся в коридор и тихо закрыл дверь.

На двери висела латунная табличка «Питер Петтигрю».

Ремус снова потянулся к двери, но застыл с протянутой рукой, а потом повернулся и очень тихо, неслышным шагом, каким был его шаг, когда он еще был жив и превращался в волка, пошел к Сириусу. На каждой двери, мимо которой он проходил, теперь висели таблички – «Джеймс Поттер», «Северус Снейп», «Аластор Грюм», «Альбус Дамблдор», «Лили Поттер», и невнятный гудеж голосов доносился из каждого. У двери с табличкой «Нимфадора Тонкс» Ремус остановился, задержав дыхание, и резко распахнул дверь.

Комната была пустой, без мебели, без окна, и ровный слой светлой пыли покрывал пол.

Ремус аккуратно закрыл дверь и вернулся в комнату к Сириусу, который грел воду для ежевечернего чаепития. Ремус пошел к буфету доставать сушки.

– Там Питер сидит, – сообщил он Сириусу блеклым голосом.

Сириус резко обернулся, уронив прихватку, которой собирался снять чайник с огня.

– Что ты сказал?

– Направо по коридору в номере с табличкой «Питер Петтигрю» сидит Питер, – ровно произнес Ремус.

Сириус, присевший на пол подобрать прихватку, застыл в неестественной позе и смотрел куда-то в сторону двери. Потом выпрямился и стал лить кипяток в заварочный чайник. Налил, закрыл крышкой и пошел к буфету за чашками.

– Ты вроде собирался ему что-то сказать, Бродяга? – прищурившись, спросил Ремус.

Сириус поставил на стол чашки, уселся и посмотрел на Ремуса.

– Присоединяйся, Муни, и волоки свои сушки, – сказал Сириус. – Сегодня у нас молочный улун к файф-о-клоку, друг мой.

А когда Ремус открыл рот, намереваясь возразить, добавил:

– И перестань гоняться за призраками. Пусть сидит где сидит, а ты давай чай пей.



Этажи

Вскоре, в день, который поначалу ничем не отличался от всех дней – тот же серый малосильный рассвет за окном, тот же растопленный для тепла и чайника камин, те же ритуальные фразы за завтраком, – Сириус решил уходить.

– Идти нам надо отсюда, Рем, – сказал он.

– Куда идти-то? – не понял Ремус.

– Дальше, – сказал Сириус.

– Куда дальше? Там ничего нет, – ответил Ремус.

– А тут что есть? – спросил Сириус. – Тут у меня есть только ты. Но ты можешь быть у меня и там, дальше, – сказал Сириус и засмеялся. – А я могу быть у тебя там, дальше?

Ремус задумался. Наверное, «там, дальше» Сириус мог быть у него, а он мог быть у Сириуса. Он повертел чашку, разглядывая параллельные круги, похожие на годовые кольца на спиле дерева, которые оставил за собой, медленно убывая, чай. В чашке плавала распухшая сушка.

– Но из этой затеи ничего не выйдет, – сказал Ремус. – Слишком риск велик – если мы далеко уйдем, то, наверное, уже не сможем вернуться. Помнишь, когда мы друг за другом по коридору гонялись? Мы же чуть не заблудились, и если…

– А мы не собираемся возвращаться, Рем, – задыхаясь от волнения, перебил его Сириус. – Я в жизни насидеться успел, больше не хочу. А ты…

– А у меня тут Дора, – тихо сказал Люпин.

– Не-а, – ответил Сириус. – Никакой Доры у тебя здесь нет. Что я, Тонкс не знаю, что ли? Она же была хохотуньей, говорила без умолку, носилась без передышки, только пар от нее шел. А эта… Черт, Муни, она ведь не только молчит. Она же просто как неживая!

Ремус, сгорбившись, склонив голову набок, с поползшей вниз щекой смотрел в никуда и даже не возражал, что Тонкс теперь и впрямь неживая, да и не с чего ей становиться живой.

– Какая есть, – сказал он.

– Ты с этой Дорой, – сказал Сириус, неуловимым возмущением выделив имя, – ты с этой Дорой свою Тонкс забудешь.



Сюрпризом для них стал чемодан под кроватью, в котором обнаружились две мантии.

Сириус натянул синюю, которая была ему чуть коротковата, и глянул на Ремуса. Глаза его блестели, на щеках появился румянец, которого не было с тех пор, как они умерли. Ремус присвистнул.

– Надо будет почаще находить тебе обновки, – насмешливо сказал он, борясь с укусом зависти. – Вон как похорошел, прямо не узнать…

– Хорош болтать, Муни, пошли уже, – сказал весело Сириус.



Они вышли из номера, не закрыв дверь и не обернувшись, и пошли по коридору вперед. Обоим казалось, будто их подстегивает радость движения точно так же, как ветер надувает парус корабля.

Все двери по левую и правую руку были открыты, и в каждом номере на телевизионном экране Гарри вел сына по запушенной тополиным цветом аллее, а рядом семенила Джинни с незнакомым им младенцем на руках.

Сириус с Ремусом остановились ненадолго, чтобы попрощаться.



Они спускались по затянутым затхлостью лестницам и снова поднимались, не считая ступеней, поворачивали за угол, не зная, что ждет их там, задерживались у ниш, изъязвляющих бесконечные междудверья. Сидели на полу, отдыхая, стряхивали пыль с макушек и плеч. Гадали – который час? Ни одного окна с тех пор, как они оставили свой номер, они не видели и только пытались прикинуть, сменяется ли по-прежнему день ночью.



За ними увязался Питер. Молчал, смотрел в сторону, семенил заплетающимися ногами, налетал на углы.

– Не нравится мне, что он за нами тащится, – говорил Ремус.

– Брысь! – скалился на Питера Сириус.

Питер, словно не слыша, по-прежнему шуршал ногами за их спинами.

– А ну его, пусть идет, – сказал наконец Ремус.

– Пусть идет, – согласился Сириус. – Тоже, видать, надоело сидеть здесь.

Где-то через сотню, а может, и тысячу поворотов, лестниц и ниш Питер отстал.

* * *

Они вступили в коридор с невнятными портретами на стенах, и гул сотни голосов тотчас же заполнил его.

сынок, постой

вы и сейчас меня не замечаете

Рем, я так давно не могла приходить к тебе, ты забыл про меня, я соскучилась, не уходи

сколько раз ты смотрел на меня, Сириус Блэк, смотрел и хотел, смотрел и завораживал – вот, теперь я здесь, останься, тебе не на что будет жаловаться

ребята, так много времени прошло, но мы же по-прежнему вместе, да? Если нет, то я истончаюсь

профессор Люпин, вы так и не ответили на мой вопрос, почему для боггарта достаточно Ридикулуса? Мне страшно в темноте

Сириус с Ремусом шли сквозь строй портретов справа и слева от них, и голоса секли их, как палки били тех, кого в армии прогоняли через строй.

Ремус запнулся, и Сириус опустил руку ему на плечо, сжал утешительно.

Ладонью Сириус ощущал выпирающие неуверенные косточки на плече Ремуса, Ремус своими косточками – тяжелую теплую ладонь, которая стискивала его плечо и вела вперед, и оба держались друг за друга. Голоса портретов блекли, таяли и начинали звучать и крепли другие – те, для которых не нужно портретов, а нужна только память сердца. Там говорила Тонкс – не умоляющая и в слезах, она ведь никогда не умоляла и старалась не плакать – а возмущенная и требовательная, и Джеймс – не обиженный и замкнувшийся, а тормошащий и обещающий, и Лили – не отчужденная и исходящая намеками – а говорящая все начистоту; и эти голоса шли рука об руку с Сириусом и Ремусом.

Вместе с голосами рождался мир, где было все. Запах дождя и сырость снежных дней, тепло летних вечеров и резкие порывы ветра. Львы, орлы и куропатки. Рогатые олени. Большие черномастные собаки, умные волки и смешная крыса с хвостиком колечком. Его сменял другой, где не было ни львов, орлов и куропаток, ни рогатого оленя, где пес был загнанным, волк – больным, а крыса… лучше бы крысы никогда не было. А за ним поднимался новый – и что в этом мире было, ни Сириус, ни Ремус не знали, но шли к нему и почти не боялись.



А потом до них добрался давно забытый звук, который могут рождать только капли воды, которые падают сплошной стеной с неба на землю.



Out

– Слышишь, Рем? – прошептал Сириус. – Ты слышишь? Дождь идет…

Они оба резко остановились, столкнувшись плечами, и одинаковым порывистым движением потянулись вперед, раздувая ноздри и глотая запах дождя. Затем глянули друг на друга и бросились за угол.

В конце коридора было огромное, сияющее, распахнутое в зелень кустов окно, и за ним хлестал, заливая подоконник, настоящий ливень.



The end



Оставьте свой отзыв:
Имя: Пароль:
Заглавие:
На главную
Замечания и поправки отсылать Anni